На улице пели старушки. Народный ансамбль из пяти деревенских бабушек и неизбежного, как тамада на свадьбе, гармониста. Большой город выдал им штук пять зрителей. Невозможно стоять на жаре в этих вот кокошниках и сарафанах и петь никому, поэтому я сразу повела себя как на рок-концерте. Хлопала, орала. Одобрительный свист никогда не удавался, но свистнуто тоже было, хотя свистнуто средне, не спорю, да и головой вращала крайне умеренно.

Я знаю, что любая песня в любой момент может превратиться в бездну под ногами и делай что хочешь, летай или падай, — если её споют особенные люди или если услышать её в особый момент, когда получается воспринять не слухом, а всей личностью, а может, услышать в ней голос будущего. Или голос иного. «Реальности, о которых говорю я, — реальности подлинные, вездесущи, как свет и вода. Так, например, я, Грантом, учёный и врач, есть не совсем то, что думают обо мне; я — Хозиреней, человек, забывший о себе в некоторый момент, уже не подвластный памяти; ни лицо, ни вкусы мои, ни привычки не имеют решительно ничего общего с Грантомом данного типа», — эти слова остаются для меня самыми важными у Грина. Никакие другие не были настолько необходимыми и настоящими. Как я жалела, когда читала «Блистающий мир» лет в шестнадцать, что он не при мне это говорит, а при той, которая хочет не услышать, хочет это отменить. Что человек, который почти смог сказать правду, навсегда второстепенный персонаж. Что никто ничего подобного при мне не говорит и никогда не скажет, и то, что я чувствую, останется необъяснённым и неназванным. Но оказалось, тогда я просто не умела такое слышать, а говорится оно всё время.

Поющие старушки не были собой в особую минуту, они превзошли и вышли прочь, и песня их собою не была. Она сбила все «я» и «ты» внутри себя, сменила мерность и систему координат. Я знаю то место, куда она ушла, и то содержание, которым она стала. Средняя старушка, видимо, устала и пела только часть куплета, а в промежутках шевелила губами. «Любишь, не любишь — не надо, я ведь ещё молода, время наступит — полюбишь, а поздно уж будет тогда», — старые женщины в синем пели как будто бы это, а заодно и всё остальное, что есть, и дома объединились с людьми, с землёй, с камнями, с китами и деревьями, с птичьими голосами, с любимыми книгами, со всеми кораблями, поездами, которые может вместить мой мозг, с болезнями, прощаньями, кладбищами. Волна любви с волной страдания пошли друг на друга, обнялись, соединились, разбились, снова стали тем, чем мне привычно их видеть. Но пока песня не кончилась, они были более, они более были. Они не имели общего со старушками данного типа, с песнями данного типа. С жизнью данного типа.