Всё началось в девять вечера — как раз тогда, когда мне казалось, что всё кончено. Мы с Мартой приехали с Байкала. По крайней мере, головным мозгом — приехали. А вот ноги, как мне казалось, остались там, на далёких берегах. И вот мы сошли с электрички и поползли к Дому с петухом, чтобы там жить, покоясь.

Мы ещё не успели дойти до дома, как из кустов выпрыгнула Ариша. В руках она держала рисунок с синим хоботным существом. Судя по проработанности мелких деталей, ей было чем заняться, пока мы прощались с конечностями на Байкале. Ариша гордилась синим хоботным существом, предлагала нам его срочно музеефицировать, а также есть, пить и поговорить. Я же хотела есть, пить, вымыть ноги и покончить с бодрствованием или хотя бы с коммуникациями, а возможно и с собой. Мы вошли в дом, музеефицировали хоботное, сняли обувь...

— Что ж, кукушки, — мрачно сказала я, — бог послал вам полбатона и копчёного омуля. А больше он ничего не послал. Так что ешьте, пока дают. А я чаю заварю.

Заварить чай — это святое. Не заварить чай нельзя, даже если ты разлучён с конечностями и волей к жизни.

Я заварила чай, села и поднесла ко рту остатки полбатона. И тут в окне показалась голова. Глаза её блестели. Мне сначала показалось, они блестели радостью, но нет. Иным они блестели.

— Привет, — бодро сказал Илья. Его совсем не удивило, что у нас завёлся его ребёнок, у нас же его ребёнок музеефицировал хоботное и у нас же бог послал его ребёнку копчёный полбатон (ладно хоть не ядрёну бабушку).

— Привет, — сказали мы, экономя речевые усилия. — Чайку?

— Зачем чайку, пойдёмте на болото! Машину вытаскивать.

И мы пошли вытаскивать машину. Я, конечно, сразу сказала — коммунарским духом я вообще-то крепка, но на болото — только поглумиться.

Болото наше всегда впечатляло слабонервных. Только сильные духом рискуют через него ездить. Я бы даже сказала, одна штука сильного духом, которая в половине десятого вела нас верной дорогой в болото. Девочки предусмотрительно надели сапоги. Я ограничилась шлёпанцами — мне не была близка мысль что-то надевать на ноги, а тем более что-то ими делать.

Через час мы окончательно поняли, что это наш праздник. Беспонт — божество праздников и веселья — посетил нас как никогда. Комары — представьте сибирских комаров сибирским вечером на сибирском болоте — тоже праздновали. В сумерках я вижу очень плохо и часто не совсем то, что предполагается существующим, поэтому, когда над ухом у Марты просвистел комар с размахом крыльев в полметра, я списала это на «куриную слепоту», но потом, оценивая покусанность, всё-таки решила, что это был вполне реальный персонаж.

Поглумиться, кстати, не удалось. Я упустила момент, когда поглум был ещё возможен. Мы уже приближались к машине, стоявшей в болоте под тем самым углом, под которым когда-то поднимали руку салютующие пионеры, и тут Илья почувствовал, что поглум вот-вот состоится, и нанёс предупреждающий удар.

— Знаешь, раз уж ты здесь, у меня появляется надежда. Давай ты встанешь вот на это колесо и под твоим весом машина примет нормальное положение? Мне-то на колесо вставать бесполезно, а вот ты... Я верю, ты — сможешь.

Поглум застрял у меня в горле. Я покорно встала на колесо. Машина не приняла нормального положения, и это слегка поправило мою самооценку. Потом мы встали на колесо втроём — машина, естественно, не шелохнулась. Следующие три часа мы дружили с лопатами, домкратом, камнями и древесинами, а с нами дружили комары и жидкая грязь.

Время от времени я спрашивала девочек: «Показать оксюморон?» — и доставала из кармана уделанной жидкой грязью ветровки гламурный фотоаппарат с инкрустацией стразами. Если кто-то возьмётся судить об этой ночи по документальным свидетельствам, он сразу же поймёт, что возле машины работала команда супергероев: генетические мутанты с красными глазами и довольными лицами запечатлены на каждом снимке, вот только не до конца понятно, что они делают — раскапывают или закапывают. Также нельзя не выдвинуть версию, что и сами они откопались, недавно и ненадолго, короче, только мастерство фотохудожника помогло ему превратить товарищей по коммуне в эстетический объект... и не похоронить стразы на болоте.

Ближе к полночи родилось звукоподражание «чмяк». Марта уронила в грязь фонарик, стала его искать — уронила кепку, стала искать кепку — села сама. И если это не был трёхэтажный «чмяк», то я сама трёхногий носорог.

Далеко за полночь мы осознали нашу миссию и назвали себя музами, покровительницами вытаскивания из болота. Копать уже не могли потому что. Из болота тащить ночью что-то — тоже искусство. Оно нуждается в музах. Три музы, выбившись из сил, тупо стояли по колено в жидкой грязи и покровительствовали Илье, в котором ещё оставался азарт. Потом я спросила самую мелкую музу... я бы сказала, что самую беленькую, но жидкая грязь уже сделала своё дело. Я, ища путей к отступлению, не без намёка спросила самую уделанную грязью музу:

— А хочешь, я тебя домой отведу?

— Нет! Я останусь с коллективом! Кукушки же своих не бросают! — ответила Марта, и я устало прокляла свои предыдущие педагогические усилия, пропаганду коллективизма и альтруизма и концепцию простых коммунарских радостей, которые не только завели нас в болото, но и не дают оттуда отползти.

Машину мы в ту ночь так и не вытащили, хотя успели подробнейшим образом побеседовать об антропософии, о возможностях религиозного воспитания в современной школе и ещё о чём-то замечательно духовном, плохо помню, потому что шлёпанцы тонули в грязи, и я раз за разом, теряя шлёпанцы, теряла и нить. Примерно в половине первого где-то между домкратом и антропософией я оперлась на лопату, которой тыкала в грязь с не очень, мягко говоря, высоким КПД, и спросила:

— Скажи, пожалуйста, что именно изменится оттого, что мы тут копаем?

— Копая, — ответил Илья, — мы изменяем окружающую среду. Возможно, это как-то скажется и на машине.

Во втором часу ночи я увела девочек спать. Музы покинули болото. Они шли, руководствуясь фонариком, и вели под руки меня — как было сказано выше, я очень плохо вижу в темноте. Где-то на полпути фонарик стал гаснуть. Решительная Ариша выхватила его у меня из рук и сказала: «Этот фонарик — наша семейная реликвия, я всё про него знаю! Когда он гаснет, его надо трясти. Он воссияет!» — убедительно сказала Ариша. Она встряхнула фонарик. Из него в непроглядную тьму тут же выпала батарейка. «Чмяк!» — хором сказали мы втроём. Я шагнула в неизвестность... «Чмяк!» — хором сказали девочки, а я сказала нечто совсем другое. Впрочем, к тому моменту уже так взбодрилась, что, добравшись до дома, сделала даже попытку отмыть с себя и девочек жидкую грязь. Слабую — однако попытку. Кроме горячей воды и остаточной жизнедеятельности, мне нечего было предложить мирозданию.

Соседки напились и бегали по нашему участку с криками «ку-ку». А мы всё равно спали.

Илья вытащил машину без нас. Рано утром, с энной попытки. И вот тут-то и выяснилось, что вовсе не коммунарский коллективизм повлёк нас на болото. Это корысть была, неприкрытая корысть. Хотя я не уверена, что начинать надо с корысти. Может быть, надо с зоков начать. Или со станции Подкаменная? Или с текущей коммунарской диспозиции?

Не знаешь, с чего начать — начни с бобра. Начну с бобра. Бобёр попросил родителей на день рождения в сентябре устроить вечеринку по мотивам книги «Зоки и Бада». Это чудо-книга, и фанатизм Агафона вполне понятен. Непонятно, как устроить вечеринку. Конечно, Сашка сразу вспомнила о человеке, на которого работает его репутация. О том, кто так удачно похоронил старого пирата Джонни Чупа-Чупса в могиле декабриста Поджио. О том, кто вместе с ней катил по свежему снегу пятнадцатикилограммовую хэллоуинскую тыкву. О том, кто сыграл профессора Снейпа, истратив банку воска для волос на соответствие канону. О том, кто, не покладая головного мозга... Короче, не могу не прибегнуть к любимой цитате, «колоссальная дура эта была я». Конечно, Сашка вспомнила обо мне и поставила передо мной непростую задачу. И я тут же предложила ей непростое решение.

Не спрашивайте меня, что решает это решение. Конечно, оно не решает. Но почему-то захотелось снять кино про зоков. Не по книге, а, мягко выражаясь, по мотивам. Чтобы дети. Чтобы дети коммунарские. Чтобы всякая деть коммунарская полноценно провела лето, не втыкая в компьютерные игры. А я бы делала то же, что всегда — смотрела на них. В видоискатель. Камеры. Которой нет. И штатива нет. Но когда это меня останавливало? И вот мы стали думать о том, чтобы снять зоков, потому что снять-то нечем, а думать можно, не противопоказано. И мы думали.

А теперь я временно оставлю бобра в покое, потому что бобёр в это время в городе радует собою стоматолога. А стоматолог радует бобра. А мы тусуемся в Таёжном. И в процессе тусняка мы освоили приятный сердцу географический объект — озеро на станции Подкаменная. Я колыхалась на берегу, Ариша плавала на шпале (да-да, шпалы плавают) и входила в роль рыбы Пумбрии (пароль: «А ты часом не зок-рыба?», отзыв: «Как можно, Пумбрия я!»), Марта осваивала роль Жёлтого Бады (мирно пасётся в одуванчиках). Постепенно стало очевидно, что надо вывезти туда поколение ныкст целиком, сколько под руку попадётся. Ариша так хотела играть Пумбрию, что не обращала никакого внимания на отсутствие камеры и штатива. Марта паслась в одуванчиках и мечтала продолжить это в следующий раз в обществе Агаты. Агата, мы чувствовали это, тоже била копытом где-то далеко от нас, в стоматологическом кресле...

Короче, звёзды сложились так, что вскоре у меня было четыре девочки, горячо желавших плыть на шпале не абы как, а как зоки, показательно плыть на шпале, плыть актёрски. Четыре девочки у меня было — и крайне, предельно неудачное расписание электричек. Я сразу поняла, что либо мы с четырьмя девочками заедем, но не выедем, либо выедем, но не заедем. И мы сразу подумали про машину.

Так вот, на следующий день Илья повёз меня и четырёх девочек на озеро снимать кино про зоков гламурным фотоаппаратом со стразами. После того, как мы дверяжили окружающую среду болота во имя его, выбора ему никакого не оставалось.

Если вы взяли напрокат кучу девочек, есть несколько фраз, которые вам не хотелось бы услышать с заднего сидения. Например, «Мне нужно постирать носки прямо сейчас!» — эти слова отлично прозвучали в исполнении Агаши. Я по наивности ещё и уточнила, почему. «Они окровавлены!» — было мне ответом. Я побоялась продолжать диалог, потому что когда ребёнок так повышает градус каждой репликой, любопытство может дорого обойтись старшему товарищу. Впрочем, мыло в машине было. Были также цепи, сапоги и лопата. Так что Агаша при желании могла бы постирать носки, не выходя за дверь, а я могла бы посадить её в сапог, например. И обмотать цепями. Но я этого не сделала — меня отвлекла жизнь.

Золотую хитовую реплику, которую никто никогда ни при каких обстоятельствах не хотел бы услышать, везя чужих детей на озеро, минут через десять бодро выкрикнула Жирафон Сашенька:

— ...Смотрите все, Агата умерла!

Она думала, мне будет смешно. Но мне не было. Два дня назад я легла спать, а Марта с Аришей в спальниках упокоились на чердаке. И вот я слышу наверху звуки борьбы: бум! шмяк! — и отчаянный детский вопль: «А-а-а-а!» Выбегаю с колуном...

— Да это она мне массаж делает...

С другой стороны, после этого смелого заявления я уже сквозь пальцы смотрела на все эти «меня тошнит», «железная бутылка меня по голове ударила», «я не могу держать на коленях этих двух», «я вас всех ненавижу» и «это была очень плохая идея — поехать на озеро». Слушая все эти выпады, я думала «зато Агата жива» — и улыбалась лучезарнейшей из улыбок.

На озере было людно. И очень холодно. Полузатонувшая шпала дрейфовала в центре водоёма.

Я знаю, чем продолжить, но продолжу всё равно бобром. Как выяснилось много позже, Агату удалось отправить с нами в дальний путь не сразу. Она отправилась в путь только тогда, когда Сашка сказала ей, что положила в её рюкзак мини-колбасы в красивой фабричной упаковке. Колбасы грели её сердце обладанием. Поехать на озеро, владея колбасами, — именно это заставило Агашу проснуться и присоединиться к флешмобу.

К сожалению, она потеряла контроль над имуществом на промежуточной стадии, когда я перепаковывала рюкзаки. К ещё большему сожалению, я перепаковала продукты к себе. Без особого смысла, коряво, так уж вышло. А ей положила полотенце и тапочки-шлёпки. И вот, когда мы шли к машине, Агата открыла свой рюкзак и была оскорблена в лучших чувствах. Она хотела обладать колбасами, а колбасы украдены! Вместо колбас её обманом заставили нести какие-то невразумительные шлёпки!

Недолго думая, Агата выкинула из рюкзака все вещи. Вслед за ними последовал и сам рюкзак. Поэтому, когда мы высадились на озере, она уже достаточно давно ненавидела окружающий мир и хотела утешиться купанием, но вместо этого утешилась аллергией на холодную воду. Но я ещё успела пережить свою звёздную педагогическую минутку, когда она ещё до купания подбежала ко мне и спросила:

— А в чём я в воду пойду, в кроссовках, что ли?

— Зачем же, обувь есть, — и я протянула ей те самые шлёпанцы, которые она полчаса назад в таком остервенении выкидывала из рюкзака. Агаша — уникальное существо, она оценила иронию судьбы. Но только после того, как вытребовала назад колбасы.

Так вот, Агаша с её аллергией сначала сидела под полотенцами, а потом хотела утешиться продуктом. Но это было не совсем уместно, потому что к тому времени к нам пришли подкаменские дети. Сначала они подходили с вопросом «Можно мы на бронежилете поплаваем?» — надувной жилет в виду имели. А потом подошли к костру погреться. В общем, их было штук семь. И четыре исконных. Поделили скудный запас еды по-коммунарски, никто не наелся, а тут в центре композиции Агаша с колбасами, и все на них смотрят.

Вот тут-то нам и пригодился фотоаппарат со стразами. Я немедленно вошла в роль режиссёра, и мы стали снимать эпизод «Зок, отдай колбасы!». Агата просто жила в кадре. Я никогда не видела такого убедительно жадного, такого победительно обаятельно жадного зока. Ариша, владеющая кунг-фу, бежала за зоком в лес — и возвращалась без колбас, без кунг-фу и сильно покусанная. Зок же сидел в одуванчиках, владея колбасами и лелея их. Марта делала робкую, но хитрую попытку изъять колбасы — и убегала, посрамлённая.

Как раз в это время великовозрастные местные жители на другой стороне озера бросили в свой костёр покрышку. Я этого не видела, потому что стояла в уникальной позе, которую лучше подробно не описывать, служа сама себе штативом, и зычным голосом давала инструкции:

— Зок-один, лелей колбасы! Зок-два! Ты подкрадываешься! Стоп! Зок-два! Отдай себе отчёт, чем именно ты подкрадываешься! Лицом подкрадывайся, лицом!

И вот в момент, когда Агата ярко и гениально играла страстное нежелание зока расставаться с колбасами, наши декорации заволокло чёрным дымом.

— Отлично, зок! — одобрила я. — Ты прям дымишься!

— Это покрышка горит, — проинформировали меня остальные зоки.

Оттого ли, что в эпизоде фигурировала еда, или оттого, что были мы очень зажигательны, к нам спонтанно присоединились мальчик с веснушками и девочка с синими от холода губами. Это были лучшие зоки, которых я когда-либо видела. Окружив Агату, они смотрели на неё и говорили: «Зок, делись!» И в душе Агаты произошёл переворот. Она сказала:

— Слушайте, зоки! Слушайте меня все! Я знаю, чем кончится эта история. Я разделю колбасы!

И делила их, и протягивала... и отдёргивала руку, и вновь прижимала их к сердцу, прощаясь. А я только об одном просила вселенную — чтоб не кончилась батарейка в фотоаппарате со стразами.

В идеальную форму воплотила Агаша свои страдания по колбасам.

На обратном пути никто не бился о железную бутылку. Никто не хотел немедленно стирать окровавленные носки, не проклинал плохую идею поехать на озеро. Девочки пели и смеялись. Они смеялись и пели, господи, они радостно орали, и я думала — только бы не забыть, как они смеются, только бы не забыть всё это через тридцать, через сорок, через сто — лет и жизней. Память самоценна для меня. Она ни для чего, для неё всё. Всё ради неё. Ради того, чтобы сохранить эту рыжую дорогу под колёсами, сосны, смех на заднем сиденье, когда этого уже не будет. Когда этого уже нет.