Я отдаю целое состояние за месяц аренды квартиры в Стритервилле, хотя бываю там редко. Последние четыре недели почти все время я провожу в головном офисе с Фионой и примерно двадцатью другими волонтерами, или готовлю разрешения в городской мэрии Чикаго, или встречаюсь с продавцами и представителями Миллениум-парка. Вечерами мы собираемся в квартире у Фионы на пиццу с пивом или в счастливый час в «Перпл пиг».

Мы сидим в баре «Свитуотер», когда Фиона заказывает мне свой новый любимый напиток «Грант-парк физз».

– Это восхитительный коктейль из джина, имбирного сиропа, лайма, газировки и огурца. Рекомендую пить медленно.

– О боже! – произношу я между глотками. – Уже давно не пробовала такой вкуснятины.

Фиона с улыбкой обнимает меня за плечи:

– Представляешь? Мы, по сути, становимся подругами.

– Угу, не упусти только на этот раз, – заявляю я, и мы чокаемся стаканами.

– Новости есть? – спрашивает она.

Она говорит про Эр-Джея и два последних камня, которые я надеюсь получить.

– От него ничего, – отвечаю я. – Но я получила камень от его сестры Энн.

– Той самой, что, как ты думаешь…

– Ага. Ее сообщение было коротким и загадочным. Что-то вроде: «Прилагаю твой камень. Извинение от тебя принято. Это случилось один раз, давным-давно. Надеюсь, пора отпустить и забыть».

– Значит, он действительно пытался растлить ее. Всего один раз, но все же.

– Возможно. Или она имела в виду тот случай со мной.

Фиона вздыхает:

– О господи! Она ничего тебе толком не сказала. Надо спросить у нее…

Я поднимаю руку:

– Энн сказала вполне достаточно. Она меня простила. И она права. Пора отпустить и забыть.

* * *

Обещанный до семи дождь закончится в одиннадцать. Все мы сегодня руководствуемся поговорками и бабушкиными сказками. В шесть утра мы под проливным дождем отгружаем из головного офиса коробки с футболками и личными принадлежностями.

– Подай мне ту коробку, – просит моя мама Брендона, очаровательного волонтера лет двадцати. – В том фургоне найдется место.

– Конечно, ма.

Со дня ее приезда в четверг Фиона и ее волонтеры стали называть мою маму «ма». Она улыбается каждый раз, как слышит это. Воображаю, что это словцо после многих лет глухоты звучит для нее как симфония.

Облака расходятся сразу после девяти, за час до официального открытия мероприятия. Вокруг расхаживают люди в футболках с надписями: «ПРОСТИ МЕНЯ», «ОДЕРЖИМОСТЬ ПРИЗНАНИЕМ», «ПРОЩЕННЫЙ И ИСКУПИВШИЙ ВИНУ». На моей просто надпись «ПРОЩЕННЫЙ». Не могу претендовать на то, что была прощена или даже искупила вину. Сомневаюсь, что это вообще возможно. Как говорит Фиона, прощение, как любовь и сама жизнь, – штука непростая.

Сегодняшнее мероприятие, к которому мы готовились не одну неделю, занимает все мое внимание. В уголке сознания иногда возникает фантазия: вот бы появился здесь Эр-Джей! Но я отгоняю эту мысль. Отец давным-давно научил меня избегать тщетных ожиданий.

Мы с Фионой снуем между столами, от продавца к продавцу, проверяя, все ли в порядке. Но это всего лишь нервы. Все происходит на автопилоте. Моя мама занята оценкой стоимости выпечки, предложенной местными производителями.

– Шесть долларов за кусок пирога, – говорит она. – Представляешь? Не тем делом я занимаюсь.

В одиннадцать часов я вижу Дороти и всю ее свиту. Она зажата между Мэрилин и Патриком, вцепившись в их руки. Я хватаю маму за руку, и мы подбегаем к ним.

– Привет, друзья! Хочу познакомить вас с моей мамой. Мама, это мои хорошие друзья: Дороти, Мэрилин и мистер Салливан.

– Пэдди, – поправляет он меня.

Дороти протягивает маме руку:

– У вас прекрасная дочь.

– Да, это так, – соглашается мама. – А теперь извините, мне нужно продавать футболки.

Мы машем ей руками, и Мэрилин поворачивается ко мне:

– Ох, Ханна, благодаря тебе все это стало возможным.

– Нет, за это надо благодарить Дороти. Если бы не она, я бы вообще отказалась от идеи с этими камнями.

Чуть поодаль я замечаю Джексона, обнимающего за спину хорошенькую брюнетку с большим животом.

– Ханна, познакомься с моей женой Холли.

Я ощущаю легкий укол зависти. Что бы я не отдала, чтобы быть сейчас замужем и ждать ребенка! Могла бы я искренне простить Джека? Мне приятно думать, что я стала мягче, что теперь я смогла бы простить его. Но, честно говоря, Джек был, пожалуй, прав. Он не стал для меня тем единственным.

Я беру Холли за руку:

– Очень приятно познакомиться, Холли. Мои поздравления с замужеством.

Она с нескрываемым обожанием поднимает глаза на мужа:

– Повезло мне. – Она вновь поворачивается ко мне. – Я слышала, это ты дала ход целой цепочке извинений Руссо.

Я улыбаюсь, думая о Круге всепрощения – от меня к Дороти, Мэрилин, Джексону.

– Ну… на самом деле это сделала Дороти, твоя свекровь.

Джексон качает головой:

– Она так не считает. – Он треплет по плечу невысокого седовласого джентльмена. – Послушай, ты помнишь моего отца, Стивена Руссо?

– Конечно.

Я пожимаю руку бывшему мужу Дороти, который ушел от нее после операции на груди. Интересно, как относится Дороти к его присутствию здесь.

– Я рад, что папа вернул мне камень, – говорит Джек. – Когда-то я был эгоистичным парнем, считавшим, что мое счастье важнее его. Знаю, трудно в это поверить. – Он ухмыляется знакомой кривой улыбкой, которую я, похоже, позаимствовала у него.

– А я послал свой камень Дот, – заявляет мистер Руссо, поглядывая на бывшую жену. – Я был не самым внимательным мужем.

Я наблюдаю за Дороти. Она высоко держит голову, не пытаясь улыбнуться. Но ее лицо выражает покой, которого давно не было.

– Пустяки, – говорит она и быстро поворачивается ко мне. – Мы сегодня встречаемся со Стивеном Уиллисом, моим бывшим учеником, который сейчас живет в Нью-Йорке. Помнишь, Ханна?

– Да. Как могла я забыть твой блестящий план с украденным плеером? – Я поглаживаю руку Дороти. – Развлекайтесь. Я присоединюсь к вам позже. Пойду встречу Джейд у фонтана «Корона».

Пройдя футов тридцать по бетонной дорожке, я слышу, как кто-то зовет меня.

Я оборачиваюсь и вижу Джека, спешащего ко мне.

– Слушай, мама рассказала мне о том, что случилось в Мичигане и что владелец винодельни не простил тебя. Она сказала, ты любишь этого парня.

У меня ноет сердце, мне хочется исчезнуть. Я закатываю глаза, чувствуя, как горит лицо:

– Любовь? Перестань. Я почти не знаю его.

Лицо Джека смягчается.

– Все хорошо, Ханна. Ты умеешь быть нежной.

Мои глаза наполняются слезами, но я сдерживаюсь.

– Это нелепо. – Я пытаюсь рассмеяться и прячу лицо. – Прости.

– Это не мое дело, но не упусти свой шанс, Ханна. Если ты действительно любишь этого парня, борись за него. – Джек стискивает мою руку и уходит.

Голову заполняют мысли об Эр-Джее, словно охранник, которого я наняла, чтобы держать их в узде, ушел с поста. Как он там? Думает ли обо мне? Никогда не отказывайся от того, кого любишь. Разве я отказалась от Эр-Джея? Нет. Это он отказался от меня.

* * *

Джейд стоит рядом с креслом на колесах, в котором сидит ее отец. Оба с явным удовольствием разглядывают фонтан. Она указывает на гигантский водяной экран, на который проецируется цифровое изображение лица подростка. Из его рта извергается каскад воды. Отец Джейд хохочет.

– Ханнабель! – завидев меня, кричит Джейд.

Я обнимаю ее, потом наклоняюсь, чтобы обнять ее отца:

– Как вы себя чувствуете?

Он исхудал, под глазами темные круги. Но улыбается, и объятие его крепкое.

– Давно так хорошо себя не чувствовал.

– На выходных папа с братьями оторвались будь здоров! Да, папа?

Пока мистер Гидденс любуется фонтаном, я отвожу Джейд в сторону.

– Как он? И как ты?

Она улыбается, но глаза грустные.

– Он изможден, но доволен. Теперь речь идет о неделях, а не о месяцах. Не хочу его отпускать, но, если придется, я, по крайней мере, знаю, что он гордится мной.

– И всеми твоими праведными проступками. – Я сжимаю ей руку. – Как дела дома?

– На прошлой неделе Маркус подарил мне розы. В который раз попросил прощения. Клялся, что будет идеальным мужем, если я дам ему еще один шанс.

Опять эти острые углы. Затаив дыхание, я напоминаю себе, что судить не надо.

– Ладно. Это хорошо. Что ты ему сказала?

Она шлепает меня по плечу тыльной стороной ладони:

– Не надо меня уговаривать, Ханна. Что, по-твоему, я ему сказала? Сказала, чтоб проваливал. Ему никак нельзя возвращаться. У меня так: один прокол – и вылетаешь!

– Здорово! – Я хохочу и кружу ее на месте. – Иногда «мне так жаль» совсем не к месту.

Я смотрю на наручные часы. Почти полдень. Со стороны павильона Притцкера я слышу, как оркестр играет «Happy» Фаррела Уильямса.

– Он здесь? – спрашивает Джейд.

Она имеет в виду Эр-Джея. Как и я, она думает: а вдруг он приехал?

– Нет, – отвечаю я. – Он не приедет.

И в какой-то момент я начинаю в это верить. Чувствую, как на меня надвигается завеса тьмы. И в долю секунды я принимаю решение:

– Он сюда не приедет… поэтому я поеду туда, в Мичиган, на винодельню.

Джейд пронзительно кричит:

– Поезжай! Убирайся отсюда! – Когда я бросаюсь прочь, то слышу, как она кричит мне вслед: – Всего тебе наихудшего!

* * *

Когда я говорю маме о своем отъезде, она прикрывает рот рукой:

– Ах, милая, ты считаешь, это хорошая идея? Он знает, что ты здесь. Я рассказала ему об этом мероприятии, когда на прошлой неделе отвозила ему вещи Боба.

Я уязвлена. Мама боится, что меня снова унизят. Она знает, что Эр-Джей никогда меня не простит. Я заглядываю в ее глаза и вижу женщину, живущую скорее по чьей-то указке, чем по собственной воле. Единственный раз, поддавшись своему желанию, она отказалась оставить Мичиган и Боба. Если честно, не могу сказать, было ли это правильное решение.

– Хочешь поехать со мной?

Она оглядывает толпу, и я, по сути, читаю ее мысли. Мама уже много лет не уезжала из Харбор-Ков, не могла позволить себе путешествия, узнавание нового, когда отвечаешь только за себя.

– Если ты этого хочешь.

– Или же можешь остаться в квартире, а в среду вернуться на поезде домой, как и планировала.

Она оживляется:

– Ты не возражаешь?

– Конечно нет. Позвоню сегодня вечером. Если ничего не получится, приеду завтра на машине.

Она обнимает меня на прощание:

– Удачи, милая! – Мама приглаживает мои волосы. – Я всегда с тобой. Ты ведь это знаешь, да?

Я киваю. Мы прошли долгий путь со времени нашего союза матери и дочери тогда, в Чикаго, много лет назад. Изжиты гнев, взаимное осуждение и тяга к определенности. Но наши взаимоотношения не идеальны. Очевидно, что та связь матери и дочери, о которой я мечтала, так и останется мечтой. У нас не будет долгих дискуссий о политике, философии, книгах и искусстве. Нам не суждено разделить пристрастие к хорошему вину, ресторанам и фильмам. Мою маму не назовешь мудрой, проницательной женщиной, раздающей судьбоносные советы и перлы премудрости.

Вместо этого она предлагает нечто более ценное: душевную чуткость и поддержку в трудные моменты.