Последующие четыре дня я предаюсь печали. Горюю о том, что потеряла дружбу Эр-Джея, горюю об утраченных возможностях. Горюю об уходящем из жизни мужчине, который в соседней комнате борется за каждый вздох, и о женщине, сидящей рядом с ним и напевающей колыбельную песню. Горюю о двух десятках лет, проведенных вдали от мамы, и горюю о супергерое, каким считала своего отца.
Со временем я приду к пониманию того, что мы не так уж отличаемся друг от друга. Все мы – несовершенные человеческие существа, наполненные страхами и жаждущие любви, глупые люди, предпочитающие удобную определенность. Но пока я предаюсь печали.
В 4:30 утра меня будит мама:
– Его не стало.
На этот раз никаких сомнений. Боб умер.
Просто удивительно, как много узнаешь о человеке на его похоронах и сколько вопросов без ответов будет погребено вместе с ним. На поминальной службе по моему отцу два года назад я узнала, что папа мечтал стать летчиком, но так и не осуществил свою мечту, хотя почему – я не знаю. Сегодня, стоя у могилы Боба и слушая, как рассказывают о борьбе Боба его товарищи из общества «Анонимные алкоголики», я узнаю, что Боб воспитывался в приемной семье. Оказывается, он сбежал из дома в пятнадцать лет и год скитался бездомным, пока один владелец ресторана не взял его под свое крыло, предложив работу на кухне и комнату над рестораном. За шесть лет он сумел все же окончить колледж.
Что произошло в той приемной семье, из-за чего он оказался на улице? И с какими демонами он сражался в той программе «12 шагов»? С алкоголизмом, как он сам признавался, или с чем-то даже более пагубным?
Я держу маму за руку и склоняю голову, пока священник произносит заключительную молитву, прося у Бога прощения. Краем глаза я вижу профиль Эр-Джея, стоящего по другую сторону от мамы. Я закрываю глаза. Прошу, прости Боба и меня. И пожалуйста, пожалуйста, смягчи сердце Эр-Джея.
Священник осеняет себя крестным знамением, и гроб с телом Боба опускают в землю. Толпа расходится один за другим. К моей маме подходит мужчина:
– Ваш муж был хорошим человеком.
– Самым хорошим, – отвечает она. – И ему за это воздастся.
Будь здесь Дороти, она порадовалась бы. Надежда хочет, чтобы ему воздалось. Вера знает, что так и будет.
Я сжимаю мамино плечо и иду к машине, на несколько последних мгновений оставив ее наедине с любимым человеком. При этом я оказываюсь лицом к лицу с Эр-Джеем.
На нем темный костюм и белая рубашка. На миг наши взгляды встречаются. И я не замечаю в его глазах презрения, явно сквозящего неделю назад. Сейчас это скорее разочарование или тоска. Представляю себе, что он тоже горюет о том, что мы с ним потеряли.
Я вздрагиваю, почувствовав, как меня кто-то обнимает за талию, опускаю глаза и вижу Лидию. Она прячет лицо в складках моего платья, ее плечи вздрагивают.
– Привет, милая, – говорю я, целуя ее в макушку. – Все хорошо?
Она крепче прижимается ко мне:
– Я убила его.
Я отодвигаюсь от нее:
– Что ты такое говоришь?
– Я заразила его бронхитом, слишком близко была от него.
Ко мне медленно возвращаются слова ее матери: «Отойди от него!»
Я опускаюсь на корточки и обнимаю ее за плечи:
– Что ты, милая, ты не сделала дедушке ничего дурного.
Она шмыгает носом:
– Откуда ты знаешь?
– Потому что это сделала я. – Я проглатываю ком в горле. – Твой дедушка сам залез в катер, потому что я как-то катала его по озеру. На следующее утро его нашли промокшим и замерзшим. Тогда-то он и заболел, да так и не поправился.
Я вожу по земле носком туфли и докапываюсь до двух камешков. Один даю Лидии, потом беру ее за руку, и мы вместе идем к могиле.
– Но раз ты думаешь, что сделала что-то дурное, шепни об этом Камню прощения, вот так. – Я подношу камень к губам и говорю: – Прости меня, Боб.
Она насмешливо смотрит на камень у себя в руке, но все же подносит его к губам:
– Прости, что заразила тебя бронхитом, дедушка. Но может быть, это в самом деле была Ханна, которая катала тебя на лодке по озеру, и все такое.
Я улыбаюсь:
– Хорошо, а теперь на счет три бросаем камешки в могилу, и дедушка узнает, что мы просим у него прощения. Раз-два-три.
Ее камень падает на гроб. Мой рядом с ним.
– Надеюсь, у нас получилось, – говорит Лидия.
– Надежда – это для слабаков, – заявляю я, беря девочку за руку. – У тебя должна быть вера.
На узкой кладбищенской аллее остаются две машины – мамин «шевроле» и пикап Эр-Джея. Они припаркованы в тридцати ярдах один от другого. Начинается мелкий моросящий дождь. Мы с мамой рука об руку идем под клетчатым зонтом. Рядом с нами, раскинув руки в стороны, кругами носится Лидия. Она то ли не замечает дождика, то ли наслаждается им. Я оборачиваюсь. Эр-Джей идет рядом с Энн. Она склоняет к нему голову, – видимо, они ведут серьезный разговор. Мне нужно что-то ему сказать. Возможно, я вижу его в последний раз.
Мы уже почти у машины, когда мама останавливается:
– Залезай, милая. Машина открыта. Хочу пригласить детей заглянуть к нам.
Я передаю ей зонтик и смотрю, как она устало подходит к пасынку и падчерице, двум взрослым, которых она никогда толком не знала. Я уже поняла, что они не пойдут к ней домой. И не она тому причиной, а я.
Минуту спустя она возвращается ко мне с нахмуренным лицом, выражение которого подтверждает мою правоту.
Я стою под дождем, глядя, как Эр-Джей все больше удаляется от меня. У меня разрывается сердце. Это мой последний шанс. Надо что-то ему сказать. Но что? Мне жаль? Я до сих пор не знаю, что именно произошло тем вечером? Я учусь жить в неопределенности, а ты?
Вот они доходят до пикапа. Лидия подбегает и запрыгивает на заднее сиденье. Энн забирается на пассажирское сиденье рядом с водителем. Эр-Джей берется за ручку двери. Но вместо того, чтобы открыть дверь, он оборачивается. Сквозь дымку дождя он встречается со мной взглядом, словно почувствовав, что я наблюдаю за ним.
У меня ёкает сердце. Он поднимает голову – простой нейтральный жест узнавания. Но для меня это не простой жест. Это крошечная искра оптимизма. Я отпускаю мамину руку и поднимаю свою.
Я медленно иду к нему, страшась его бегства, если я затороплюсь. Мой каблук застревает в траве, и я едва не падаю. Куда подевались остатки грации? Пытаясь сохранить равновесие и боясь упустить его, я поспешно семеню к нему.
Стою перед ним. С волос и ресниц капают дождинки.
– Мне так жаль, – тяжело дыша, говорю я. – Пожалуйста, верь мне!
Протянув руку, он дотрагивается до моего плеча:
– Я верю. Береги себя.
Он поворачивается к пикапу. И снова я смотрю, как Эр-Джей садится в автомобиль и уезжает.
Следующие полторы недели мы с мамой освобождаем шкафы и ящики Боба. Она оставляет себе его халат, фланелевую рубашку и три свитера. И не хочет расставаться с его набором для бритья и щеткой для волос.
– Мой муж умер две недели назад, – говорит она, заклеивая скотчем картонную коробку. – А Боба нет уже пять лет.
Она откладывает в сторону две небольшие кучки памятных вещиц для Энн и Эр-Джея:
– Упакую вещи для Энн и отошлю ей. Я подумала, может, Джуниор захочет сам приехать за…
– Нет, мама. Он не приедет сюда, пока я не уеду.
– Тогда давай мы вдвоем отвезем эти вещи на винодельню. Я никогда там не была. Когда Джуниор вернулся домой, Боб уже был далеко отсюда.
– Он не захочет меня видеть.
Меня вдруг поражает, что мужчина, не желающий меня видеть, на самом деле единственный, кто видел. Он видел мое лицо без косметики, видел неловкую девушку с мокрыми волосами и в рваном платье. Он знает о грубой девочке-подростке, возомнившей себя всезнайкой. Эр-Джей знает все мои неприглядные стороны, которые я пыталась скрыть. И вопреки сказочной версии Фионы о прощении, он не в состоянии любить что-то неприглядное.
К третьей неделе становится очевидно, что мама восстановила силы и может остаться одна. Очевидно также, что я не дождусь вестей от Эр-Джея. Пока не передумала, я рассказываю ей о своих планах.
В первый понедельник июля я загружаю свой чемодан в багажник машины, вновь поражаясь почти невидимому следу, который в последнее время оставляю на земле. Я продолжаю каждый день разговаривать по телефону с Дороти и Джейд, но у меня нет ни работы, ни друга или мужа, ни ребенка, которого можно поцеловать на прощание или о котором можно заботиться. Это освобождает и ужасает одновременно, если подумать, как легко я могу исчезнуть. Я вставляю ключ зажигания и пристегиваюсь ремнем безопасности, надеюсь, что дорога поможет унять мою боль.
– Будь осторожна, – говорит мама, наклоняясь и целуя меня в щеку. – Позвони, когда доберешься до места.
– Ты точно уверена, что не хочешь поехать со мной?
Она кивает:
– Мне здесь нравится. Ты ведь знаешь.
Я вынимаю из сумки кулон с бриллиантами и сапфиром и протягиваю ей:
– Он твой. – Я засовываю платиновую цепочку ей в руку.
Она смотрит на сверкающие камни, и я замечаю на ее лице проблеск узнавания.
– Я… не могу это принять.
– Конечно можешь. Я сделала оценку. Это лишь часть того, что ты заслуживаешь.
Я уезжаю, представляя себе, как она с тяжелым сердцем входит в пустой дом. Обнаружив бумаги на кухонной столешнице, она подумает, что я их забыла. Воображаю себе, как она долго разглядывает официальную оценку и, увидев цифры, прикрывает рот рукой. А потом она распечатает мое письмо и узнает о деньгах, которые я перевела на ее счет. И наконец она получит постановление от моего отца, которое должна была получить двадцать лет назад.
Выехав на автостраду I-94, я включаю радио. Из динамиков несется звучный голос Джона Ледженда, исполняющего пронизанную сладкой горечью балладу, совершенно не сочетающуюся с сияющим июльским днем. Я пытаюсь сосредоточиться на безоблачном голубом небе впереди, а не на разрывающей сердце песне, которая напоминает мне об Эр-Джее. Неужели я действительно думала, что он позвонит после всех бед, которые я навлекла на его семью?
Сдерживая слезы, я переключаюсь на другую станцию. Терри Гросс берет интервью у молодого писателя. Я нажимаю на клавишу круиз-контроля и еду в потоке машин, слушая успокаивающий голос Терри, чувствуя монотонное гудение дорожного полотна под колесами автомобиля. Сколько же времени прошло с тех пор, как я путешествовала по дорогам?
С улыбкой вспоминаю тот раз, когда мы с Джулией проехали на моей старой «хонде» от Лос-Анджелеса до Нового Орлеана. За то трехдневное путешествие мы преодолели почти две тысячи миль. Я хмурюсь, пытаясь вспомнить, почему со мной не поехал папа. Он сказал тогда: «С тобой поедет Джулия. Ей все равно нечего делать». Неужели это было правдой? Сейчас эти слова кажутся весьма грубыми.
Я представляю себе Джулию. Она подпевает Бону Джови, и конский хвост из ее светлых волос подпрыгивает в такт музыке. Отдавал ли папа ей должное? Осознавал ли он, насколько она была ему предана даже после его смерти?
Мысленно я решаю, что пришлю ей Камень прощения. Я знаю Джулию, и те припрятанные ею письма должны тяжелым грузом лежать на ее совести. Она должна узнать, что я тоже старалась защитить отца любой ценой, включая свою честность.
Улицы Чикаго кипят энергией и летней жарой. Только к четырем часам я нахожу старое кирпичное здание на Мэдисон-стрит. Поднимаюсь на лифте на третий этаж, иду по узкому коридору в поисках офиса 319. Сделанная от руки вывеска на двери сообщает, что я на месте.
ГОЛОВНОЙ ОФИС КОНФЕРЕНЦИИ ПО КАМНЯМ ПРОЩЕНИЯ
Через стеклянную дверь я заглядываю в просторную комнату, напоминающую огромный улей с роящимися пчелами. И вот она, пчелиная матка, восседает за письменным столом, уставившись в экран компьютера и прижимая к уху телефон. Я открываю дверь.
Она не замечает меня, пока я не встаю прямо перед ней. Она поднимает глаза, и в них вспыхивает страх. Я понимаю, что бремя ее вины, которое мне предстоит снять, все еще давит на нее.
Я кладу камень на ее стол:
– Это тебе.
Фиона поднимается и подходит ко мне. Мы стоим напротив друг друга, как два смущенных подростка.
– Ты всецело и полностью прощена. На этот раз я говорю серьезно.
– Но я сломала тебе жизнь. – Ее ответ наполовину утвердительный, наполовину вопросительный.
– Мою прежнюю жизнь, – отвечаю я. – И может быть, оно к лучшему. – Отступив назад, я оглядываю комнату. – Нужна дополнительная пара рук?