В среду утром я босиком замешиваю тесто на кухне, когда слышу сигнал домофона. Вытираю руки. Кто мог прийти с визитом утром рабочего дня? Я считала себя единственной безработной в Новом Орлеане.

Я нажимаю на кнопку домофона:

– Да?

– Ханна, это Фиона. Можно мне подняться?

Я пялюсь на домофон, словно меня пытаются надуть.

– Фиона Ноулз? – спрашиваю я.

– Скольких Фион ты знаешь?

Не могу не улыбнуться ее остроумному ответу. Еще раз нажимаю на кнопку домофона, после чего проворно убираю в кухонную раковину груду мерных чашек и ложек. Что она здесь делает? Очередное книжное мероприятие? И откуда она узнала мой адрес?

– Разве ты не должна быть в поездке? – спрашиваю я, когда она выходит из лифта. Больше похоже на обвинение, и я добавляю: – Просто не ожидала увидеть тебя здесь, вот и все.

– Вчера вечером был Нашвилл. Сегодня я должна быть в Мемфисе, в книжном магазине. Отменила встречу и прилетела сюда. – Она входит в квартиру и, отводя взгляд, оглядывает прихожую. Нервничает, как и я. – Ведь ты права, Ханна. Иногда недостаточно бывает сказать: «Мне жаль».

Она вернулась сюда из-за меня? Ее издателю придется оплачивать счета. Пожав плечами, я веду ее на кухню:

– Послушай, не бери в голову. В тот вечер я была не в духе.

– Нет. Ты была права. Я должна лично перед тобой извиниться. И мне нужно знать, каким образом я разрушила твою семью.

Я заглядываю в кофейник. Он заполнен до половины.

– Кофе?

– Гм… конечно. Если это несложно. И если у тебя есть время.

– Время – единственное, что у меня есть. – Я достаю из шкафа две кружки. – Как я упоминала в своем послании, я сейчас без работы.

Наливаю кофе в кружки, и мы переходим в гостиную. Садимся по краям дивана, и Фиона без лишних слов переходит к делу. Может, хочет успеть вернуться в Мемфис на вечернюю встречу с читателями.

– Во-первых, хотя этого недостаточно, но хочу сказать, что я очень сожалею обо всем случившемся с тобой.

Я беру в руку дымящуюся кружку:

– Как бы то ни было, никто ведь не приставлял к моему виску пистолет. Я сделала это признание по доброй воле.

– Я считаю, ты совершила смелый поступок.

– Угу… Так считаешь ты и, может, еще пара людей. Весь город окрестил меня лицемеркой.

– Как бы мне хотелось помочь тебе. Мне ужасно стыдно!

– Почему ты тогда ненавидела меня? – Эти слова сами собой срываются с моих уст, по прошествии всех этих лет неуверенный в себе подросток по-прежнему ждет ответа.

– У меня не было ненависти к тебе, Ханна.

– Ты каждый день потешалась надо мной. Над тем, как я говорю, как одеваюсь, над нашей бедностью. Каждый чертов день! – Я стискиваю зубы; она не увидит моих слез. – Пока в один прекрасный день ты не решила, что я не стою твоего времени. И тогда я стала невидимкой. Не только для тебя, но и для всех твоих друзей. Это было еще хуже – одной обедать, одной идти в класс. Я часто притворялась больной, чтобы только не идти в школу. Я помню, как сидела в тесной приемной, а мама рассказывала миссис Кристиан, что у меня каждое утро болит живот. Она не могла понять, почему я ненавижу школу. Я боялась сказать ей про тебя. Ты уничтожила бы меня.

Фиона прячет лицо в ладонях и качает головой:

– Мне очень жаль.

Мне пора остановиться, но я не могу:

– После серьезной беседы мама и миссис Кристиан немного поболтали. Мама сказала, что хочет реконструировать нашу кухню.

Я представляю себе, как обе женщины тараторят в коридоре школы, пока я вожусь с замком шкафчика, мечтая, чтобы мама поскорее ушла.

– Миссис Кристиан порекомендовала маме рабочего-строителя Боба Уоллеса, по совместительству учителя труда в средней школе.

Фиона вскидывает голову:

– Да брось ты! Это тот мужчина, за которого она вышла замуж?

– Верно. Если бы не ты, моя мама не познакомилась бы с Бобом.

Пока я изрыгаю эти слова, в моей голове вырисовывается смутная картина. Мама, глядя на Боба полными любви глазами и улыбаясь, подносит к его рту полную вилку спагетти. Я прогоняю этот образ, потому что в данный момент нужно бы злиться на Фиону, а не быть ей благодарной.

– Попробую объясниться, – говорит Фиона. – Могу рассказать милую сказочку о девочке, живущей в постоянной тревоге, потому что она никак не оправдывала ожиданий матери. – Ее лицо покрывается красными пятнами, и мне приходится сдерживаться, чтобы не дотронуться до ее руки, успокоить ее. – Но я сжалюсь над тобой. Короче говоря, я затаила злобу на весь мир. Я обижала людей. А тот, кто обижает других, сам бывает обижен.

Я сглатываю ком в горле:

– Кто мог знать, что ты была такой же жалкой, как я?

– Мы причиняем зло, когда пытаемся скрыть нашу боль. Но эта боль в той или иной форме всегда выйдет наружу.

Я натянуто улыбаюсь:

– Твоя была больше похожа на струйный распылитель.

Уголки губ Фионы ползут вверх.

– Нет, это был долбаный гейзер.

– Ну вот.

Она вскидывает руки вверх:

– Даже теперь, придумав эту причудливую штуку с Камнями прощения, я чувствую себя шарлатанкой. Зачастую я сама не понимаю, о чем говорю, черт возьми!

– Конечно понимаешь, – смеюсь я. – Ты гуру прощения. Ты написала книгу.

– Да, верно. Но у меня нет определенного плана. Если честно, я просто девочка, которая стоит перед аудиторией, надеясь на прощение. Обыкновенный человек, как многие другие, который хочет быть любимым.

Я чувствую, как у меня начинает щипать в глазах, и качаю головой:

– Не эти ли слова говорит Джулия Робертс Хью Гранту в финале «Ноттинг-Хилла»?

Она улыбается:

– Я говорила тебе, что была обманщицей.

* * *

Минуло два дня с парада в День памяти, и маленькие американские флаги продолжают обрамлять дорожки «Гарден-Хоума». Я вхожу в здание, с удивлением обнаружив Дороти за пустым столом в обеденном зале. Ланч подадут только через полчаса. Кто-то повязал ей вокруг шеи в качестве нагрудника махровое кухонное полотенце. Мне хочется сорвать с нее эту тряпку, напомнить персоналу, что у этой женщины есть чувство собственного достоинства, но потом я понимаю, что сиделка прикрыла ее одежду, чтобы Дороти не испачкалась.

Подойдя к столу, я достаю из сумки ломоть хлеба.

– Чую хлеб Ханны, – говорит она.

Сегодня голос у нее более бодрый. Может быть, время творит свою магию. Или Дороти получила весточку от Мэрилин.

– Доброе утро, Дороти.

Наклоняюсь, чтобы обнять ее. Аромат духов «Шанель», ее тонкие руки, обнимающие меня за шею, вызывают во мне сентиментальные чувства. Или, возможно, дело в том, что на следующей неделе я уезжаю. Какова бы ни была причина, этим утром я обнимаю ее крепче обычного. Словно чувствуя мой эмоциональный настрой, она поглаживает меня по спине:

– Все в порядке, Ханна Мария? Садись и рассказывай.

Я пододвигаю стул и рассказываю ей о визите Фионы.

– Меня поразило, что она проделала такой путь, чтобы только извиниться.

– Чудесно. И тебе стало лучше?

– Да. Но присяжные вышли из зала суда, чтобы принять решение по вопросу избавления от стыда – нужно это или нет. К примеру, мы с тобой. Вернется ли наша жизнь к норме?

– Дорогая, разве не знаешь? Признание освободило нас. Но в следующий раз необходимо быть более осторожным, когда обнажаешь эти хрупкие кусочки сердца. Открываться стоит лишь тем людям, которые не воспользуются нашей слабостью.

Она права. Клаудия Кэмпбелл явно не подходит для роли конфидента. Да и от Майкла напрасно я ждала сочувствия.

– Я рада, что ты настроена оптимистически.

– Да. Теперь у нас все есть. – Дороти дотрагивается до моего плеча. – Наконец мы обрели себя.

На минуту я задумываюсь:

– Да? Будем надеяться, что этого достаточно. Расскажи, что у тебя нового? Как там Патрик?

– Отлично. – Она достает из кармана письмо и протягивает мне.

Я с улыбкой спрашиваю:

– Он написал тебе любовное письмо?

– Оно не от Пэдди. Это ответ на мои камни.

Ее простила Мэрилин! Потрясающе! Но потом я вижу обратный адрес:

– Нью-Йорк?

– Давай прочти. Вслух, пожалуйста. Хочу снова его услышать.

Я разворачиваю письмо.

Дорогая миссис Руссо, я с удивлением получил Ваше письмо с извинениями. Как видите, я возвращаю Вам камень, но хочу, чтобы Вы знали: в Вашем извинении не было никакой необходимости. Я искренне сожалею, что Вы считали себя виноватой передо мной после того происшествия в классе.

Я действительно не вернулся больше в старшую школу Уолтера Коэна. Вы наверняка думали, что подвели меня. Но на самом деле все эти годы я считал Вас своей спасительницей. Эта фраза может показаться Вам избитой, но в тот июньский день я вошел в Ваш класс проблемным пареньком, а вышел мужчиной. И более того, мужчиной, который мне в целом нравился.

Хорошо помню то утро. Вы подозвали меня к учительскому столу, чтобы показать мои оценки. Ничего, кроме отметок о «неполном курсе». В том семестре я не выполнил ни одного задания. Вы очень мягко пытались объяснить мне, что Вам ничего не остается, как не допустить меня к экзаменам.

Это не стало для меня полной неожиданностью. Весь семестр Вы не оставляли меня в покое. Не помню, сколько раз Вы звонили мне домой, а однажды даже появились на пороге моего дома. Вы упрашивали меня посещать школу, увещевали мою мать. У меня не было сдано к экзаменам шесть зачетов, а это означало, что в том семестре мне предстояло сдать зачеты по всем предметам. И Вы упорно стремились помочь мне сдать их. И не только Ваш зачет по английскому языку. Вы переговорили обо мне с другими учителями. Но я находил миллион отговорок, причем некоторые из них были даже правомерными. Но главное, Вы не могли поставить зачет ученику, появлявшемуся на занятиях в лучшем случае раз в неделю.

Так что да – мы оба помним тот день. Но я не уверен, что Вы помните остальную часть этого урока.

Перед началом урока Вы попросили Роджера Фарриса убрать свой плеер. Тот с ворчанием засунул плеер в парту. Прошла половина урока, и Роджер объявил, что его плеер пропал, закатив истерику и говоря, что кто-то его украл. Ребята начали показывать пальцами. Кто-то предложил, чтобы Вы обыскали нас, но Вы даже и слышать об этом не хотели.

Вы очень спокойно объяснили классу, что кто-то совершил ошибку. Вы говорили о том, что один из находящихся в комнате людей испытывает серьезные сожаления и очень хочет исправить свою ошибку. Потом Вы подошли к Вашему маленькому кабинету из бетонного блока, примыкающему к классной комнате, и выключили там свет. Вы объявили, что каждый ученик проведет в этом темном помещении двадцать секунд. Мы должны были взять с собой рюкзаки и портфели. Вы были уверены, что тот, кто взял плеер, оставит его в кабинете.

Мы все принялись ворчать и ныть. Какая чушь – заставлять каждого почувствовать себя вором! Все знали, что это сделал Стивен Уиллис, парень из бедной семьи, баловавшийся травкой. Удивительно, что он оказался в школе в тот день. Чаще всего он прогуливал занятия.

Почему бы просто не припереть его к стене, обыскать рюкзак, избавив остальных от неприятной процедуры? Уж если плеер у него, он ни за что не отдаст игрушку Роджера. Мы пытались убедить Вас, что люди так не делают, говорили, что Вы наивная.

Но Вы стояли на своем. Вы говорили, что мы все по натуре хорошие. Что человек, «случайно» взявший плеер, мучается сейчас, желая, чтобы все было по-старому.

И мы неохотно подчинились Вам. Один за другим входили мы в темноту Вашего кабинета. Отсчет времени вела Джина Блюмлейн, стуча в дверь, когда проходило двадцать секунд. К концу урока все мы побывали в темном кабинете отведенное каждому время.

А потом наступил момент истины. Мы столпились у двери, когда Вы входили в кабинет. Нам, так же как и Вам, не терпелось увидеть результаты Вашего эксперимента. Вы включили свет. Мы сразу его увидели. На полу, у книжного шкафа, лежал плеер Роджера Фарриса.

Класс был в восторге. Мы разразились радостными воплями, обмениваясь хлопками ладонями. Весь класс ушел домой, чувствуя, как здорово добавляет оптимизма проявление человечности.

А я? Это происшествие изменило мою жизнь. Видите ли, как все и подозревали, плеер взял я. Класс был прав: я не собирался его возвращать. Мне очень хотелось иметь плеер, но мой старик потерял работу. И вообще Роджер был придурком. Какое мне было до всего этого дело?

Но Ваша искренняя вера в мою доброту изменила мой взгляд на многие вещи. Когда я положил этот плеер рядом со шкафом и вышел из кабинета, у меня было ощущение, что я сбросил старую кожу. И вместе с тем исчезло чувство того, что меня всю жизнь вводили в заблуждение и что весь мир передо мной в долгу. Впервые в жизни я почувствовал, что чего-то стою.

Так что, видите, миссис Руссо, Вам не было нужды извиняться. Я бросил школу и отправился прямо в Центр обучения взрослых. Через шесть недель я получил аттестат зрелости. Мысль о том, что я могу быть хорошим человеком, что Вы поверили в меня, полностью изменила мой взгляд на жизнь. Парень, родители которого скверно с ним обращались, который обвинял весь мир в своей поганой жизни, начал контролировать ситуацию. Я хотел доказать себе, что Вы не ошиблись во мне. Тот урок, который Вы мне преподали в мой последний день в школе, послужил катализатором для всех моих последующих поступков.

Хочу, чтобы Вы знали о моей неиссякаемой благодарности за то, что разглядели во мне доброе начало и позволили совершать поступки, руководствуясь им.

Искренне Ваш,

Рукавом рубашки я тру глаза и поворачиваюсь к Дороти:

– Можешь гордиться.

– Зажжена еще одна свеча, – говорит она, смахивая с глаз махровым нагрудником слезу.

Вместо каждой погашенной свечи мы зажигаем новую. Сколько проб и ошибок несет в себе этот человеческий опыт! Испытываемые нами чувства стыда и вины смягчаются моментами прощения и смирения. В конце пути мы можем лишь надеяться, что излучаемый нами свет затмит созданную нами тьму.

Я сжимаю руку Дороти:

– Ты потрясающая женщина!

– Согласна.

Обернувшись, я вижу стоящую за моей спиной Мэрилин. Я не заметила даже, когда она подошла. Глаза Дороти распахиваются.

– Это ты, Мэри?

Мэрилин кивает:

– Да. – Наклонившись, она целует подругу в лоб. – И к твоему сведению, Дотти, этой комнате не нужно быть светлее. Ее всегда затоплял свет.

* * *

К часу дня я возвращаюсь домой в приподнятом настроении после примирения подруг. К тому же в почтовом ящике нахожу письмо от Эр-Джея. Трясущимися руками я вскрываю конверт.

Дорогая Ханна, спасибо за письмо. Я уже и не надеялся, что получу от тебя весточку. Нет нужды извиняться. Неудивительно, что у такой яркой женщины, как ты, сложились серьезные отношения с мужчиной. Уважаю твою правдивость и прямоту.

Уставившись на слова «серьезные отношения», я меряю шагами кухню. У меня больше нет серьезных отношений. Теперь я могу увидеться с тобой, не испытывая чувства вины!

Пожалуйста, заглядывай ко мне, когда в следующий раз приедешь в «Варежку» – с мамой, или без мамы, или с бойфрендом. Обещаю, что на этот раз буду вести себя по-джентльменски. И напоминаю: когда устанешь от нынешней ситуации, я претендую на верхнюю строчку в твоей танцевальной карточке.

Я прислоняюсь к холодильнику и перечитываю письмо. Очевидно, Эр-Джей очарован той женщиной, что он видит во мне. Я не рассказывала ему правду о своем прошлом, да и зачем бы, учитывая ужасные последствия того происшествия в юности? Как и все прочие, он ужаснулся бы, узнав, какой я тогда была.

Мне очень хочется увидеть его, но смогу ли я снова притворяться? Смогу ли снова вступить в поверхностные отношения наподобие тех, что у меня были с Майклом или Джеком? Или я снова попытаюсь загнать старых демонов подальше? Я вспоминаю слова Джека при нашем расставании: «Неудивительно, что ты так легко отпустила меня, Ханна. Суть в том, что ты вообще не впускала меня».

Нет, не могу.

Я буквально подскакиваю к письменному столу. Хватаю ручку и лист почтовой бумаги.

Дорогой Эр-Джей, моя танцевальная карточка пуста.

С любовью,