В моем автомобиле полный бак бензина. На прошлой неделе, после совместного обеда с Мэрилин и Дороти, я поменяла в машине масло. У передней дверцы стоят два чемодана. Меня ожидает дорожная сумка, набитая энергетическими батончиками, орехами, водой и фруктами. Я готова завтра с утра отправиться в Мичиган. В два часа ночи мой крепкий сон нарушает телефонный звонок.
– Боба нет, Ханна!
Господи, Боб умер! Я свешиваю ноги с края кровати:
– Мне так жаль, мама. Что произошло?
– Я встала, чтобы пойти в ванную. Его не было в кровати. В доме его тоже нет. Он пропал, Ханна. Я искала его на улице и во дворе, но не смогла нигде найти!
Я перевожу дух. Он не умер. Это хорошо, говорю я себе. Но в сознание поневоле закрадывается мысль о том, что после смерти Боба у мамы начнется новая жизнь, хотя я понимаю, что она думает по-другому.
Она говорит так быстро, что я не все могу разобрать:
– Не могу его найти. Искала повсюду.
– Успокойся, мамочка! С ним все в порядке.
Но сама я в это не верю. У Боба нет навыков для выживания. А учитывая близость к их дому леса, озера… Учитывая низкие ночные температуры…
– Я скоро приеду. Вызови полицию. Обещаю, мы найдем его.
Она с облегчением выдыхает:
– Слава богу, что ты приедешь!
Наконец-то дочь в трудное время, когда ей так не хватает ее мужа, будет с ней рядом.
Каждые полчаса я звоню маме, но попадаю на автоответчик. Когда я примерно в десяти милях от Мемфиса, она снимает трубку:
– Полиция нашла Боба на дне его катера. Лежал, свернувшись калачиком.
Катер. Старый рыбацкий катер, о котором я напомнила ему в прошлом месяце. Наверное, в тот день, когда мы с Бобом отправились на катере на озеро, в его памяти что-то щелкнуло. Господи, даже мои добрые намерения выходят боком!
– О-о, мама, мне жаль. Как он себя чувствует?
– Страдает от переохлаждения. Он лежал в трех дюймах от холодной воды. Приехали парамедики. Хотели забрать его в Мансон для обследования. Но ему и так много досталось. Я накормила его горячей кашей и уложила в постель.
– Я должна приехать к семи вечера.
– Приготовлю обед.
– Нет, не стоит. Что-нибудь перехвачу по дороге.
– Я настаиваю. И знаешь, Ханна?
– Что?
– Спасибо тебе. Не представляешь, какое ты для меня утешение.
Всю дорогу до Мичигана я думаю об этом. Возможно, я дура, не извлекшая уроков после всего, что потеряла. Мысль об этом ужасает меня, но я должна это сделать. Даже и думать нечего. Мне предстоит попросить прощения еще у двух человек – на этот раз у сына и дочери Боба, – пока еще не поздно.
Я не была знакома с Энн и Бобом Джуниором. Когда их отец стал жить с моей матерью, они были взрослыми. Не представляю, как они узнали о моем обвинении. Но они знают. Мама говорит, что они с Бобом очень мало общаются с Энн и Джуниором. Могу лишь предполагать, что в их отчуждении виновата я. Наша старая соседка миссис Джейкобс разнесла сплетню по школьному округу, и люди наверняка судачили. Бывшая Боба, должно быть, знала. Неужели она не постеснялась рассказать своим детям? Очевидно, да.
Я смотрю вдаль на бесконечный поток машин на автостраде I-57. Энн, старшей из двух, должно быть около пятидесяти. Она не намного моложе моей мамы. Летом 1993-го она была уже замужем и жила в Висконсине. Полагаю, сын Боба учился тогда в колледже.
Они приедут одни или вместе с родными? Не знаю, что хуже – столкнуться с их возмущением, когда их мало или когда много.
У меня сводит живот. Я прибавляю громкость айпода. Поет группа Lifehouse: «Я почти ушел, и я в пути…» Песня словно пародирует историю моего путешествия. Я почти на месте. Осталось принести еще несколько извинений. Я проделала долгий путь, но не добралась до цели. Я сняла капюшон с моего плаща тьмы, но воротник продолжает меня душить.
Я прислоняюсь затылком к подголовнику. Как я смогу посмотреть каждому из них в лицо? Скажи мне кто-нибудь, что они ложно обвиняли моего отца в сексуальных домогательствах, я стала бы презирать их, возможно, сильнее отца. И никакое извинение, пусть даже весьма искреннее, не поможет наверстать упущенное время.
Можно подсластить свое обвинение, придумать отговорки, попытаться объяснить, что я была всего лишь девчонкой, ухватившейся за глупую фантазию о возможном примирении моих родителей. Могу даже рассказать им правду: я по сей день не уверена, что тогдашнее прикосновение было случайным. Но это кажется мне неискренним, словно я отгораживаюсь от них. Нет, раз уж я намерена это сделать, то признаю свою вину на сто процентов, не на пятьдесят или даже не на девяносто девять. Иду ва-банк.
Когда я въезжаю на подъездную дорожку, солнце как раз садится в озеро. Выключаю зажигание и вижу маму, стоящую на ступенях крыльца, словно она ждет меня весь день. Не знай я правды, то подумала бы, что это она больна Альцгеймером. Волосы у нее завязаны в растрепанный конский хвост, на глазах старомодные очки, великоватые для ее худого лица. Кофта расстегнута, под ней выцветшие спортивные штаны и футболка. С расстояния она напоминает двенадцатилетнюю девочку.
Сейчас я припоминаю все те реплики людей, которые принимали нас за сестер. Меня пронзает неожиданная мысль. Может, Боба привлекал несколько детский вид моей мамы?
Я подбегаю к ней:
– Мамочка!
Она поднимает глаза, словно испугавшись от неожиданности:
– Ханна…
Устремившись ко мне по влажной траве, она крепко обнимает меня с каким-то отчаянием.
– Как он? – спрашиваю я.
– Весь день проспал беспокойным сном. – Она закрывает рот ладонью. – Я была такой беспечной. Собиралась ведь повесить колокольчик на двери спальни. Тебе не стоит его видеть, Ханна. Он промок насквозь и до сих пор дрожит, как мокрый щенок.
Я беру лицо мамы в ладони, словно она ребенок, а я ее мать.
– Теперь он в порядке. И твоей вины, мамочка, здесь нет. Ты его нашла. Вернула домой.
Я думаю о метафоре, описывающей жизнь моей мамы. Теряет родных людей, которые ускользают, оставляя ее в неведении, где они сейчас и выживут ли.
Прошло двадцать два года с тех пор, как я ночевала в этом доме. Интересно, почувствую ли я когда-нибудь здесь себя дома? Я стою на пороге их крошечной спальни, слушая, как мама поет Бобу ту самую песенку, что когда-то пела мне.
– «Словно мост над бурными водами, я раскинусь перед тобой», – немного фальшиво поет она хрипловатым голосом.
У меня встает комок в горле.
Она гладит Боба по волосам и целует его в щеку. Перед тем как она выключает свет, я замечаю фотографию на прикроватной тумбочке Боба.
– Что это? – спрашиваю я, подходя ближе.
– Любимое фото Боба, – отвечает она.
Я беру в руки фото в дубовой рамке и вижу собственную персону в подростковом возрасте, стоящую с Трейси в конце причала. Мы смотрим в камеру через плечо, будто он прокричал: «Что вы там затеяли, парни?» – и мы повернули голову, и он щелкнул нас. Я, прищурившись, разглядываю фото. Мой купальник немного задрался слева, обнажив кусочек белой ягодицы, контрастирующей с загорелым бедром.
Я ставлю фотографию на место. Меня одолевает смущение. Почему из всех снимков он выбрал именно этот?
Изо всех сил я стараюсь отогнать мелькнувшие подозрения. В то лето я почти каждый день ходила в купальнике. Разумеется, на снимке меня запечатлели именно в нем.
Я выключаю лампу, вспоминаю то, что я сама говорила Мэрилин: «Простить не всегда значит забыть». Но в моем случае, пожалуй, по-другому. Размытый снимок моей правды невозможно навести на фокус. Если я хочу простить, то должна забыть.
Мы с мамой сидим на заднем крыльце, потягивая лимонад. В прохладном вечернем воздухе слышится лишь стрекотание сверчков и кваканье лягушек. Мама зажигает свечу с маслом цитронеллы для отпугивания комаров, рассказывая о причудливых домах, где она убирает.
Она уходит на минуту проведать Боба, а вернувшись, снова садится в кресло-качалку и улыбается мне:
– Где же мы были?
Где же мы были? Словно она перескочила через все эти плохие годы – годы, когда я обижала ее, отказываясь видеться с ней. Ее любовь ко мне как будто осталась такой же сильной, какой была, словно мама совершенно простила мою жестокость. Фиона говорит как раз о таком сладком прощении.
– Я хочу попросить прощения.
– Ах, милая, перестань! Мы давно простили тебя.
– Нет. Мое извинение перед Бобом запоздало. – Я делаю глубокий вдох. – Хочу попросить прощения у его детей.
Несколько секунд она изумленно смотрит на меня:
– Ханна, нет!
– Пожалуйста, мама. Я много думала об этом, о том, как они постепенно отдалялись от своего отца. Это моя вина.
– Ты этого не знаешь, милая.
– Можешь устроить встречу с Энн и Бобом Джуниором? Ну пожалуйста!
Пламя свечи освещает морщинки на ее лице.
– Мы уже несколько лет не видели его детей. Это все равно что разворошить муравейник. Ты уверена, что этого хочешь?
Нет, я совсем в этом не уверена. В сущности, лучше было бы мне до конца дней не видеть детей Боба. Но я не могу. Я обязана им, а также человеку, чью репутацию я испортила.
– Да. Прошу тебя. Мне необходимо это сделать, мама.
Она смотрит в вечернюю темноту:
– Что, если они не приедут?
– Скажи им, что это крайне необходимо. Скажи то, что сочтешь нужным. Они должны услышать об этом от меня. Все остальное будет трусостью.
– Когда?
– Мы можем договориться на субботу? Пожалуйста!
Она кивает. Не сомневаюсь, она думает, что я надеюсь на прощение с их стороны. Но дело не во мне. Я надеюсь, они простят Боба.