Самолет приземляется в четверг около полуночи. Дойдя до выдачи багажа, я включаю телефон и вижу два пропущенных вызова, оба с кодом региона 312. Чикаго. Лихорадочно листаю имейл, уговаривая себя не волноваться.
Дорогая Ханна!
Мои поздравления! Ваша кандидатура утверждена на должность ведущей шоу «Доброе утро, Чикаго». На завершающем этапе состоится собеседование с Джозефом Уинслоу, владельцем канала. В приложении Вы найдете подробное описание компенсационного пакета. Пожалуйста, дайте знать, когда Вам будет удобно переговорить.
С уважением,
Я открываю приложение и в изумлении взираю на цифры внизу страницы. Одни нули. Я разбогатею! И буду ближе к маме, и…
Перед глазами возникает лицо Эр-Джея, но я прогоняю этот образ. Он просто славный, едва знакомый мне человек, появившийся на моем пути, когда мне было очень одиноко.
Я перечитываю имейл еще три раза и только после этого убираю телефон. И тут до меня доходит. Вся цель собеседования в Чикаго сводилась к тому, чтобы я смогла проводить с Майклом выходные и устроиться на работу, когда он займет должность в округе Колумбия. Какой странный поворот событий: получив это предложение по работе, я думаю лишь о том, что стану ближе к маме и Эр-Джею.
В пятницу утром Джейд широкими шагами входит в гримерную.
– С приездом, – говорит она, протягивая мне сконы из брендовой кофейни.
– Привет. Спасибо. – Я закрываю имейл и встаю из-за рабочего стола. – Ты сегодня в хорошем настроении. Полоса удач? Только не говори мне, что дело в Маркусе.
Она выразительно смотрит на меня:
– Этому придурку ничего не обломится. Если бы он затащил меня в постель, я раздавала бы шампанское, а не сконы. Но я хочу кое-что тебе рассказать. – Она подходит к шкафчику и засовывает туда сумку. – Но сначала ты. Как прошла поездка? Как там твоя мама?
Покачав головой, я улыбаюсь:
– Чудесно… и ужасно. – Я рассказываю ей о маме, о Бобе и о двух проведенных вместе днях. – Мне так стыдно! Я действительно испортила ей жизнь.
Джейд обнимает меня за плечи:
– Послушай, ты сделала первый шаг: попросила прощения. Теперь надо сделать второй. Простить себя, Ханнабель.
– Постараюсь. Это совсем несложно. Нужно что-то более значимое – вроде искупления вины за то, что я совершила.
– О-о-о, полагаю, ты уже искупила вину. Прожила без матери много лет.
Я киваю, но про себя думаю, что этого недостаточно.
Джейд указывает на кресло перед зеркалом:
– Садись.
Я опускаюсь в кресло и рассказываю о прекрасной винодельне. Когда я начинаю расписывать вечер, проведенный с Эр-Джеем, Джейд вскидывает брови:
– Тебе нравится этот парень.
– Да. Но я люблю Майкла. – Отвернувшись, я хватаю со стола почту. – Хватит обо мне! Что произошло со времени моего отъезда? Как твой отец?
Джейд снимает с себя черный фартук, встретившись в зеркале с моим взглядом:
– Я наконец сказала ему.
Я поворачиваюсь в кресле, чтобы быть лицом к лицу:
– Как это было?
– Мы сидели на диване, рассматривая старые фотографии из альбома. Он говорил о прошлом – теперь это всегда прошлое, никогда будущее. Там была фотография, где мы с ним стоим на подъездной дорожке к нашему старому дому в Лассале. Натали нас сняла. Мы тогда мыли его старый «бьюик-ривьеру» и устроили настоящую водную баталию. – Она улыбается. – Помню так хорошо, словно это было вчера. Мама очень сердилась из-за грязи, которую мы натащили в дом. Промокли до нитки.
– Чудесные воспоминания, – говорю я.
– Да, верно. Мы сидели, предаваясь воспоминаниям, и вдруг он сказал: «Джейд, милая, ты всегда была замечательной дочерью». И тогда я точно поняла, что теряю его. И он тоже это понимал. – Джейд кладет расческу. – Надо было сказать ему правду. Я отошла от него и достала из сумки маленький камешек. Потом вернулась, и положила ему на ладонь Камень прощения, и сказала: «Я солгала тебе, папа. Лгала все эти годы. На том моем дне рождения Эрика Уильямс действительно напилась»… Он вернул мне камень. У меня оборвалось сердце. Я подумала, он не принимает моего извинения. Но потом он с улыбкой дотронулся до моей щеки. «Солнышко, я знаю. И всегда знал». – (Я сжимаю руку Джейд.) – Все эти годы он ждал, когда я захочу ему довериться. Теперь я знаю, что его любовь ко мне переборет все мои слабости. Так было всегда.
В следующую среду студия до отказа забита публикой. Как и обещали зрителям, пришло время для «Шоу Ханны Фарр», часть вторая, в котором я выполняю две функции: ведущей и приглашенного гостя. Несмотря на то что я вновь делю площадку с Клаудией и на повестке воссоединение матерей с дочерями, меня преподносят в качестве главной приманки. Всю предыдущую неделю Стюарт запускал рекламу, раскручивая гвоздь программы – эпизод, в котором Ханна Фарр расскажет о своем воссоединении с матерью. Разумеется, у меня нет намерения открывать все, но я не собираюсь информировать об этом Стюарта.
Программа идет уже двадцать минут, и я чувствую себя обманщицей. Меня объявили любящей дочерью, всепрощающим чадом. Мы обсуждаем значимость отношений матери с дочерью, и Клаудия задает вопросы мне и другим гостям по теме воссоединения матери с дочерью. Я рассказываю о том, что моя мать предпочла мне Боба, но стараюсь не расставлять акцентов, не обвинять маму в том, что она бросила меня. Но очевидно, именно так считает аудитория.
Объявив о том, что зрители могут задавать вопросы, я вздыхаю с облегчением. Еще всего двадцать минут. Скоро закончим.
Меня хватает за руку женщина средних лет:
– Ханна, я так вами восхищаюсь! Моя мать бросила меня вместе с братьями и сестрами. Я так и не сумела простить ее. Как вы нашли в себе силы простить свою мать?
У меня ускоряется пульс.
– Благодарю вас. Не уверена, что заслуживаю вашего восхищения. Меня надоумила помириться с матерью моя подруга Дороти. И она оказалась права.
– Но, Ханна, мать оставила вас.
«Нет же, – хочется мне возразить. – Это я оставила ее».
– Несмотря на то что мы шестнадцать лет не разговаривали, у меня не было ощущения, что она меня бросила. Я всегда знала, что она меня любит.
– Любит вас? – Женщина качает головой. – Она выбрала странный способ это продемонстрировать. Благослови вас Господь за то, что верите!
Женщина возвращается на свое место, и руку поднимает другая зрительница:
– Нам, матерям, очень сложно понять вашу маму. Полагаю, если бы у нее хватило смелости прийти сюда сегодня, мы бы ей спуску не дали. Поэтому она и не пришла?
– Нет. Ничего подобного. Я сама захотела оградить ее от этого. Попроси я ее, она, безусловно, пришла бы.
– Знаете, я ваша фанатка, Ханна. Несмотря на недостаток материнского внимания, вы стали очаровательной молодой женщиной. И весьма успешной, могу добавить. Интересно, правильно ли вы поняли мотивы своей матери? Может быть, она хочет наладить с вами отношения, поскольку вы знаменитость, женщина со средствами, так сказать?
Я заставляю себя улыбаться. Моя мать представлена как эгоистичная, бессердечная, меркантильная стерва. Как они смеют! Сердце начинает бешено колотиться, и я напоминаю себе, что сама виновата во враждебном отношении этих женщин к маме. Я сама представила ее грешницей. А я, бог ты мой, любящая, всепрощающая жертва! После всего того, что я узнала за последние два месяца, я окончательно превращаюсь в притворщицу.
Женщина продолжает:
– Иногда слышишь выдумки о воссоединении знаменитостей, когда у родителя, оставившего ребенка, есть скрытые мотивы…
Не могу допустить, чтобы маму впутывали во все это. Я должна сказать правду. Мысленно я слышу слова Фионы. На самом деле выбор достаточно прост – хотим мы жить притворной жизнью или подлинной?
Я поворачиваюсь к женщине. У нее наморщен лоб и приспущены веки, словно ее распирает от сострадания ко мне. Я заглядываю в ее сочувствующие глаза:
– Правда состоит в том…
Камера номер один наезжает для крупного плана. Я кусаю губы. Надо ли мне это делать? Смогу ли я?
– Правда в том… – Сердце громко стучит в груди, и я вновь слышу тот голос сомнения, вопрошающий меня о той ночи и о прикосновении Боба, но я заглушаю его. – Правда состоит в том, что прощать надо было меня, а не мою мать.
Я слышу из аудитории негромкий ропот.
– О-о, дорогая, это не ваша вина, – говорит женщина.
– Нет, моя.
Повернувшись, я возвращаюсь на сцену. Усаживаюсь на диван, рядом с другой командой матери и дочери. Глядя прямо в камеру, я начинаю говорить. И на этот раз я говорю правду… по крайней мере, я считаю это правдой.
– Хочу сделать признание. В этой истории жертва не я, а моя мама. Более двадцати лет назад я обвинила одного человека в дурном поступке, тем самым сломав ему жизнь. И, как следствие, сломав жизнь и своей матери.
Со своего возвышения я наблюдаю, как буквально на глазах меняется выражение лица той женщины – сначала замешательство, потом ужас, – пока минут пятнадцать кряду из моих уст льются подробности моей жизни.
– Так что видите, девочка-подросток решила, что ее правда подлинная. Я была эгоистична и категорична, и в конечном итоге мое суждение привело к последствиям, которые юное сердце не могло даже вообразить. Став взрослой, я продолжала упорствовать в своем заблуждении, хотя начала многое понимать в жизни. Гораздо проще было верить в свою правду, чем попытаться во всем разобраться и осознать подлинную правду.
– Принял ли Боб мой камень? По сути, нет. Было уже слишком поздно. Он страдает деменцией. Он никогда не поймет моего признания, не почувствует благодати оправдания. – К глазам подступают слезы, которые я пытаюсь сдержать. Не хочу напрашиваться на сочувствие. – Пусть так, но я испытываю благодарность к Камням прощения. Они вернули меня к маме и, что не менее важно, к моему истинному «я».
Я тру глаза кулаком. В студии повисает мертвая тишина. Краешком глаза вижу, как Стюарт яростно размахивает руками. Хочет заставить их аплодировать? Господи, Стюарт! Я не заслуживаю овации. Я не героиня этой истории. Я злодейка.
– Но ты так и не заплатила за свою неправду.
Обернувшись, я вижу Клаудию. Все это время ее не было слышно, и я почти забыла, что она моя соведущая. Слова «твоя неправда» ранят мне душу. По сути дела, я не считала свое суждение неправдой, потому что по сей день ни в чем не уверена.
Она склоняет голову набок, ожидая моего ответа. Меня так и подмывает сказать: да нет же, заплатила. Я потеряла маму на все те долгие годы, которые могла бы провести с ней. Во мне сейчас говорит «прежняя я», стремящаяся расставить все точки над «i». Но я уже не та.
– Ты права, – говорю я. – Не заплатила.