Меня как будто током ударило. Вот он – момент, которого я избегала всю свою взрослую жизнь.

– Мне пора.

– Нет. Останься.

– Я посижу в машине. Можешь объяснить ему, зачем я здесь. Я уеду, если он захочет.

Мама приглаживает волосы и, похлопав по карманам, выуживает тюбик «Мейбелин».

– Нет, – возражает она, крася губы рыжевато-розовой помадой, после чего засовывает помаду в карман. – Боб тебя не вспомнит.

Я поражена ее словами. Мама даже не пытается их приукрасить. Он совершенно меня забыл. Для Боба я мертва.

К дому подъезжает автобус округа размером чуть больше фургона. Итак, моя мать – уборщица, а Боб – водитель автобуса. Водитель, начисто позабывший дочь своей жены.

Бело-зеленый автомобиль останавливается на подъездной дорожке. Мама подходит к автобусу, ожидая, когда откроются раздвижные двери. Из дверей появляется водитель – жилистый парень лет двадцати с татуировкой во всю руку.

На миг я теряюсь. Кто этот парень? Определенно не Боб. Вижу кого-то рядом с водителем. Пожилой мужчина, сутулый, болезненный на вид, вцепился в локоть парня с татуировкой.

Мама делает шаг вперед и целует старика в щеку:

– Привет, милый!

Я со стоном хватаюсь за горло. Боб? Нет, не может быть!

Мама благодарит водителя и протягивает Бобу руку. Тот с улыбкой хватается за нее. Сутулость виновата или остеопороз, но он стал ниже дюймов на шесть. Я ищу сходство, хоть какой-то намек на того мускулистого рабочего с широкими плечами и добродушным смехом. Но вижу перед собой лишь немощного мужчину в светло-зеленой рубашке с фиолетовым пятном спереди, который вцепился в руку моей матери, как пятилетний мальчишка.

Я быстро перебираю в уме возможные варианты. Он попал в аварию. Серьезно болен.

– Какая же ты хорошенькая, – говорит Боб моей маме, словно видит ее впервые, потом замечает меня и расплывается в улыбке. – Привет! – нараспев произносит он.

– Боб, ты помнишь Ханну, мою дочь?

Боб хихикает:

– Какая же ты хорошенькая!

Я медленно подхожу к нему. Теперь он напоминает мне эльфа с маленьким гладким личиком и огромными ушами, словно приставленными к голове Мистера Картофеля. На нем белые кроссовки и хлопчатобумажные брюки, перетянутые коричневым кожаным ремнем, подчеркивающим круглое брюшко.

Все мои страхи испарились, уступив место жалости, грусти и стыду. Я опускаю руки:

– Здравствуй, Боб.

Он переводит взгляд с мамы на меня.

– Здравствуй, – с улыбкой произносит он.

Мама обнимает меня за плечи:

– Боб, это моя дочь. – Она говорит ласково, но неторопливо, как ребенку. – Это Ханна. Она приехала в гости.

– Какая же ты хорошенькая!

В одно мгновение диагноз становится мне понятным. Болезнь Альцгеймера.

* * *

Боб сидит за кухонным столом, складывая детский пазл, а мы с мамой готовим обед. Я наблюдаю, как он рассматривает деревянную пожарную машинку, проводя пальцем по краям и соображая, в какую прорезь из пяти ее вставить.

– Получается, милый? – снова спрашивает мама и достает из морозилки пакет-зиплок. – Домашний чесночный хлеб, – сообщает она ему. – Ты ведь его любишь, дорогой?

Я восхищаюсь ее бодростью, естественным достоинством при обращении с мужем. В ней не чувствуется ни горечи, ни нетерпения, ни раздражения. Похоже, она испытывает эйфорию от моего присутствия здесь, что радует меня, но вместе с тем и мучает. Следовало вернуться к ней двадцать лет назад.

Она то и дело дотрагивается до меня, словно убеждая себя, что я действительно нахожусь рядом. Мама готовит спагетти, вспомнив, что это мое любимое блюдо. Обжарив мясной фарш с луком, она добавляет в сотейник баночку соуса «Прего». Натертый сыр пармезан она достает из зеленого контейнера. Наше общее кулинарное предпочтение – это домашний хлеб.

И снова меня поражает то, насколько моя жизнь отличается от ее жизни. Кем я стала бы, оставшись с мамой? Жила бы я здесь, в Северном Мичигане, и готовила бы для своей семьи блюда «Шеф Боярди»? И вопрос поважнее: лучше или хуже моя жизнь из-за того, что я уехала от мамы?

Наш обед напоминает вылазку в семейный ресторан «Чак энд чиз». Пока мы с мамой делаем попытку поговорить, Боб то и дело вмешивается с одними и теми же вопросами: «Кто она такая? Ну разве ты не хорошенькая? Утром пойду на рыбалку».

– Он уже много лет не рыбачил, – сообщает мама. – Тодд каждый год спускает для него катер на воду, но Боб им не пользуется. Придется продавать.

Мы разговариваем о том, что произошло за прошедшие годы. Мама рассказывает, что они переехали на север, после того как Боб потерял работу учителя.

– А тут еще одна неудача. Он с трудом перенес отказ от преподавания, а потеря тренерской работы почти совсем его доконала.

Мне не хочется задавать мучающий меня вопрос, но придется…

– Происшествие со мной как-то повлияло на то, что он потерял работу?

Мама вытирает рот салфеткой, потом подносит ко рту Боба вилку со спагетти.

– Помнишь миссис Джейкобс? Она жила на ранчо по соседству.

– Да.

Припоминаю старую сплетницу, как-то назвавшую маму вульгарной.

– Она пронюхала о том случае.

Случай. Мама говорит о том происшествии. Обвинении. Моем обвинении.

– Кто же ей сказал? – спрашиваю я. – Случай… произошел здесь, за триста миль от Блумфилд-Хиллза. Как она узнала?

Мама вытирает Бобу рот, потом подносит к его рту стакан молока. На мой вопрос она не отвечает.

– Папа, – громко произношу я.

Должно быть, о моем обвинении рассказал миссис Джейкобс отец. Он был наслышан о ее репутации сплетницы и понимал, что она все разболтает. Именно поэтому он ей и рассказал. Очередная попытка отомстить.

– О нет! – Я ощущаю бремя своей вины, понимаю, что мои обидные слова принесли много вреда. – И она донесла на него?

Мама наклоняется и дотрагивается до моего плеча:

– В каком-то смысле это освободило нас, милая. Мы переехали из Детройта сюда. Начали все сначала.

– Почему Боб не стал здесь преподавать?

– В то время здесь начинался строительный бум. И продолжается до сих пор.

– Но ему нравилось работать учителем, да и тренером тоже.

Мама отворачивается:

– Жизнь построена на компромиссах, милая. Было чересчур рискованно. Задумай кто-нибудь пожаловаться на него, он влип бы.

Пагубные последствия. Сопутствующий ущерб. Как ни назови, эта катастрофа – следствие моего обвинения. Я отодвигаю тарелку, кусок не лезет в горло.

* * *

Вечером мы сидим на заднем крыльце дома. Я усаживаюсь в пластиковое кресло, а мама подводит Боба к качелям, подвешенным на крыльце. Весенний воздух прохладен, и мама приносит всем нам свитера. Закутывает плечи Боба одеялом:

– Тебе тепло, дорогой?

– Угу.

– Это твое любимое место – правда, милый?

– Угу.

Я тронута той заботой, какой мама окружает эту тень человека, которого она называет своим мужем. И я вижу, это не проходит для нее бесследно. Вспоминаю об отце, когда ему было пятьдесят четыре. Он повсюду путешествовал, играл в гольф по пять раз в неделю. У него были здоровье и деньги. У него была Джулия. Это несправедливо. Маме надо бы путешествовать, наслаждаться жизнью. Вместо этого она связана с больным человеком, который не всегда ее узнает.

– Кто она такая? – указывая на меня, в который раз спрашивает Боб.

Мама начинает объяснять, но я вмешиваюсь:

– Мама, дай я сама. – Поднявшись, я делаю глубокий вдох. – Я приехала за тысячу миль, чтобы попросить прощения. Не совсем так, как я предполагала, но все же мне надо это сделать.

– Милая, в этом нет необходимости.

Не обращая внимания на ее слова, я подхожу к качелям. Боб отодвигается в сторону и поглаживает место на качелях рядом с собой. Я сажусь.

Надо взять его за руку. Похлопать по спине или погладить по плечу, чтобы он понял, что я ему друг. Ненавижу себя за это, но не могу. Даже сейчас, несмотря на его жалкое состояние, сама мысль об этом бросает меня в дрожь. Вероятно, моя реакция инстинктивна. Я закрываю глаза. Нет! Не собираюсь больше ничего домысливать о том вечере. Прикосновение Боба, хотя и показалось мне тогда намеренным, было случайным. Точка. Закрываю тему. Мои взаимоотношения с мамой зависят от этой правды. И я приму ее. Обязательно.

– Кто она такая?

Я глубоко вдыхаю:

– Я Ханна, Боб. Дочь Сюзанны. Ты меня помнишь?

Он кивает и улыбается:

– Ага.

Но я понимаю, что не помнит.

Наконец я отваживаюсь взять его за руку. Она прохладная, с вздувшимися венами под кожей со старческими пятнами. Но рука мягкая. Он стискивает мою руку, и у меня сжимается сердце.

– Однажды я тебя обидела. – Я чувствую, как у меня горят щеки.

– Какая же ты хорошенькая!

– Никакая я не хорошенькая. Я обвинила тебя кое в чем. В очень дурной вещи.

Он устремляет взгляд в заросли, но руку не отбирает.

– Послушай меня, – говорю я сквозь стиснутые зубы.

Почему-то выходит сердито. Боб обращает ко мне лицо ребенка, которого отругали. К глазам подступают слезы, и я пытаюсь их сдержать. Он смотрит на меня в замешательстве.

– Я хочу попросить у тебя прощения, – хриплым дрожащим голосом произношу я.

Подходит мама и начинает поглаживать меня по спине:

– Ш-ш-ш. Не надо, милая.

– Я обвинила тебя в том, что ты трогал меня. – По моим щекам струятся слезы, и я больше не пытаюсь сдержаться. – Я была не права. У меня не было доказательств. Ты ничего такого не…

Боб протягивает свободную руку и прикасается к моему лицу, размазывая пальцем слезинку. Я не отодвигаюсь.

– Она плачет, – глядя на маму, говорит он. – Кто она?

Проглотив ком в горле, я смахиваю с глаз слезы.

– Кто-то очень маленький, – еле слышно произношу я.

Я пытаюсь встать, но он крепко держит меня за руку:

– Какая же ты хорошенькая!

Я смотрю на этого человека. Он сама невинность.

– Ты меня простишь? – спрашиваю я, зная, что это нечестно. Он не способен даровать прощение. Но все же я должна спросить. Мне необходимо услышать его ответ. Я поворачиваюсь к нему. – Ну пожалуйста, Боб, прости меня. Прощаешь?

Он улыбается:

– Ага.

Я киваю, не в силах проронить ни слова. Медленно раскрываю объятия и притягиваю к себе его немощное тело. Он приникает ко мне в инстинктивном порыве, словно это все, что осталось от нашей человечности.

Чувствую у себя на спине мамину ладонь.

– Мы прощаем тебя, милая.

Я закрываю глаза, позволяя словам омыть меня. Какое сладкое избавление несут с собой эти четыре слова!