Этим утром любые решения мне даются с трудом, будь то выбор украшений или прическа. Легинсы или юбка? Завивка или прямые волосы? Губная помада или блеск для губ? Надевать кулон или нет?

Выронив компактные румяна, я громко чертыхаюсь. Пудреница отскакивает от плиточного пола, зеркальце разбивается, а розовые крупинки пудры разлетаются по полу. Я собираю осколки трясущимися руками.

Что, если я упустила время? Может, у мамы пропали теплые чувства, привязывающие мать к дочери? Может, она совсем позабыла обо мне, приняв сторону Боба. За эти годы он мог с успехом промыть ей мозги.

Боб наверняка меня ненавидит. Меня наполняет вязкий отрезвляющий ужас, и я представляю себе с десяток пугающих сценариев. Будет ли он орать на меня? Посмеет ли ударить? Нет, я не припомню, чтобы он проявлял вспыльчивость. По сути, насколько я помню, он никогда не повышал голос. Меня до сих пор преследует воспоминание о том, как исказилось в болезненном недоумении его лицо, когда я назвала его извращенцем.

В полдевятого я в очередной раз проезжаю с разведывательной миссией мимо их дома. Пока я ехала, вцепившись в руль, руки у меня вспотели от волнения. Я надеялась, что снова увижу маму около дома. Одну. Я могла бы подойти к ней, попросить у нее прощения и покончить с этим. Но я вижу на подъездной дорожке коричневый «шевроле». Во дворе на этот раз никого.

Я притормаживаю. Мне кажется, я вижу за панорамным окном какое-то движение. Она в доме? Что, если я позвоню и дверь откроет Боб? Узнает ли он меня? Может, сказать, что я ошиблась адресом и незаметно уйти? Может, стоит подождать ее возвращения домой?

Нет. Надо сделать это сейчас. Уже вторник. У меня не так много времени.

Я оставляю машину на обочине, но на этот раз поднимаюсь по подъездной дорожке, а не пробираюсь через кусты. Дорожка немощеная, как и шоссе, и мои туфли без каблука скользят по гравию. Я недоумеваю, как по такой дорожке ходит мама. И сразу в памяти всплыла та сцена прощания в машине, взятой отцом напрокат, на этой самой подъездной дорожке. Он тогда включил заднюю передачу, и мы стали выезжать задним ходом. Мама бросилась за машиной, как собака за хозяином. Мы доехали до конца дорожки, и тут я увидела, что она поскользнулась на гравии и с рыданиями упала на колени. Отец тоже это видел, я знаю. Когда мы выехали на шоссе, он нажал на педаль газа. Повернувшись на сиденье, я с ужасом смотрела, как из-под колес в ее сторону вылетают мелкие камешки. Потом, не в силах больше смотреть на это, я снова повернулась лицом вперед.

Я обхватываю голову руками. Выкинь все из головы! Пожалуйста!

Держась за металлические перила, я поднимаюсь по расшатанным ступенькам на крыльцо. Вблизи деревянный каркасный дом выглядит хуже, чем с дороги. Серая краска кое-где отваливается, и сетчатая дверь болтается на петлях. Почему Боб не приведет дом в порядок? И зачем я нацепила на себя этот кулон? Вероятно, он стоит больше этой хибары. Странно, что после всех лет затаенной обиды я чувствую потребность защищать маму.

Сквозь закрытую дверь доносятся еле слышные голоса и смех. Узнаю голос Эла Рокера, ведущего программы «Сегодня». В памяти возникает картинка с мамой. Она наклоняется к зеркалу в ванной, нанося макияж, а через приоткрытую дверь гремят из гостиной звуки шоу «Сегодня». Интересно все-таки, повлияло ли ее пристрастие к утренним телепередачам на мою карьеру? Надеялась ли я, что однажды она меня услышит? Или, похоже, я выбрала такую работу, когда могу задавать вопросы, а не отвечать на них?

Я делаю один глубокий вдох, потом еще один. Прочищаю горло, поправляю шарф, чтобы прикрыть кулон с бриллиантами и сапфиром, и нажимаю на кнопку звонка.

* * *

На ней голубая толстовка и черные слаксы. И она маленькая. Такая маленькая. Волосы, бывшие когда-то ее главным украшением, теперь тускло-коричневые, с посеченными концами. Вокруг рта морщинки, под глазами темные круги. Изможденное лицо женщины пятидесяти четырех лет говорит о том, что жизнь у нее несладкая. Я прикрываю рот ладонью.

– Здравствуйте, – произносит она, толкая сетчатую дверь.

Мне хочется отругать ее за наивность, сказать, что нельзя открывать дверь незнакомому человеку. Она улыбается, и я замечаю пятнышки на ее когда-то безупречных зубах. Я разглядываю ее лицо, пытаясь вспомнить полузабытые черты, и нахожу их в ее светло-голубых глазах. В них, как и прежде, прячется доброта, но и что-то новое. Грусть.

Я открываю рот, собираясь что-то сказать, но горло сжимает спазм. Не отрываясь, я смотрю на нее, видя по глазам, что она начинает узнавать меня.

Из ее горла вырывается стон, напоминающий первобытный вой зверя. Она делает шаг на крыльцо, и дверь за ней захлопывается. Ее хрупкое тело едва не сбивает меня с ног, когда она безудержно бросается ко мне.

– Девочка моя! – вскрикивает она. – Милая моя девочка!

Словно моментально испарились двадцать лет, и мы просто мать с дочерью, охваченные извечной инстинктивной любовью.

Она привлекает меня к себе, раскачиваясь из стороны в сторону. От нее пахнет маслом пачули.

– Ханна… Ханна, моя милая Ханна!

Мы с ней качаемся взад-вперед, как ветроуказатель. Наконец она отстраняется и целует меня в щеку, лоб и в кончик носа, как делала каждое утро перед тем, как я уходила в школу. Сейчас она плачет и каждую секунду бросает на меня взгляд, словно боясь, что все это ей снится. Если я когда-то и сомневалась в ее любви, то теперь эта мысль улетучилась.

– Мамочка… – срывающимся голосом лепечу я.

Она прикрывает рот ладонью:

– Ты здесь. Ты действительно здесь. Не могу в это поверить. Просто не могу.

Она берет меня за руку и тянет к двери. Я не двигаюсь с места. Из гостиной доносится рев телевизора. Голова плывет. Ноги, словно бетонные столбы, приросли к месту. Повернувшись, я смотрю на свою машину. Я могла бы сейчас уехать. Попросить прощения и уехать. Нет нужды возвращаться в этот дом – дом, порог которого я поклялась никогда не переступать. Дом, который папа запретил посещать.

– Я не останусь, – говорю я. – Тебе надо на работу. Я могу вернуться позже.

– Нет, прошу тебя! Я найду себе замену.

Она тянет меня за руку, но я упираюсь.

– Он здесь? – дрожащим голосом спрашиваю я.

Она кусает губы:

– Нет. Он не возвращается домой раньше трех. Сейчас мы одни.

Одни. Мать и дочь. Без Боба. Как я и хотела – тогда и сейчас.

Она берет меня за руку, и мы входим. Запахи древесного дыма и эфирного масла лимона возвращают меня в лето 1993 года. Я глубоко дышу в надежде унять бешеное сердцебиение.

Гостиная тесная, но безукоризненно чистая. В одном углу я замечаю старую дровяную печь. С облегчением вижу, что старого коричневого дивана нет. Его заменили на огромный секционный диван с обивкой из бежевого велюра, как будто поглотивший небольшую комнату.

Пока мы проходим из гостиной в крошечную кухоньку, мама тараторит, рассказывая обо всех изменениях:

– Боб сделал эти новые кухонные шкафы лет десять назад.

Я провожу рукой по гладкой дубовой поверхности. Настил пола остался тем же – квадраты и прямоугольники из винила, имитирующие керамическую плитку. Столешницы из белого пластика «Формика».

Мама отодвигает от дубового стола стул, и я сажусь. Она садится напротив и берет мои руки в свои:

– Я заварю тебе чай. Или кофе. Наверное, ты больше любишь кофе.

– Не имеет значения.

– Хорошо. Но сначала дай посмотреть на тебя. – Она пристально вглядывается в меня, впитывая каждую черточку. – Какая же ты красавица!

Ее глаза сияют, и она гладит меня по волосам. До меня вдруг доходит то, как многого я лишила ее, лишила многих моментов общения матери с дочерью. Женщина, привыкшая ухаживать за волосами и ногтями, не пренебрегавшая косметикой, захотела бы научить дочь своим маленьким хитростям. Выпускной бал, возвращение домой после учебы, окончание школы или колледжа. Всего этого она была лишена, словно меня и на свете не было. Или даже хуже того. Я покинула ее не из-за несчастного случая или болезни, а по собственному выбору.

– Мне так жаль, мама. – Эти слова срываются с моих губ. – Я приехала издалека, чтобы сказать об этом.

Она медлит, а потом начинает говорить, подбирая каждое слово, словно опасаясь, что один неверный слог исказит все признание:

– Ты… сожалеешь о том, как обошлась с Бобом?

– Я… – Я уже давно репетировала эту фразу, но она все равно застревает у меня в горле. – Я не совсем…

Она кивает, как бы побуждая меня продолжать и впиваясь в меня взглядом. В этом упорном взгляде сквозит почти несбыточная надежда на то, что я скажу слова, которые она жаждет услышать.

– Я не совсем понимаю, что именно произошло в тот вечер.

Я слышу тихое оханье. Мама прикрывает рот ладонью и кивает.

– Спасибо тебе, – произносит она сдавленным голосом. – Спасибо.

* * *

Мы допиваем чай, а потом выходим в сад. И мне впервые приходит в голову, что моя любовь к цветам унаследована от мамы. Она указывает на каждое растение и на каждый цветок, посаженные по какому-то случаю в память обо мне.

– Вот плакучая ива, которую я посадила в тот год, когда ты уехала. Посмотри, какая большая выросла.

Она поднимает глаза на дерево, чьи ветви склоняются к воде, словно волосы Рапунцель. Я представляю себе, как мама роет ямку, сажает в почву тонкое деревце, пытаясь чем-то заполнить пустоту в душе.

– А эта сирень напоминает о твоем первом балетном выступлении. В тот день я принесла тебе букет сирени в студию Глории Роуз. Ты сказала тогда, что сирень пахнет как сладкая вата.

– Я помню, – говорю я, вызывая в памяти маленькую девочку, которая выглядывает из-за кулис, высматривая родителей в аудитории. – Я разволновалась, думала, вы не придете. Вы с папой тогда поссорились.

Удивительно, что после всех этих лет меня настигли воспоминания. Тот концерт состоялся задолго до нашего переезда в Детройт. Я давно убедила себя, что до появления Боба родители не ссорились.

– Да, точно.

– Можно спросить, из-за чего вы поссорились?

– Не важно, милая.

Но для меня это почему-то важно.

– Скажи, мама. Ну пожалуйста. Я уже взрослая.

Она смеется:

– Так и есть. Представляешь, тебе сейчас столько же лет, сколько было мне, когда ты уехала.

Уехала. В ее тоне не чувствуется обвинения, но все же эти слова обжигают мне душу. Когда я уехала, мама была так молода. И моя жизнь – тогда и сейчас – разительно отличается от ее жизни.

– Вы с папой поженились очень молодыми. Ты рассказывала, что просто не могла больше ждать.

– Мне не терпелось уехать из округа Скулкилл. – Мама срывает стебель с цветками испанской пролески и мнет в пальцах, вдыхая аромат. – Твоего папу перевели в Сент-Луис. Ему надо было, чтобы с ним кто-нибудь поехал.

Я склоняю голову набок:

– Из твоих слов получается, что это был брак по расчету.

– В те годы он еще не был заядлым путешественником. Мы оба не были. Страшновато было уезжать из Питтсбурга. Пожалуй, ему нравилось, что я рядом с ним.

– Но вы любили друг друга.

Она пожимает плечами:

– Даже тогда, когда мы были счастливы и влюблены друг в друга, я догадывалась, что меня одной ему будет мало.

Я протягиваю руку и отвожу с ее лица выбившуюся прядь волос.

– Мало тебя? Ты была такой хорошенькой, – говорю я и сразу поправляю себя: – Ты и сейчас хорошенькая. Он должен был быть счастлив.

Ее глаза тускнеют.

– Нет, милая. И это нормально.

– Зачем ты так говоришь? Папа обожал тебя.

Мама устремляет взгляд на озеро:

– Ничего особенного во мне не было. Школа всегда давалась мне с трудом. Я многое упустила.

Мое сердце разрывается. Папа, бывало, исправлял ее грамматические ошибки, покупал ей пособия по правильному употреблению английского языка. «Ты выражаешься как дочь шахтера», – говорил он ей, но она и была дочерью шахтера. «Не перенимай эти дурные привычки», – учил он меня. Отец постоянно поучал маму: «Образованные люди не говорят…» – и заполнял пробелы словами «хорошо справилась», или «плохо», или «мне пора идти». Мама со смехом отмахивалась от него, но однажды я заметила, что у нее дрожат губы. Я подошла к ней сзади и обняла ручонками за талию, говоря, что она самая умная на свете.

– Твой дедушка заставлял меня сидеть дома и присматривать за детьми, когда моя мама уходила убираться. – Мама опускает глаза. – Представляешь? Я теперь тоже уборщица.

Я чувствую, что она смущена. К ней приехала дочь с университетским дипломом, в дизайнерской одежде, и ей стыдно за себя. Прилив нежности к маме мешает мне говорить. Мне хочется сказать ей, что все хорошо. Что я просто девочка, соскучившаяся по маме. Но чтобы не впадать в крайности, я решаю разрядить обстановку:

– Держу пари, ты лучшая в команде. Всегда была помешана на чистоте. – Она смеется, и я поворачиваюсь к ней. – Но в конечном итоге папе тебя было вполне достаточно. Это ты нашла кого-то на стороне, а не папа. Он был раздавлен. – (Мама отводит взгляд.) – Разве это не так? – чувствуя, как учащается мой пульс, спрашиваю я.

Она встречается со мной взглядом, но не произносит ни слова. Я уже знаю ответ, но должна спросить:

– Папа ведь не изменял тебе, мама?

– Ах, милая, его вины в том не было.

Я подношу руку к голове:

– Нет! Почему ты мне не сказала?

– С профессиональными спортсменами всегда так было… Может, и сейчас тоже. Я знала об этом, когда выходила за него. Просто я думала… – Она невесело смеется. – Думала, сумею его изменить. Молодая была и глупая. Считала, что смогу удержать его своей женской привлекательностью. Но всегда есть кто-то моложе, кто-то красивее и гораздо интереснее.

Я вспоминаю о Клаудии и собственных опасениях.

– Должно быть, невыносимо было думать, что от тебя требуется безупречность во всем.

Она заправляет за ухо прядь волос:

– Эти игроки могли иметь любую женщину, какую пожелают.

Я распаляюсь еще больше:

– Сколько?

Мама указывает на живую изгородь из розовых кустов, которые зацветут только через месяц:

– Ты всегда любила розы. Смешно, но они не из числа моих любимчиков. Я предпочитаю эти. – Она указывает на клумбу с нарциссами.

– Сколько женщин, мама? – повторяю я.

Она качает головой:

– Перестань, Ханна. Прошу тебя. Это… не так важно. Нельзя его винить. Большинство спортсменов были такими. Девиц стоило только пальцем поманить.

Я всем сердцем сочувствую той молодой женщине в обтягивающих джинсах, которая отчаянно стремилась остаться молодой и привлекательной, но всегда чувствовала, что недостаточно хороша. Как она должна была проклинать время с каждым ушедшим годом.

– Неудивительно, что ты была несчастна. Почему ты никогда мне об этом не рассказывала? Я поняла бы.

– «Чти отца твоего», – цитируя Библию, тихо произносит она. – Я не имела права сказать тебе тогда, как не имею права говорить и сейчас.

Мне хочется завопить! Это многое объясняет. Все эти годы я обвиняла ее во всех грехах, и отец не мешал мне. Если бы я только знала, что ей пришлось перенести, то проявила бы больше сочувствия.

– У меня было чувство, что, когда ты повзрослеешь и мы станем хорошими подругами, а не только мамой и дочкой, ты все поймешь сама.

Она улыбается мне, и я вижу в этих светло-голубых глазах все ее утраченные мечты.

Мама нагибается, чтобы вырвать с клумбы одуванчик.

– Твой отец жаждал любви. Она нужна была ему как воздух. Но сам он не мог ее дать.

Мне хочется поправить маму, сказать, что отец был любящим человеком. Но если задуматься, начинаешь понимать, что она права.

Я смотрю, как она стряхивает почву с корней сорняка, и чувствую, как с меня осыпается собственная «почва». Осыпается все, за что я крепко держалась, вся моя правда. Может, отец действительно мной манипулировал. Может, намеренно отравлял мои чувства и не давал общаться с мамой. Может, его правда, как назвала ее Дороти, вовсе не была правдой.

Мама кидает сорняк за куст.

– Ты была единственным исключением. Я на самом деле верю, что он тебя любил, Ханна Мария.

– Насколько это было в его силах, – говорю я, понимая, что любовь отца была эгоистичной, но на другую он был не способен. – Меня вдруг осеняет. – Мама, ты посылала мне письма?

Она поворачивается ко мне, широко раскрыв глаза.

– Первого числа каждого месяца, – отвечает она. – Непременно. Перестала посылать только после того, как одно из них вернулось ко мне с запиской, сообщавшей о смерти Джона. Она просила меня больше не писать.

Она? У меня голова идет кругом.

– От кого оно было?

– Она подписалась именем Джулия.

Я хватаюсь за голову:

– Нет, только не Джулия!

Но, даже пытаясь отрицать, я знаю, что это правда. Как и я, Джулия была всецело предана моему папе. Она демонстрировала свою любовь, оберегая его. Как я могу сердиться, если вела себя так же?

– Надо было посылать письма непосредственно мне.

По выражению ее лица я понимаю, что моя мысль кажется ей нелепой.

– Ты не захотела дать мне свой адрес. После вашего отъезда из Атланты я вновь и вновь просила твой адрес. В конечном итоге твой папа сказал, что я могу посылать письма ему. Он пообещал передавать их тебе.

И она послушалась его. Как и я в свое время.

– Как ты могла отпустить меня? – Эти слова сами собой срываются с моих губ.

Отступив назад, она опускает взгляд на свои руки:

– Адвокат твоего папы убедил меня, что так лучше для всех, включая тебя. Тебя могли принудить давать показания, и Боб мог на годы оказаться в тюрьме.

Так вот оно что. Собственный выбор Софи[5]. Возможно, она даже потеряла свою половину в бракоразводном процессе.

Мама хватает меня за плечи:

– Ханна, ты должна верить мне. Я любила тебя. И считала, что поступаю правильно. – Отвернувшись, она пинает землю носком кроссовки. – Какой же глупой я была! Думала, ты вернешься, когда тебе исполнится шестнадцать, и сможешь решать за себя. Когда твой отец сказал, что ты не хочешь больше меня видеть, я чуть с ума не сошла.

На меня накатывает мутная волна, и я пытаюсь уразуметь эгоистичные действия отца – и свои собственные. Зачем он препятствовал моему общению с мамой? Считал, что помогает мне? Или присущий ему дух соперничества подталкивал его к мести? Неужели его желание наказать маму было настолько сильным, что он проигнорировал тот факт, что наказывает и дочь тоже? Я чувствую, что чаша гнева, предназначенная для мамы, выплескивается в другую чашу, на этот раз для отца. И я вновь погружаюсь в горечь и гнев.

Я поднимаю взгляд на небо. Нет! Я приехала издалека, чтобы освободиться от ярости, владевшей мной. Передо мной два выбора: дать гневу вновь овладеть собой или отпустить и забыть.

На ум приходят слова Фионы. Мы храним тайну по двум причинам. Чтобы оберегать себя либо чтобы оберегать других.

Отец оберегал меня – так он, по крайней мере, думал. Да. Предпочту поверить этому. Потому что альтернативный вариант – оберегал себя – не вызывает веселья.

Я кладу ладонь ей на спину:

– Не плачь, мама. Теперь все нормально. Ты сделала то, что считала правильным. Как и я. – Я с трудом сглатываю. – И папа тоже.

Мама смахивает с глаз слезы, потом поворачивается в сторону грунтовой дороги и смотрит вдаль, склонив голову набок. Я тоже слышу отдаленное гудение двигателя.

– Сейчас приедет Боб.