Чувствуя, как в животе бурлит выпитый утром кофе, я подхожу к входу в студию и быстро произношу краткую молитву, как делаю всегда. Но сегодня моя молитва особенная: «Господи, пусть все пройдет гладко! Помоги Дороти найти нужные слова, а Мэрилин принять их и простить ее. Прошу, помоги нам подготовить хорошую почву для нашей завтрашней программы с Фионой».

Я крещусь и невольно задумываюсь, для чего еще мы подготавливаем почву? Дороти и Мэрилин поссорятся? Раскроет ли Дороти страшную правду, о чем потом пожалеет, – правду, которую Мэрилин не простит? «Господи, прости меня», – на всякий случай добавляю я.

Мне надо сосредоточиться. Возможно, Майкл прав. «Порыв» Дороти важнее глупых резких слов, сказанных много лет назад. Но чем, черт возьми, мы с Клаудией заполним целый час эфирного времени?! Присцилла требует от меня «потрясающего» шоу. Я разминаю затекшее плечо, вновь спрашивая себя, зачем согласилась на эту авантюру.

Отодвинув занавес, я оглядываю студию. Сегодня студия заполнена народом. Более ста человек решили посвятить утро «Шоу Ханны Фарр», и это не считая телезрителей. Многие проделали долгий путь, чтобы попасть сюда и получить удовольствие. Я выпрямляюсь, вскидываю голову и поправляю юбку. Я готова к эфиру. К черту сомнения! И неприятные предчувствия!

Изобразив на лице счастливую улыбку, я выхожу на сцену.

– Благодарю вас, – говорю я, жестом приглашая зрителей садиться. – Большое спасибо. – В студии становится тихо, и я начинаю вступительное слово; пожалуй, это моя любимая часть программы. – Я страшно рада, что вы пришли сюда. Мы отлично проведем время вместе.

Я спускаюсь в зрительный зал, пожимаю руки и обнимаю тех, кто ближе ко мне. Чтобы установить первый контакт с аудиторией, я прохаживаюсь взад-вперед по проходам:

– Вы все замечательно выглядите. Господи, сегодня у нас в студии почти одни женщины! Непривычно.

Делаю вид, что удивлена, хотя на самом деле женщины составляют девяносто шесть процентов моей аудитории. Сегодня моя шуточка не вызывает смех в зале. Видимо, сказывается моя внутренняя тревога. Собравшись с духом, я продолжаю:

– Вижу, один у нас есть… – Я оглядываю зрительный зал. – Двое… трое мужчин в нашей компании. Милости прошу. – Раздаются редкие аплодисменты; я подхожу к лысеющему джентльмену в клетчатой рубашке и протягиваю ему микрофон. – Вас наверняка затащила сюда жена, верно?

Покраснев, он кивает, и зрители дружно смеются. Отлично! Мне удалось их разогреть. Но расслабляться рано.

Стюарт делает мне знак сворачиваться.

– Ох черт! Похоже, мне пора на рабочее место.

Публика добродушно посмеивается, и я возвращаюсь на сцену. Оператор Бен поднимает руку и, выбрасывая вверх пальцы, начинает отсчет.

– Вы готовы начинать шоу? – спрашиваю я зрителей.

Они аплодируют. Я прикладываю ладонь к уху:

– Не слышу!

Аплодисменты усиливаются.

Бен показывает мне два… один… начали.

– Добро пожаловать на «Шоу Ханны Фарр»! Сегодня я рада представить вам троих особых гостей. Во-первых, нашу новую коллегу, прибывшую из Нью-Йорка. Возможно, вам знакомо ее лицо по утренним новостям или вы видели ее на полосах «Таймс-пикаюн». Мы рады принять ее в нашу семью, а сегодня она будет вместе со мной вести это шоу. Встречайте, Клаудия Кэмпбелл!

Клаудия выходит на подиум в коротком розовом платье и туфлях, состоящих практически из одних ремешков. В этом наряде ее ноги кажутся невероятно длинными. Из публики раздаются одобрительные возгласы, и я буквально чувствую, как взлетают наши рейтинги. Я одергиваю свой синий жакет. Зачем только я выбрала этот скучный костюм? Опускаю глаза и замечаю на серебристой блузке пятнышко от кофе. Отлично, она еще и грязная.

Клаудия благодарит меня, потом рассказывает публике о Камнях прощения.

– Завтра вы встретитесь с автором Камней прощения миз Фионой Ноулз, а сегодня мы с Ханной хотим познакомить вас с двумя нашими подругами.

Нашими? Неужели? А я и не предполагала, что Дороти и Мэрилин – подруги Клаудии. Джейд это наверняка понравится. Но сейчас мой сарказм неуместен. Клаудия – новенькая у нас, и ей хочется ощущать себя частью команды. Она кивает мне, и я продолжаю:

– Все, что мне известно о Камнях прощения, я узнала от своей подруги Дороти Руссо. Меня поражает ее способность к сопереживанию. – Я рассказываю о том, как Камни прощения стали популярны в «Гарден-Хоуме». – И все это благодаря Дороти. Она могла бы выйти из игры. Могла бы послать мешочек с камнями одному человеку, но этого ей показалось мало. Дороти вовлекла многих людей в бесконечный Круг всепрощения и любви. – Я делаю паузу для пущего эффекта. – Итак, для разговора о крепкой дружбе к нам присоединяются Дороти Руссо и ее любимая подруга Мэрилин Армстронг. Поприветствуем уроженок Нового Орлеана Дороти Руссо и Мэрилин Армстронг!

Публика хлопает, и две женщины, держась за руки, выходят на сцену. Мэрилин улыбается зрителям и машет рукой, пока не догадываясь о том, что ее ожидает. Я смотрю на Дороти: она держится с большим достоинством. Ей очень к лицу классический костюм цвета лососины. Однако я замечаю, что лицо ее серьезнее обычного, а губы поджаты. Не осталось и следа безмятежности, что последние две недели не сходила с ее лица. И снова у меня сжимается сердце. Как я могла это допустить?

Дамы усаживаются на диван лицом ко мне и Клаудии. Мы говорим об истории их жизни и о том, как много значит для них дружба. С удовольствием продолжила бы разговор о счастливых временах и приятных воспоминаниях, но вижу, что Стюарт из аппаратной делает мне знак двигать дальше, покрутив указательным пальцем.

Я гляжу в светло-голубые глаза Мэрилин за стеклами очков в тонкой металлической оправе. Она всегда выглядит такой наивной и беззащитной или только сегодня? У меня сжимается сердце. Как мне не хочется это делать. Я должна остановиться прямо сейчас! Вместо этого я делаю глубокий вдох:

– Мэрилин, Дороти хотела бы кое-что тебе рассказать. Я отговаривала ее, но она уверила меня, что нужно сделать это в прямом эфире.

– Это извинение, – говорит Дороти, и ее дрожащий голос звучит в унисон с учащенным биением моего сердца.

«Не делай этого! Пожалуйста!» – хочется мне закричать, но я молчу. На несколько мгновений я даже забываю, что успех всего шоу – и, возможно, моя работа – зависит от истории Дороти. Она качает головой и начинает:

– Я совершила поступок, о котором сожалею и буду сожалеть всю жизнь. – Она нащупывает руку Мэрилин и сжимает ее. – Я жила с этой болью шестьдесят лет, но так и не нашла в себе сил признаться тебе.

Мэрилин вырывает руку.

– Что за ерунда! – фыркает она. – Ты замечательная подруга, почти как сестра мне.

– Надеюсь, это так, Мэрилин.

Дороти называет Мэрилин полным именем, и я догадываюсь, что она намерена сказать что-то очень серьезное. Мэрилин тоже это чувствует. Она смеется, но ее нога нервно подергивается.

– Что это может быть, Дотти? Мы вместе пережили столько ураганов и тревог, рождений и смертей. Не думаю, что ты сможешь чем-то меня удивить.

– Смогу. – Она смотрит отсутствующим взором в сторону Мэрилин, и в этих незрячих глазах я чувствую столько одиночества, тоски и сожаления, что у меня ком встает в горле. – Понимаешь, – продолжает Дороти, – я совершила ошибку – ужасную ошибку. Ты была семнадцатилетней девочкой, напуганной неожиданной беременностью. Я предложила тебе помощь. – Она смотрит в сторону аудитории. – Я подумала: может быть, Мэри ошибается и волнуется понапрасну. «Давай не будем спешить, – сказала я. – Ты не знаешь наверняка, беременна ты или нет. Сделаем вот что. Принеси мне завтра мочу на анализ, чтобы папа сделал тест на беременность. Может, тревога ложная».

У меня мурашки по коже бегут. Эту часть истории я слышу впервые.

– Дороти, – вмешиваюсь я, – может, вам лучше поговорить наедине за пределами студии?

– Нет, благодарю, Ханна.

– Отец Дотти был акушером-гинекологом, – объясняет Мэрилин зрителям. – Лучшим в городе.

Дороти сжимает руку Мэрилин и продолжает:

– На следующий день Мэрилин принесла мне баночку со своей мочой. И я, как обещала, передала баночку папе. А через два дня в школе у шкафчика Мэрилин я сообщила ей плохую новость: «У тебя будет ребенок».

Мэрилин кивает:

– Я всегда была благодарна тебе и твоему отцу. – Она смотрит на меня. – Я была несовершеннолетней и не могла пойти к семейному доктору без родителей. А в то время домашние тесты на беременность не отличались надежностью. Конечно, мне было бы приятнее услышать другое заключение, но факты всегда лучше догадок.

Плечи Дороти поникают.

– Понимаешь, я как раз скрыла от тебя факт. Мэри, ты не была тогда беременна.

Я подношу руку к горлу и слышу возглас Мэрилин. Зрители начинают шептаться.

– Нет же, была, – возражает Мэрилин. – Конечно была. Через три дня после похорон у меня случился выкидыш.

– Это была менструация. Мой отец использовал простой уксус и воду. В хирургическом вмешательстве необходимости не было.

Зрители переговариваются между собой, качая головой и прикрывая рот ладонью.

– Нет! Этого не может быть! – Подбородок Мэрилин дрожит. – Я сказала папе, что беременна, и этим убила его. Ты же все знаешь.

По залу проносится совместный вздох.

Дороти сидит очень прямо. С виду она вполне спокойна, только по морщинистым щекам текут слезы. Я делаю Бену сигнал увести камеру в сторону и пустить рекламу, после чего вскакиваю с места. Бен кивает в сторону аппаратной, на Стюарта, который крутит указательным пальцем, требуя продолжения съемки. Я бросаю гневные взгляды на Стюарта, но он меня игнорирует.

– Узнав от папы, что ты не беременна, я решила заставить тебя помучиться еще день-другой. Я искренне считала, что это для твоей же пользы. Мне никогда не нравился парень, с которым ты встречалась. Я решила, что это будет для тебя уроком. И я не думала, что ты скажешь родителям до выходных.

– Мой отец умер. Умер! А ты… – Мэрилин тычет пальцем в сторону Дороти с такой силой, что, по-моему, та почувствовала это. – Ты заставила меня жить с этой болью шестьдесят два года? Я… не могу в это поверить… – Мэрилин замолкает, качает головой, потом продолжает так тихо, что я едва ее слышу: – Как ты, именно ты могла быть такой жестокой?!

Публика принимается кричать и улюлюкать, как на «Шоу Джерри Спрингера».

Дороти закрывает лицо ладонями:

– Я поступила плохо. Прости меня. Я не думала, что все так ужасно закончится.

– И вы хранили тайну все эти годы? – осторожно спрашивает Клаудия.

Дороти кивает, крики из зала почти заглушают ее слова.

– Мэри, я хотела признаться. Честное слово! И решила, что сделаю это после похорон отца.

Мэрилин уже рыдает, и Клаудия протягивает ей коробку с бумажными салфетками.

– А потом… оказалось, что уже слишком поздно. Время было упущено. И я очень боялась потерять твою дружбу.

– Но это была дружба, построенная на лжи, – тихо произносит Мэрилин, встает и озирается по сторонам, словно ничего не видя. – Выведите меня отсюда.

Кто-то начинает хлопать, и вскоре вся студия аплодирует Мэрилин, выражая ей свое одобрение и, похоже, в то же время осуждая Дороти.

– Мэри, прошу тебя! – беспомощно кричит ей вслед Дороти. – Не уходи. Давай поговорим.

– Нам больше не о чем говорить. – Стуча каблуками, Мэрилин удаляется со сцены.

Дороти зажимает рот рукой, чтобы заглушить мучительный стон. Поднявшись на ноги, она беспомощно топчется по сцене в поисках выхода. Вскоре она идет туда, откуда доносится голос подруги, надеясь, без сомнения, получить прощение.

Но Мэрилин ушла. Как и их многолетняя дружба. И все благодаря искреннему желанию попросить прощения.

Майкл прав. Некоторые тайны лучше хранить вечно.