В субботу утром я еду прямо в пансионат к Дороти. Мне надо с ней увидеться. Я совершенно сбита с толку и больше не уверена, что мне нужно прощать маму. На входе я с удивлением встречаю Джейд и ее сестру Натали, которые выходят на улицу.

– Привет! Что вы все здесь делаете? – Слова вылетают прежде, чем я успеваю всмотреться в их лица.

Я понимаю, что дело в их отце.

– Ищем место для папы, – объясняет Натали.

Джейд пожимает плечами:

– Вчера мы получили результаты ПЭТ. Похоже, химиотерапия ему не помогает.

– Мне так жаль. – Я кладу руку ей на плечо. – Могу я чем-нибудь помочь? Может, что-то сделать для вашей мамы?

– Помолись за них. – Джейд качает головой. – Ни за что не поверишь, что сказал мне папа, когда я везла его домой после визита к врачу: «Джейд, скажи, пила ли Эрика Уильямс алкоголь на вечеринке в день твоего шестнадцатилетия?»

Я вздыхаю:

– Он все еще вспоминает о той вечеринке? Ты наконец рассказала ему?

– Мне хотелось сказать, честное слово. Но я просто не смогла. – Голос у Джейд глухой. – Я посмотрела ему в глаза и ответила: «Нет, папочка». – Она переводит взгляд с меня на Натали. – Он так гордится своими девочками. Не могу его огорчать сейчас, когда…

Натали обнимает сестру, и я догадываюсь, что обе они про себя договаривают фразу: «Сейчас, когда он умирает».

Джейд поворачивается ко мне, пытаясь улыбнуться:

– Как дела в Чикаго?

На несколько секунд я задумываюсь. Действительно. Чикаго, собеседование. Я была настолько поглощена мыслями о Мичигане, маме и Бобе, что Чикаго кажется теперь чем-то второстепенным.

– По-моему, все прошло хорошо. В понедельник расскажу подробнее.

– Ты не говорила Клаудии о встрече?

– Нет. Только тебе. Все остальные считают, что я уехала отдохнуть на пару дней. А что?

– Я делала ей макияж, а в новостях передавали о снежной буре в Чикаго, и Клаудия сказала: «Надеюсь, наша Ханна там не замерзнет».

– Странно. Я точно ей не говорила.

– Будь осторожна. Эта девица ничего не пропустит.

* * *

Я нахожу Дороти в гостиной. Она сидит за роялем и наигрывает песенку «Danny Boy». Я тихонько встаю рядом и слушаю, как она играет. Я слышала эту песню в ее исполнении много раз, но сегодня меня особенно трогают слова матери, которая провожает сына и просит его поскорее вернуться.

– Браво! – хлопаю я в ладоши.

Дороти поворачивается ко мне на вращающейся банкетке. Ее лицо светится.

– Ханна, дорогая!

– Здравствуй, Дороти. – Мой голос дрожит, я не понимаю, что со мной; после поездки в Мичиган мои чувства как будто обострились. – Маки восточные. – Я наклоняюсь к ней, целую в щеку и, когда вкладываю букет ей в руку, вдруг вспоминаю цветы в мамином саду и то, как мама всегда сравнивала их оттенки с цветом разных фруктов. – Цвета персиков из Джорджии, – добавляю я.

Дороти дотрагивается до бархатистых лепестков:

– Очень красивые. Спасибо. А теперь садись и рассказывай.

Мы перемещаемся на диван, устраиваемся рядышком. Я приглаживаю прядь волос, выбившуюся из ее прически.

– Сначала расскажи, как поживает Патрик Салливан.

Ее лицо розовеет.

– Он настоящий джентльмен. И всегда им был.

Мне хочется напомнить Дороти, что он украл у нее эссе и лишил шанса учиться за границей. Но я молчу. Она счастлива, я это вижу.

– Вам удалось возродить былые чувства? – шутливо спрашиваю я. – Во второй раз лучше?

Она запахивает на груди кардиган:

– Не глупи! Боюсь, его ждет большое разочарование.

Она думает о своей мастэктомии. Женщина в любом возрасте боится разочаровать ближнего своим видом.

Я сжимаю ее руку:

– Перестань!

– А теперь расскажи о встрече с матерью. Ты отдала ей камень?

– Не смогла. Это было бы неправильно. – Я рассказываю Дороти о встрече с Трейси, о наших воспоминаниях, связанных с тем летом. – Поэтому сейчас я не могу отдать ей камень.

– Почему все-таки?

– Я не уверена, что она в чем-то виновата и нуждается в прощении.

Дороти смотрит мне прямо в глаза, словно видит меня насквозь:

– Я ведь не предлагала тебе даровать прощение. Я хотела, чтобы ты помирилась с мамой. Ты сама решила дождаться извинения, считая себя правой.

Дороти права. Я не рассматривала камень в качестве средства покаяния. С досады я кусаю губы. Стальной стержень. Никаких полутонов. Категоричная.

– Это еще не все, Дороти. Об этом я никому не рассказывала, даже Майклу. А теперь начинаю сомневаться в том, что произошло тем летом.

– Уверенность – удел глупца. Учись подвергать все сомнению, дорогая моя.

Я закрываю глаза:

– Неужели то, в чем я была уверена в течение двадцати с лишним лет, оказалось неверным?

Дороги вскидывает подбородок:

– У человека есть замечательная черта – способность менять мнение. И какие же безграничные возможности она нам дарит.

Изменить свое мнение после всех неприятностей, которые я доставила маме? Я подношу руку к горлу и говорю сдавленным голосом:

– Вы все возненавидели бы меня, если бы узнали, что я сделала – или могла бы сделать.

– Чепуха! – возражает Дороти, беря меня за руку. – Фиона называет это познанием нашего истинного «я», каким бы гадким оно ни было. Если человек верен себе, его отношения с другими людьми не обходятся без обид и душевных ран.

– Не хочу быть верной себе. Не хочу познать свое истинное «я». Потому что, даже если мама меня простит, я себя не прощу.

– Свяжись со своей мамой, Ханна. Откройся ей. Научись любить себя любой.

* * *

В субботу вечером в отеле «Риц-Карлтон» собирается великолепно одетая публика, приглашенная на ежегодный весенний гала-вечер Национального детского альянса. Майкл безупречен в черном смокинге и не раз выражал восторг по поводу моего красного платья. Но сегодня я сама не своя. Вместо того чтобы испытывать радость и гордость, как обычно бывает, когда мы с Майклом вместе выходим в свет, я чувствую себя немного скованно, улыбаясь, словно по принуждению. Происходящее не затрагивает меня, я действую как автомат.

Это потому, говорю я себе, что впервые за четыре года я не вошла в организационный комитет этого мероприятия. Мне нужен был перерыв после работы в качестве председателя комитета по организации рождественского бала с участием фонда «К свету». Но я понимаю, что истинная причина не в этом.

Я стою в стороне и смотрю на Майкла, который занимается тем, что у него получается лучше всего, – общается с гостями. Даже с людьми, которых, как я знаю, он не выносит. Сегодня каждое рукопожатие, похлопывание по спине, каждая улыбка кажутся мне фальшивыми. Я пытаюсь взбодриться, но меня накрывает волна меланхолии. Я вспоминаю, как мама голой рукой счищала снег с лобового стекла. Вспоминаю ее милую улыбку, когда я проезжала на машине мимо. Представляю себе обветшавшее гимнастическое бревно и слышу слова Трейси. Как жаль, что я не могу поделиться этим с Майклом! Он хочет видеть рядом с собой улыбающуюся женщину в вечернем платье, в красивых туфлях, а не ту, которая в резиновых сапогах стоит у покосившегося дома. По правде говоря, первая и мне нравится больше. Как же поскорее закрутить крышку на банке со змеями, которую я по глупости открыла?

Неожиданно я вспоминаю Эр-Джея и наше приятное общение. Почему этот незнакомый мужчина продолжает занимать мои мысли? Может быть, потому, что ужасно весело было сидеть в том дегустационном зале на кожаном барном табурете, прихлебывать вино и болтать с Эр-Джеем. Не припомню, когда в последний раз мне было весело с Майклом.

Теребя кулон с бриллиантами и сапфиром, я наблюдаю, как Майкл что-то говорит новому школьному инспектору, матери-одиночке, которую прошлой осенью пригласили к нам из Шривпорта. Она высокая и стройная, а спину держит так ровно, словно у нее на голове Библия короля Якова. Самоуверенности ей не занимать, уж у нее-то в шкафу не прячутся скелеты.

Отругав себя за нескромные мысли об Эр-Джее, я направляюсь к ним. Я должна быть счастлива тем, что имею. Ведь мой любимый мужчина – мечта многих женщин.

– Ханна, – говорит Майкл и кладет руку мне на спину. – Познакомься с Дженнифер Лоусон. Дженнифер, это моя подруга Ханна.

Я пожимаю ее протянутую руку, жалея, что Майкл не уточнил, что я не просто подруга. Он так всегда. Он считает, что такие слова, как «девушка», больше подходят для подростков. Я тоже, поэтому предпочла бы слово «жена».

– Добро пожаловать в Новый Орлеан, Дженнифер. Я слышала о вас много хорошего.

– Благодарю. Я видела ваше шоу.

Комментариев не последовало, и я, естественно, предполагаю, что Дженнифер Лоусон не моя поклонница.

С вежливой улыбкой я слушаю их разговор о новых специализированных школах с углубленным изучением ряда предметов, о муниципальном плане инвестиций в образование. Мне в голову приходит мысль о том, что эти двое гораздо лучше подходят друг другу, чем мы с Майклом.

– Могу я принести дамам что-нибудь выпить? – слышу я его голос.

И в этот момент меня пронзает одна мысль. Продегустировав несколько сортов вина, отведав супа и хлебных палочек… я ничего не заплатила Эр-Джею! Я ушла из «Мерло де ла Митен», не оставив даже чаевых. Я в ужасе. Ведь я ни разу не уходила из ресторана, не оплатив счет. Наверное, Эр-Джей решил, что я либо попрошайка, либо рассеянная идиотка, и не знаю, что хуже. Я вдруг оживляюсь, сообразив, что это означает: теперь я могу связаться с ним. Конечно! У меня появился веский повод найти адрес винодельни, чтобы послать владельцу мои извинения и чек. По сути дела, это весьма достойное намерение. Я начинаю мысленно придумывать текст письма, когда до меня доносятся слова Майкла.

– Ханна, я так понимаю, ты согласна? – вскинув брови, спрашивает Майкл.

– Да. – Я прикрываю рот рукой, чтобы скрыть улыбку. – Мерло две тысячи десятого года из Мичигана, если у них есть.

Он вопросительно смотрит на меня, потом неторопливой походкой шествует к бару за вином, которого у них определенно нет.

* * *

В воскресенье днем мой дом наполняется ароматом свежеиспеченного хлеба. Я испекла вишнево-миндальный хлеб, который возьму завтра на работу, и две дюжины хлебных палочек с розмарином и азиаго для Эр-Джея.

После того как последняя партия остыла, я заворачиваю хлебные палочки в пленку, а затем укладываю их в бумажный пакет, а пакет – в почтовую коробку, проложив воздушно-пузырьковой пленкой. Сверху я кладу письмо и запечатываю коробку, не чуя себя от радости. Беру счастливую авторучку и надписываю адрес:

«Мерло де ла Митен»

Блафф-Вью-драйв

Харбор-Ков, штат Мичиган

Часы на прикроватной тумбочке показывают четыре утра, и я вполне готова встать и отправиться на службу в понедельник утром. Это будет мой первый день в студии после «отпуска». Присцилла, директор канала, собирает совещание для обсуждения наших проектов. Нетрудно догадаться, о каком проекте пойдет речь. Очевидно, до нее и Стюарта дошли слухи о моем собеседовании на WCHI, и они намерены призвать меня к ответу.

Боюсь, мне не удастся утаить собеседование в Чикаго. Что ж, придется признаться. Только я дам им понять, что мистер Питерс сам меня нашел, а не наоборот.

В гардеробной я подбираю наряд на сегодня. Останавливаюсь на черном костюме от Марка Джейкобса, белой шелковой блузке и туфлях на каблуке высотой три дюйма, что позволит мне возвышаться над Стюартом Букером. Сегодня я должна выглядеть уверенной в себе. Я убираю волосы в гладкую прическу и прыскаю лаком, оставив кокетливые локоны для другого дня или для другой работы. Надеваю жемчужные серьги и наношу на шею несколько капель «Маст де Картье» – мой самый сдержанный аромат. В последний момент я решаю надеть очки – они придают моему моложавому лицу строгость профессионала своего дела.

На студию я приезжаю первой и по коридору, освещенному флуоресцентными лампами, иду прямо в зал совещаний. Бо́льшую часть помещения занимает прямоугольный стол и двенадцать кресел на колесиках. На одной стене висит белая интерактивная панель, на другой – плоский телевизор. В углу на небольшом столе – черный телефон, кофеварка «Кеуриг», на которую Присцилла разорилась прошлой осенью, упаковка дезинфицирующих салфеток и пачка одноразовых пластиковых чашек. Этот зал предназначен для принятия решений, а не для принятия пищи. Но это меня не останавливает, в особенности когда того требует работа.

Протерев стол, я водружаю в центр корзинку с моим хлебом. Рядом ставлю баночку вишневого конфитюра, хрустальный кувшин свежевыжатого грейпфрутового сока, который тоже привезла из дома, и кладу пачку салфеток. Потом отступаю назад, чтобы оценить картину. Очень мило, как мне кажется. Интересно, поможет все это убедить Присциллу в моей значимости или же я сама создала мизансцену для «Прощального завтрака»?

Не удивляюсь, когда вслед за мной, на одиннадцать минут раньше назначенного времени, является Стюарт. Этот человек никогда не упустит возможности произвести впечатление на Присциллу. Да уж, кто бы говорил.

У меня внутри все сжимается, когда вслед за Стюартом в комнату входит Клаудия Кэмпбелл. Что она здесь делает? И тут до меня доходит. Предстоящее совещание не имеет ни малейшего отношения к полученному мной предложению работать на WCHI. На нем будет обсуждаться мое сомнительное положение на канале WNO.

Клаудия появилась на нашем канале два месяца назад, и Стюарт с того момента нацелился на то, чтобы сделать ее соведущей моего шоу. Образцом для подражания ему служат дуэты Келли и Майкла, Кэти Ли и Ходы, признанные лидеры, зарабатывающие высокие рейтинги. До сего времени Присцилла его идею не одобряла.

Значит, сегодня они хотят поговорить именно об этом? Станет ли Клаудия моей новой соведущей? Трясущимися руками я ставлю на стол вазу с ромашками. Нет, я решительно не могу этого допустить. Привлечение второго ведущего я расцениваю как умело замаскированное понижение в должности. Это станет тревожным сигналом для WCHI.

Зачем мне вообще волноваться о WCHI? Кто знает, получу ли я эту работу? У меня и других проблем полно. Я не могу… не хочу потерять «Шоу Ханны Фарр»!

Стюарт самодовольно улыбается, переводя взгляд с меня на Клаудию:

– Доброе утро, Фарр.

– Доброе утро, ребята, – отвечаю я, растягивая губы в улыбке.

– Привет, Ханна. Какое великолепное угощение! – Клаудия смотрит на Стюарта. – Ты не говорил, что нас будут кормить.

– Сплошные сюрпризы, – отзывается он.

Я в тревоге гадаю: неужели на прошлой неделе, когда она заменяла меня, рейтинги стали выше? Она понравилась зрителям? От напряжения у меня сводит шею. Чтобы отвлечься, я готовлю кофе для Стюарта и своей будущей соведущей. В этот момент входит Присцилла. Даже в туфлях на плоской подошве она выше всех ростом – шесть футов. На ней черный костюм, очень похожий на мой. Темные волосы собраны на затылке в плотный пучок – почти как у меня. Тогда почему она выглядит как уверенная в себе деловая женщина, а я чувствую себя ребенком, примеряющим взрослую одежду? С тем же успехом я могла бы прицепить к моим очкам в черной оправе огромный нос.

Стюарт бросается навстречу начальнице.

– Доброе утро, Присцилла. Могу я предложить вам кофе? – елейным голосом спрашивает он.

Она чуть приподнимает кружку с логотипом канала:

– Благодарю.

И садится на свое место во главе стола. Клаудия и Стюарт поспешно занимают места справа и слева от нее. Я сажусь рядом со Стюартом.

– Я пригласил Клаудию, чтобы она поделилась с нами своими новыми идеями, которых у нее немало. Нам сейчас пригодится любая помощь.

Я открываю от удивления рот:

– Стюарт, я каждый месяц предлагаю тебе идеи для сюжетов, и ты каждую отклоняешь.

– Твои идеи коммерчески непривлекательны, Фарр.

Я наклоняюсь вперед, чтобы увидеть реакцию Присциллы, но она занята, пролистывая какие-то бумаги.

– Ханна, в прошлом месяце твой рейтинг вырос совсем немного, – сообщает Присцилла. – Я надеялась на лучшее после твоего интервью с Бриттани Брис, но что есть, то есть. Теперь нам необходимо снять какое-нибудь фантастическое шоу. – Положив руки на стол, она поворачивается к Клаудии. – Клаудия, расскажите нам о своих идеях.

Стюарт отвечает за нее:

– Клаудия договорилась об интервью с Фионой Ноулз.

Постойте, пригласить Фиону придумала я! Правда, на другой канал, но все же!

Лицо Присциллы сияет, будто она на параде «Мейси» на День благодарения.

– Здорово! – произносит она. – Просто отлично!

Мне необходимо что-то сказать, но что? Не могу ведь я признаться Присцилле и Стюарту в том, что выдвинула эту идею для собеседования в Чикаго, где надеюсь получить работу. Но если мы пригласим Фиону сюда и об этом узнает WCHI, то эта идея перестанет быть моим оригинальным проектом. Более того, они решат, что это была идея Клаудии и что я ее присвоила!

Клаудия распрямляет спину:

– Я прочитала в «Таймс-пикаюн», что в книжном магазине «Октавия» двадцать четвертого апреля состоится встреча читателей с Фионой Ноулз.

Я стискиваю челюсти. Конечно прочитала – в статье, которую увидела у меня. Ах ты, проныра!

– Я поняла, что медлить нельзя, и связалась с Фионой через Twitter. Мы с ней успели подружиться.

Подружиться? Не я ли ходила с Фионой в одну школу, училась в одном с ней классе? Не мне ли, одной из тридцати пяти избранных, она отправила свои камни? Но этого я тоже не могу им сказать. Это чертово собеседование в Чикаго держит меня за горло.

– Вы знаете, что уже тысячи людей отправляют виртуальные Камни прощения в Facebook и Instagram?[4] – продолжает Клаудия. – Это какое-то умопомешательство!

Присцилла постукивает ручкой по чашке с кофе:

– Но трехминутный сюжет в утренних новостях – это ерунда. Понимаю ход твоих мыслей, Клаудия. – Эта женщина всегда на двенадцать шагов впереди всех нас. – Ты абсолютно права. Это интервью гораздо лучше подходит для часовой программы Ханны. – Она указывает ручкой на Клаудию. – Хорошо мыслишь.

– О-о, спасибо! – Клаудия смущенно улыбается и косится на Стюарта.

– Я бы предложил Клаудию в качестве приглашенного ведущего на эту программу.

Приглашенного ведущего? Одна? Как в недружественном поглощении? А я-то беспокоилась, что ее навяжут мне в качестве соведущей! Я поворачиваюсь к Клаудии, но она смотрит прямо на Присциллу, избегая моего взгляда.

– Разумеется, всего один раз, – говорит она.

– Я… я не в восторге от этой идеи, – наконец вступаю в разговор я.

Черт! Кому может это понравиться? Кто в здравом уме захочет увидеть рядом с собой в качестве соведущей самоуверенную лощеную Клаудию Кэмпбелл? И она украла мою идею! Я бросаю взгляд на Присциллу, мысленно ища у нее поддержки, но она вся сияет от восторга. Боже, как мне остановить надвигающуюся катастрофу?!

– Конечно, я рисковала, пойдя на контакт с Фионой, – продолжает Клаудия. – Прошу прощения, если я превысила свои полномочия. Это получилось совершенно спонтанно. Мы обе так ждем этого интервью!

Я моментально взвешиваю свои шансы. Я должна любой ценой сохранить свою работу здесь, в Новом Орлеане. Нельзя позволить Клаудии пролезть в мою программу.

И тут меня осеняет. Я свяжусь с мистером Питерсом и опишу ему ситуацию. Надеюсь, он мне поверит. Я объясню ему, что ни с кем не собираюсь делиться историей моих отношений с матерью. Это их эксклюзивное право, как я и обещала. А для нашего канала у меня есть кое-что другое. Да! В моих руках новый козырь.

– У меня есть подруга Дороти Руссо, – начинаю я. – Несколько дней назад она получила Камни прощения. – Я говорю и говорю, не успев даже хорошенько подумать, рассказываю им о Патрике Салливане и о том, как он стащил эссе Дороти. – Пригласив Патрика и Дороти в программу, мы услышим правдивый рассказ людей, которым довелось замкнуть Круг всепрощения.

– Мне нравится, – заявляет Присцилла. – Мы выпустим отдельное шоу с двумя твоими персонажами за день до появления Фионы. Для разогрева, так сказать. Патрик мог бы рассказать, каково ему было жить все эти годы с грузом вины на сердце, а Дороти пусть расскажет об умении прощать. Зритель обожает истории об искуплении вины.

Стюарт трет подбородок:

– Выпуск из двух частей. Первая часть подготавливает зрителей ко второй программе, большому шоу, в котором появится Фиона.

– Именно! – Присцилла говорит быстро и взволнованно. – Создадим маркетинговую группу, я дам задание Келси заняться рекламой в прессе. У нас не так много времени. Шоу с Дороти и Патриком пойдет в эфир в следующую среду.

– Это может сработать, – поворачиваясь ко мне, говорит Стюарт. – Ты уверена, что эти двое согласятся?

– Уверена, – отвечаю я. – Если программу буду вести я.

На самом деле я совсем в этом не уверена.