Я резко оборачиваюсь. Наши взгляды встречаются. В недоумении я смотрю на нее. Я должна помнить эту молодую женщину?

– Это я, Трейси, живу в соседнем доме. Трейси Рейнолдс.

– Трейси. Ну да, конечно. Привет, Трейси. – Я пожимаю ей руку.

Летом 1993-го Трейси было десять, и в то время три года разницы казались чем-то огромным. Она приходила к нам почти каждый день, приглашая меня покататься на велосипедах или искупаться. Тот факт, что я проводила время с десятилетней девчонкой, демонстрирует, как отчаянно я скучала. Мама называла Трейси моей подругой, но я всякий раз поправляла ее: «Она мне не подруга. Малявка». Просто наличие подруги могло сделать это место сносным, чего я допустить не могла.

– Конечно, я помню тебя, Трейси. Ты по-прежнему здесь живешь?

– Мы с Тоддом, моим мужем, семь лет назад купили дом моих родителей. – Она опускает глаза на ребенка. – Это Киган, наш младший. Джейк в первом классе, а Тэй Энн в детском саду.

– Как мило… Киган – очаровательный малыш.

– Что ты здесь делаешь, Ханна? Твоя мама знает, что ты приехала?

Я невольно вспоминаю о вчерашней встрече с Эр-Джеем. Если сравнивать эту женщину с вином, то я бы сказала, что в ней чувствуются нотки любопытства и покровительственности с налетом обидчивости.

– Нет, я… оказалась поблизости и… мне просто захотелось взглянуть на старые места. – Я поднимаю глаза на дом, наблюдая, как по телефонной линии осторожно пробирается белка. – Как она, моя мама?

– Хорошо. Она работает в фирме «Мерри мейдс», убирает дома. Ты же знаешь, какая она чистюля. – Трейси смеется.

Я улыбаюсь, но у меня сжимается сердце. Моя мать – уборщица.

– Она… – Я с трудом подбираю слова. – Она все еще с Бобом?

– Ну да. – Трейси говорит об этом как о чем-то само собой разумеющемся. – Они стали жить здесь постоянно с того года, как ты уехала. Ты ведь об этом знала, да?

Знала ли я об этом? Мама наверняка мне говорила. Но слушала ли я? Или отключалась, не желая слушать о ее жизни с Бобом?

– Да, конечно, – отвечаю я, глупо злясь на то, что эта женщина знает больше меня о моей маме. – Они продали дом в Блумфилд-Хиллзе. Он продолжает преподавать. – Я говорю это с несколько вопросительной интонацией, надеясь, что угадала верно.

– Господи, нет же! Бобу в прошлом месяце исполнилось семьдесят четыре. Он никогда не преподавал в местной школе. Откровенно говоря, я только недавно узнала, что он был учителем. Он всегда занимался строительными работами.

С севера налетает порыв ветра, и я отворачиваюсь.

– Мы давно не разговаривали с мамой. Она не знает, что я здесь.

– Плохо, что вы поссорились. – Трейси смотрит на малыша и целует его в лоб. – Знаешь, после твоего отъезда она сильно изменилась.

В горле встает ком.

– Я тоже.

Трейси кивает в сторону скамьи:

– Давай присядем.

Наверное, она считает меня глупой: свалилась как снег на голову, да еще и глаза на мокром месте. Но похоже, все это Трейси не смущает. Мы вместе стряхиваем снег с бетонной скамьи и садимся лицом к озеру. На небе сгущаются тучи, отражаясь в поблескивающих полыньях.

– Ты часто видишь ее? – спрашиваю я.

– Каждый день. Она мне как мать. – Трейси опускает глаза, видимо смущенная неожиданным признанием; в конце концов, она говорит о моей матери, не о своей. – А дети обожают Боба, – добавляет она.

Я стискиваю челюсти. Неужели она позволяет маленькой Тэй Энн с ним общаться? Интересно, она знает о том, что произошло со мной?

– Он все так же любит пошутить. Помнишь, как он смеялся над нами, называл бандитками? – Трейси понижает голос на октаву. – «Что задумали, бандитки?» Я была тогда в него влюблена. Он был такой красивый.

В изумлении я поворачиваюсь к ней. В моем понимании он монстр. Хотя, должна признать, он был красивым – казался красивым – до того момента, как стал вызывать у меня дрожь отвращения.

– Она так и не простила себе, что позволила тебе уехать.

Я упираюсь ладонями в скамью:

– Вот поэтому я здесь. Пытаюсь понять и простить ее.

Трейси пристально смотрит на меня:

– Ханна, Боб никогда не думал о плохом. Он тебя очень любил.

Господи, мама ей рассказала! Конечно, со своей точки зрения. Я задыхаюсь от ярости:

– Легко тебе говорить, Трейси. Тебя там не было.

– Зато была твоя мама.

Кем она себя возомнила, черт возьми?! Неожиданно я вновь ощущаю себя тринадцатилетней. Ни за что не позволю этой маленькой всезнайке лезть в мою жизнь. Я поднимаюсь со скамьи:

– Была рада повидаться, – и протягиваю ей руку.

– Я слышала, что сказал твой отец, – говорит Трейси, не обращая внимания на мою протянутую для прощания руку. – В тот день, когда ты уезжала.

У меня перехватывает дыхание. Я медленно опускаюсь на скамью:

– Что же ты слышала?

Трейси поглаживает спящего ребенка по спинке.

– Я стояла на подъездной дорожке, а он складывал вещи в багажник. Ты уже сидела в машине, такая грустная. Я знала, что ты не хочешь уезжать.

Я пытаюсь вспомнить тот момент. Да, Трейси права. В тот день мне было очень грустно расставаться с мамой. Моя печаль еще не переросла в горечь и гнев.

– Никогда этого не забуду. Твой папа сказал: «Если взял кого-то за яйца, держи крепко, не отпускай». Именно так он и выразился, Ханна. – Трейси нервно хихикает. – Я запомнила, потому что никогда не слышала, чтобы взрослые так говорили. Я была в шоке. Тогда я даже не понимала, что именно он хотел сказать.

Но теперь она понимает, и я тоже. Отец воспользовался ситуацией себе во благо, выжав из нее все возможное. Меня же тогда попросту использовали.

Задумчиво глядя на озеро, Трейси нарушает тишину:

– Помню, как-то летом мы с тобой сидели на этом причале, болтая ногами в воде. И вот на старой рыбачьей лодке приплывает Боб. Он был такой счастливый, только что поймал огромную форель. «Посмотри-ка, Сестренка», – сказал он. Он всегда называл тебя Сестренкой, помнишь? – (Я чуть киваю, мечтая, чтобы она замолчала.) – Он достал эту огромную рыбину из ведра и поднял, чтобы показать нам. Она была еще живая. Таких здоровенных рыб я никогда не видела. Он гордился, как мальчишка, получивший награду за свою работу. «Приготовим ее на ужин», – сказал он. Помнишь?

Я как будто чую мускусный запах озера и почти осязаю прохладные брызги, поднимаемые старой железной лодкой Боба, когда она ударяется о причал. Чувствую, как пощипывает порозовевшие от солнца плечи и как их овевает теплый ветер. Хуже всего то, что я помню счастливое лицо Боба, его гордо расправленные плечи, когда он поднимал в воздух рыбину, а ее серебряная чешуя сверкала на летнем солнце.

– Кажется, да, – пожимаю я плечами.

– Он побежал к дому, чтобы позвать твою маму и взять фотоаппарат.

Стараясь прогнать образы из прошлого, я смотрю на спящего ребенка. Не хочу ничего больше слушать. Я попросила бы ее замолчать, но в горле стоит ком.

– Пока он был дома, ты прыгнула в его лодку.

Я отворачиваюсь и закрываю глаза.

– Прошу тебя, – сдавленно произношу я. – Хватит. Я помню, чем все кончилось.

Через пять минут с холма спустился страшно возбужденный Боб. В одной руке он нес камеру, а другой придерживал маму за локоть. Он болтал без умолку, хвастаясь перед мамой уловом. Но было слишком поздно. Рыба пропала. Я вывалила в озеро содержимое ведра.

Начав сомневаться в собственной правоте, я подношу к дрожащим губам руку.

– Я была такой стервой, – говорю я скорее себе, чем Трейси.

В первый раз я призналась в этом себе, и мне стало легче. Потому что это правда.

– Боб тебя не выдал. Сказал твоей маме, что сам недосмотрел, оставил ведро без крышки, и проклятая рыбина выпрыгнула в воду. – Трейси тепло мне улыбается, словно пытаясь приободрить, в ее словах я не чувствую больше упрека. – Он опекал тебя, Ханна. – (Я закрываю лицо руками.) – Чем больше он пытался подружиться с тобой, тем больше ты сопротивлялась.

Мне это знакомо. То же самое происходит сейчас у нас с Эбби.

Малыш Трейси начинает ворочаться, и она встает:

– Хорошо, детка, сейчас идем. – Она кладет руку мне на плечо. – Нам пора кушать. Можешь зайти ко мне и дождаться маму. Она вернется к трем.

Я вытираю нос рукой и смущенно улыбаюсь:

– Нет, спасибо. Все в порядке.

Трейси переминается с ноги на ногу, как будто стесняется оставить меня одну:

– Что ж, рада была увидеть тебя, Ханна.

– И я.

Я смотрю, как она идет по заснеженной тропинке к большому дому, где когда-то жили ее родители.

– Трейси? – окликаю я, и она оборачивается. – Прошу тебя, не говори моей маме, что я была здесь. Ладно?

Она прикрывает глаза от солнца, показавшегося из-за тучи:

– А ты приедешь еще?

– Думаю, да. Только не сегодня.

Она молчит, словно раздумывая, высказать ли то, что у нее на уме. И наконец решается:

– Знаешь, Ханна, так трудно сказать «прости», пока не сделаешь это. Потом оказывается, что это самое простое на свете.

* * *

Дождавшись, пока Трейси не скроется из виду, я даю волю слезам. Она считает, что просить прощения должна я. И я не уверена, что она не права.

Я задерживаюсь во дворе дома еще на полчаса, прокручивая в голове слова Трейси, ее воспоминания о нашем детстве и то, что помню о том времени я сама. Что же я наделала?

Слышу голос отца, говорившего мне уже после нашего отъезда из Мичигана: «Слишком много думаешь». В то время мне было тяжело, я очень скучала по маме. Знаешь, почему зеркало заднего вида такое маленькое? Чтобы меньше оглядываться назад, на свое прошлое.

В дальнем конце двора я замечаю что-то, торчащее из сугроба. Не спуская глаз с предмета, я пробираюсь по заснеженному двору, потом сметаю рукой снег с горизонтальной планки. Воспоминания уносят меня в прошлое. Господи, не могу поверить, что оно все еще здесь! Мое старое гимнастическое бревно.

Голубая замша, которой Боб обил бревно, распалась, обнажив почерневшую древесину, расколотую посередине. Боб соорудил мне этот снаряд, увидев, с каким интересом я смотрю по телику выступления гимнасток. Он целыми днями клеил, шлифовал и красил доски. Потом приделал к бревну опоры из оцинкованной стали.

– Попробуй-ка, Сестренка, – сказал он, демонстрируя мне подарок. – Но будь осторожна, а не то сломаешь шею.

Я уперлась и решила, что ни за что не залезу на это чертово бревно.

– Оно должно быть высотой четыре фута, а не два, – заявила я тогда.

Порыв северного ветра бросает мне в лицо горсть колючих снежинок. А что, если мне сейчас разок пройтись по бревну – в искупление моих ошибок? Я поднимаюсь на обветшавшие доски. И почти сразу правая нога соскальзывает, и я приземляюсь на колени в снег. Перекатываюсь на спину и смотрю на небо. У меня над головой плывут и кружатся облака. Как хорошо было бы отмотать жизнь назад, переместиться во времени. Потому что все то, во что я верила последний двадцать один год, теперь вызывает сомнения. И та миссия, с которой я приехала сюда, – простить маму – вдруг кажется мне ошибочной.