В 1828 году, вслед за восстанием декабристов 1825 года, Российская империя приняла новый закон о цензуре, который, помимо прочего, предоставил творцам права на интеллектуальную собственность. Было два ограничения: защищались только произведения, одобренные цензорами, а неодобренные произведения подлежали конфискации государством (положение, сохранившееся и в советском законодательстве). Кроме того, защита сохранялась в течение 25 лет post mortem auctoris. На тот момент это был самый длительный срок действия закона об авторском праве в мире. Введение посмертного срока объяснялось защитой вдов и сирот авторов, что тоже было новаторским[263].
Не прошло много времени, как новые нормы привели к cause célèbre[264]. В 1837 году величайший поэт России Александр Пушкин дрался на дуэли с французским офицером из-за предполагаемого оскорбления чести его жены и погиб в возрасте 37 лет. Посмертная защита закона 1828 года давала его вдове Наталье – и никому другому – право разрешать публикацию его работ, включая сокровищницу заметок, черновиков и незаконченных произведений, оставленных Пушкиным. До 1862 года она занимала должность, которая теперь стала привычной в мире искусств: куратора, хранителя пламени его идей.
За пять лет до истечения срока действия авторских прав Наталья обратилась к царю Александру II с просьбой о продлении срока в пользу ее сыновей, которым в то время было около 30 лет. Император Всероссийский, посоветовавшись со своими министрами образования и юстиции, удовлетворил не только конкретную просьбу, но и продлил посмертную защиту всех литературных произведений до 50 лет, установив еще один рекорд (быстро побитый Испанией). Таким образом, творчество Пушкина стало достоянием общественности только в 1887 году, почти через столетие после рождения поэта[265]. За предыдущие 50 лет в России печатались лишь те издания, которые были одобрены Натальей (которая повторно вышла замуж и взяла фамилию Ланская) или ее сыновьями. Множество работ великого поэта опубликованы не были – их правообладатели оставили при себе.
В год, когда контроль над самой ценной поэзией в России прекратился, вышло не менее 163 различных изданий произведений Пушкина, а количество проданных экземпляров приблизилось к полутора миллионам. Удивительное число в стране с низким уровнем грамотности – и доказательство того, насколько эффективно защита авторских прав может подавлять рынок. Критики обвиняли Наталью Ланскую в том, что она дважды убила Пушкина: сначала предоставив повод для дуэли, на которой он погиб, а затем получив полномочия для продления авторских прав, лишившего многих скромных читателей возможности читать его в течение полувека.
Наследники писателей, музыкантов и художников всех мастей финансово заинтересованы опубликовать все, что можно найти в закромах в течение периода защиты авторских прав. Но иногда они имеют личную мотивацию (смущение, страх за свою репутацию, острое чувство права своих предков на частную жизнь и т. д.) придержать неудобные им работы, пока работа находится под их контролем – так и случилось с Пушкиным. Он стал знаменитым еще в молодости, и сохранилась большая часть юношеских каракулей поэта. В своих рукописях Пушкин перемежал черновики бессмертно красивых текстов пошлыми балладами и откровенными непристойностями, адресованными весьма известным людям. Рукописи больших произведений (вроде «Евгения Онегина») пестрели зачеркнутыми строками, заброшенными стихами и альтернативными формулировками на полях. Должны ли эти неопубликованные материалы рассматриваться как часть «работы», защищенной посмертным авторским правом? Должны ли вдова или сын автора в течение полувека иметь право решать, что будет доступно публике? Русские писатели занимали твердые позиции по этому вопросу, а некоторые зашли так далеко, что уничтожили собственные черновики. Иван Гончаров, автор «Обломова», вкладывал полученные письма в ответные конверты – перед смертью он планировал приказать отправить их обратно, чтобы никто из его корреспондентов не подвергался вторжению в личную жизнь. Тургенев, напротив, редактировал и публиковал письма Пушкина, за что обвинялся в оскорблении достоинства поэта[266]. Другие считали прихоти и запреты наследников авторов потенциально опасными для культурного наследия страны. Они предлагали создавать национальные комиссии или литературные трасты, которые бы взяли на себя то, что мы сейчас называем моральными (личными неимущественными) правами, и курировали бы произведения умерших писателей, руководствуясь общественным интересом.
Недовольство поведением Натальи Ланской уходило корнями в традиционные убеждения о природе оригинальности в искусстве. Пушкин не изобрел русскую поэзию: он, конечно, творил с ней замечательные вещи, но он стоял на плечах длинного ряда гигантов, без которых русская поэзия и проза просто не существовали бы. Так кому же на самом деле принадлежала «Капитанская дочка»? Нации, которая родила ее создателя. Как и в средневековом изречении Scientia donum dei est[267], русская литература рассматривалась многими как собственность нации и, соответственно, должна была становиться ее достоянием после смерти автора. В Соединенных Штатах такая система существовала на практике до 1976 года: до этого года американское авторское право длилось максимум 56 лет с момента первой регистрации, поэтому многие произведения были свободны от посмертных прав – они длились относительно короткий период времени. Тогда общественное достояние было гораздо шире, чем сейчас.
Долгожитель Лев Толстой тоже верил, что его работа принадлежит не ему или его наследникам, а народу. В последние годы своей жизни он пытался составить завещание, которое предоставило бы «обществу», «человечеству» или «всем» посмертное право собственности на его литературное наследие. Легче сказать, чем сделать: его адвокаты прямо заявили ему, что бенефициарами русского завещания могли быть только поименованные лица. Поскольку народ не имел юридической идентичности, завещание, составленное в таких терминах, несомненно, было бы аннулировано судами. Толстой был полон решимости не оставлять свои произведения, написанные после 1880 года, своей жене Софье, с которой он много лет был в ссоре, поэтому он оставил свое литературное наследство своей младшей дочери Александре, искренне разделявшей социальные и религиозные убеждения отца. Ее задачей было создать фонд для распределения посмертных гонораров нуждающимся людям. Эта схема не сработала. София подала в суд, и дело заглохло в условиях хаоса Первой мировой войны. Затем произошла Революция 1917 года. Большевики быстро отменили большинство форм частной собственности, в том числе и авторское право. София уже умерла в 1919 году[268].
Виктор Гюго также считал, что его работа принадлежит всему миру, а не его наследникам, и оставил свое литературное наследие «народу». Это было воспринято как передача прав государственному учреждению, Imprimerie Nationale[269], которое осуществило щедрое издание полных сочинений и сублицензировало отдельные произведения обычным издателям.
Другие писатели предпочитали передавать права на свои произведения конкретным учреждениям. Артур Кёстлер[270], например, оставил свою работу психологическому факультету одного британского университета, хотя он едва ли мог потянуть задачу управления литературным наследием, а Дж. М. Барри передал права на Питера Пэна детской больнице[271]. В случае, когда авторы умирали, не оставив завещания, их произведения переходили к близким или дальним родственникам, вне зависимости от того, был ли у них интерес к литературе или опыт в издательском деле. Но даже когда литературное наследие попадало в руки вдумчивого и чувствительного человека, то его судьба все еще зависела от взглядов, предрассудков и прихотей одного человека. Романы Жоржа Перека так и не были экранизированы как раз по этой причине.
В основном литературные и художественные сокровища XX века принадлежат прямым и косвенным потомкам их авторов. Например, произведения Джеймса Джойса стали общественным достоянием в Великобритании и Европейском союзе только 1 января 2012 года. До этого они были в руках Стивена Джойса – внука писателя. В 1988 году он уничтожил коллекцию писем, написанных его тетей Люсией, а в следующем году он заставил биографа удалить часть работы о реальном прототипе Молли Блум. В 1995 году он объявил, что никаких разрешений на цитирование работ его деда выдаваться не будет, библиотеки, хранящие письма Джеймса Джойса, не будут иметь права позволять ученым читать их или цитировать из них без разрешения, а онлайн-версии произведений Джойса должны быть удалены. Тем не менее иногда он все же давал разрешение на цитирование писем и других текстов – разумеется, за соответствующую плату[272].
С 1989 года литературное наследие драматурга Сэмюэля Беккета контролировалось многонациональной сетью издательств, обществ и юристов, возглавляемой Жеромом Линдоном до его смерти в 2001 году, а с тех пор – Эдвардом Беккетом, племянником драматурга. Он ограничивал постановки, которые он считал неподходящими, и продвигал особую эстетику в современных постановках Беккета. В многочисленных судебных делах утверждалось, что управляющая наследием фирма действует лишь для того, чтобы «сделать то, чего хотел бы Сэм». Фирма под управлением Эдварда Беккета стремилась сохранить «В ожидании Годо» (En attendant Godot) в первозданном виде, как будто драматург был бы неспособен реагировать на новые идеи и подходы. Поддержание пламени таким сутяжническим, враждебным и дорогостоящим способом может вскоре привести к его ослабеванию и, возможно, даже к его угасанию[273].
Есть и другая проблема: осиротевшие произведения. В течение ста лет защиты, которая фактически существует сейчас, основная линия наследования может прерваться: новые правообладатели даже не узнают, что они несут ответственность за работы двоюродного прадедушки, которого они никогда не знали или они так не любили старого чудака, что отказываются отвечать на запросы издателей. Таков статус огромного массива литературных и художественных работ, созданных в XX веке. Что с этим можно сделать? Почти ничего. Вновь открытый шедевр из забытой художественной литературы 1930-х годов не может быть просто переиздан без поиска правообладателя и предоставления разрешения. Если правообладателя найти не удается, как это часто бывает, издатели не хотят рисковать и привлекать внимание какого-нибудь потенциально богатого и склонного к судебным тяжбам наследника по боковой линии.
Представители креативной индустрии, конечно, хотели бы решить эту проблему, но некоторые из их аргументов звучат абсурдно. Так, лоббисты ужесточения авторского права иногда считают работы в общественном достоянии бесхозными сиротами. Бывший глава Ассоциации кинокомпаний (Motion Picture Association, MPA) Джек Валенти выступил с необычным заявлением, что, поскольку никто не несет ответственности за судьбу работы без авторских прав, «все эксплуатируют ее использование, пока она не станет испачканной и изможденной, лишенной своих прежних достоинств»[274]. Примеры Шекспира, Диккенса и Гюго, по-видимому, вылетели у него из головы.
Вопиющие последствия посмертной защиты можно увидеть в судьбе речей и сочинений Мартина Лютера Кинга. Его наследники – дети, внуки, ныне живущие братья и сестры, их потомки (некоторые из которых судятся друг с другом за контроль над частями наследия) – рассматривают имя Кинга как бренд, который можно и нужно продавать рекламщикам. Суды постановили, что звуко- и видеозаписи знаменитой речи Кинга «У меня есть мечта» (I have a dream) принадлежат семье Кинг и ее издателю EMI Music Publishing. Изображение Кинга было лицензировано для использования в рекламе Alcatel 2001 года[275] и рекламе пикапов на Суперкубке 2018 года[276] – и при этом лишь самые смелые историки и журналисты рискуют цитировать или показывать Мартина Лютера Кинга, опасаясь судебных исков от его наследников. Чтобы установить памятник самому вдохновляющему лидеру движения за гражданские права, получить доступ к записям его речей или архивным источникам о его действиях или право перепечатывать его речи (полностью или частично) в исторических и других работах, нужно получить разрешение индивидуальных и корпоративных владельцев соответствующих прав и оплатить лицензионный сбор. И так до 1 января 2039 года, когда со смерти Кинга пройдет 70 лет.
Во Франции посмертная защита появилась в 1793 году, чтобы помочь издателям управлять медленно продаваемыми и многотомными произведениями, а также теми, которые были написаны умершими вскоре после завершения своей работы авторами. В России она трансформировалась в средство поддержки иждивенцев умерших знаменитостей. Затем это понятие было постепенно принято в Великобритании и других европейских странах, причем срок в 50 лет понимался Бернской конвенцией 1886 года как рекомендательный, а не обязательный. Там посмертная защита стала способом курирования и управления произведениями умершего писателя, но она не смогла проникнуть в Соединенные Штаты вплоть до 1976 года. Но с тех пор она набрала обороты!
Единственное, чего не может сделать посмертная защита, – это стать стимулом к творчеству. Да, она позволяет обогатиться популярным авторам – в первую очередь в старости, когда они смогут продать свои авторские права хедж-фондам[277] и инвесторам за сотни миллионов долларов. Однако настоящими бенефициарами посмертной защиты являются не авторы, не их вдовы, сироты, внуки или другие наследники, а корпорации, которые регулярно приобретают романы, песни, записи, фильмы, картины и программы «на весь срок действия авторских прав», как написано в большинстве шаблонных контрактов.
Мы уже писали выше, что авторское право возникло в XVIII веке, чтобы лишить бизнес вечного права собственности на нематериальные произведения. В последней четверти XX века в совершенно необычном повороте событий духовные наследники Stationers’ Company вернули все это обратно – но это мало кто заметил.