В основе современного международного правового режима интеллектуальной собственности лежит выдающееся достижение юриспруденции – Бернская конвенция 1886 года с поправками, внесенными в нее в 1896 году в Париже, в 1908-м в Берлине, в 1914-м в Берне, в 1928-м в Риме, в 1948-м в Брюсселе, в 1967-м в Стокгольме и, наконец, в 1971 и 1979 годах в Париже.
Она охватывает авторские права, а не патенты, промышленные образцы, товарные знаки, права на изображения или коммерческие тайны. Однако слово copyright, привычное для обозначения авторского права в англо-американской правовой традиции, не фигурирует ни в изначальном тексте соглашения, ни в какой-либо из его редакций. Поскольку copyright уже охватывал множество различных вещей, было трудно сказать, что именно оно означает, и это затрудняло, если не прямо-таки делало невозможным, его перевод на французский язык – или любой другой язык, если на то пошло. Только в англоязычном мире этот термин и концепция являются актуальными; его принятые эквиваленты в других языках имеют немного иные коннотации и использование.
Первая статья договора гласит, что стороны образуют Союз «для защиты прав авторов на их литературные и художественные произведения». Даже принятию такой общей формулировки предшествовали напряженные дебаты. Немецкая делегация хотела, чтобы предметом договора была «защита Urheberrecht» – «защита права создателей» в единственном числе. Во французском языке, однако, очевидно буквальный перевод, droit d’auteur, или «право автора», обычно использовался во множественном числе как droits d’auteur для обозначения гонораров. Если бы использовался этот термин, во французском языке возникла бы путаница между абстрактными правами и поступлениями от продаж, и договор казался бы более ограниченным, чем он намеревался быть. Другие делегации настаивали на формулировке, которая установила бы предметом договора либо литературную, либо интеллектуальную собственность. И снова французская делегация воспротивилась. «Права авторов на их литературные и художественные произведения», утверждали они, полностью включают право собственности, поскольку право собственности гарантировалось французской конституцией и Декларацией прав человека и гражданина 1789 года[242]. Одним из результатов этого сложного разграничения объекта Бернской конвенции стало то, что auteur и его буквальный перевод как «автор» стали юридическим термином для владельца права собственности в любом медиуме, демонстрирующем фиксированную и долговечную форму. Со временем обратный эффект этого особого использования слова превратил владельцев прав интеллектуальной собственности в auteurs, что больше не означает человека, который пишет книгу или песню, а человека или орган, имеющий право их эксплуатировать.
Вторая статья соглашения гласит, что «авторы» в этом расширенном смысле должны обладать во всех договаривающихся государствах равными правами по сравнению с «авторами» – гражданами этих государств. Если, например, Руритания признает монополию на печать новых книг в течение 14 лет после публикации, то книги из Пфластерланда также будут защищены таким образом в Руритании; тогда как книги из Руритании будут защищены в течение 28 лет в Пфластерланде, если последняя страна предложит такой срок защиты книгам, опубликованным там. Бернское соглашение не требовало от договаривающихся сторон стандартизировать свои законы об авторском праве; оно просто требовало от них игнорировать национальное происхождение авторов и их произведений при применении своих законов.
Права авторов на удержание или публикацию своих произведений признавались с древних времен. Ранние законы об авторском праве, возникшие в XVIII веке, стремились регулировать только торговлю печатными книгами, а не статус рукописей. Однако целью Берна была «защита прав авторов литературных и художественных произведений» – а не только тех произведений, которые уже были опубликованы. Поэтому делегатам пришлось провести новые границы вокруг объектов защиты, которые они разрабатывали. Они решили сделать это очень либерально: в соответствии с Бернской конвенцией каждое произведение (картина, композиция и т. д.), написанное любым лицом, имеет право на защиту авторских прав. Большинство стран мира (Китай, Япония, Соединенные Штаты и Советский Союз) не будет принимать эту модель еще целое столетие, но с 1886 года в государствах – пионерах Бернского союза авторское право превратилось из регулирования общедоступных произведений в нечто близкое к базовому праву человека.
Это право было доступно только гражданам и резидентам государств-членов. В результате неопубликованная рукопись живого или даже умершего американского писателя не имела защиты авторских прав во Франции, Великобритании или любом другом государстве – члене Бернского договора, впрочем, как и ни одна из его или ее опубликованных работ. Таким образом, возникла необходимость разработать способы определения «страны происхождения» текстов и других произведений, и поскольку гражданство и место жительства писателей, художников и их издателей часто не совпадали, правила относительно страны происхождения произведения неизбежно стали запутанными. Они порождали недоверие, а иногда и враждебность между Америкой и расширяющимся кругом стран, подписавших Бернский договор[243].
Четвертая статья конвенции определила круг произведений, на которые распространяется действие конвенции: «книги, брошюры и все прочие сочинения; драматические и музыкальные драмы с текстами песен или без них; рисунки, картины, скульптуры и гравюры; литографические произведения, иллюстрации и карты; планы, эскизы и пластические изделия, относящиеся к географии, топографии, архитектуре и науке в целом; любые произведения в литературной, научной или художественной областях, которые могут быть обнародованы любым способом печатания или воспроизведения».
В сноске к статье 4 говорится, что договор не распространяется на «саму науку», поскольку ее продукты не подлежат воспроизведению. Так договор проводит традиционную границу между защитой творцов и защитой общественного интереса к новым открытиям, новым фактам и новым идеям. Принцип, согласно которому «естественные истины» никогда не должны быть собственностью или привилегией лица, которое их открыло, провозглашался много раз в XVII и XVIII веках, и он остается в словесных формулировках законов об авторском праве XXI века. Однако различие между фактами и их выражением, которое казалось довольно очевидным в эпоху печати, становится все труднее проводить в эпоху интернета.
Как же переговорщикам в Берне удалось заставить свои правительства подписать и ратифицировать такой договор? Им это удалось, настояв на том, что национальные законы не будут отменены, даже законы страны о цензуре (статья 13)[244]. В окончательном тексте выражалось желание международной гармонизации диапазона защиты авторских прав (предполагалось, например, что больше стран должны разрешить авторские права на фотографии) и срока защиты, предполагалось, что государства – участники договора введут общую продолжительность защиты после смерти, но на этом договор не настаивал.
Переводы стали единственной областью, в которой Берн явным образом взял приоритет над национальными законами и предложил государствам-подписантам новые унифицированные закон и практику. В Англии, Франции, России и других странах традиционно переводы рассматривались как оригинальные работы. Столь же традиционно перевод был основным способом межкультурной коммуникации, обновления и обогащения принимающего языка. Во многие эпохи и в разных странах переводчики пользовались высоким статусом и часто почитались наравне с «местными» литературными звездами. В России XIX века переводчик Василий Жуковский был так же знаменит, как Пушкин; в литературной культуре Китая XX века выдающейся фигурой был Линь Шу – он перевел десятки западных книг с языков, которых сам не знал. Даже в сегодняшней Японии Мотоюки Сибата, переводчик Пола Остера и Ричарда Пауэрса, а также многих других авторов, имеет почти такой же авторитет, как и авторы, которых он переводит.
Несмотря на интенсивное перекрестное опыление между французской и английской художественной литературой и драмой в XVIII–XIX веках, в эпоху романтизма перевод между двумя языками начал терять былой почет. Отчасти это было ошибкой издателей, нанимавших людей без разбору лишь бы быстро состряпать перевод нового романа с другой стороны Ла-Манша: про это можно почитать в «Отверженных», где молодой Мариус зарабатывает на жизнь, переводя с немецкого и английского языков, которые он изучает на работе по ходу дела (см. часть III, книга 5, глава 2). Отчасти это было виной переводчиков, относившихся к оригинальным произведениям как к собственным, вырезая части, которые им не нравились, и добавляя главы, по их мнению, улучшающие работу. Например, француз Амеде Пишо исключил шесть глав из своей версии «Дэвида Копперфильда», которую он переименовал в «Племянник моей тети» (Le Neveu de ma tante)[245]. Французские и британские писатели, таким образом, стали опасаться переводов своих произведений и начали задумываться о праве контролировать использование своих романов за рубежом. Поскольку законы об авторском праве постепенно увеличивали объем защиты, среди французских писателей возникла идея, особенно – поскольку их действительно читали в оригинале и в переводе по всей Европе и за ее пределами – что права на перевод должны быть включены в собственность, которой они владели.
Поэтому пятая статья Бернской конвенции гласила, что «авторы… обладают исключительным правом делать или разрешать переводы своих произведений <…> Однако [это право] прекращается, если автор не воспользовался им в течение десяти лет с момента первой публикации…» Следовательно, согласно тексту договора, сам перевод являлся объектом авторского права на имя переводчика.
Это положение создало новое игровое поле для авторов и издателей. Поскольку читающая публика во всем остальном мире всегда больше, чем публика внутри страны, права на перевод вскоре стали приносить больше доходов, чем продажи оригинала. «Я не знаю, будут ли [мою книгу] читать все, – писал Виктор Гюго издателю итальянского перевода “Отверженных”, – но я написал ее для всех. Она обращается к Англии так же, как и к Испании, к Италии так же, как и к Франции, к Германии так же, как и к Ирландии, к республикам с рабами так же, как и к империям с крепостными»[246]. Будь Гюго жив к началу действия договора, ставшего результатом его долгой борьбы за права авторов, он бы несомненно стал бы еще богаче.
Установление права на перевод было крайне полезным для стран, которые тогда считались наиболее развитыми – большинство переводов делалось с французского, английского и немецкого языков. В то же время, это право мало что значило для писателей на малых языках, чьи произведения не пользовались спросом в других странах. Поразительно, но за полтора столетия эта ситуация почти никак не изменилась.
База данных ЮНЕСКО по переводам во всем мире содержит 2 212 618 переводов, выполненных с момента начала их регистрации в 1950-х годах с 50 самых популярных в мире «языков источников». Из них целых 75 % (1 660 473, если быть точными) сделаны с английского, французского и немецкого языков, причем английский лидирует с пятикратным отрывом – 1 266 110. В нашем столетии, с 2001 по 2020 год, 26 576 произведений были переведены с французского, немецкого, испанского, русского и китайского языков на английский язык, но только на эти пять языков с английского было переведено 224 991 произведение[247]. Легко увидеть, откуда и в каком направлении текут деньги! Поступления США и Великобритании за лицензии на перевод превышают выплаты роялти на исходном языке как минимум в восемь раз, в то время как почти все остальные страны имеют торговый дефицит в лицензиях на авторские права. Например, Китай в настоящее время является крупным покупателем западных прав и лучшим клиентом для французских издателей, но число китайских книг, переводимых на французский или английский язык каждый год, оставляет желать лучшего.
Подводя итог: страны – создатели интеллектуальной собственности, получают огромную ренту со стран, являющихся ее потребителями. Да, рынок переводов – капля в море мировой экономики, но асимметричный поток книг по всему миру демонстрирует вклад, который авторское право вносит в неравные отношения между странами.
Предоставив авторам право одобрять и продавать переводы своих произведений, Бернская конвенция слабо повлияла на профессиональные стандарты перевода, но полностью извратила статус переводчиков. Не будет преувеличением сказать, что концепция «полного и справедливого» перевода и нынешняя норма минимально адаптивного стиля появились благодаря Берну. Берн превратил переводчиков во второстепенные фигуры. Переводчики приняли новый образ себя как прислужников при авторах (а также их наследниках и издателях), и их статус пришел в упадок. Почасовые ставки оплаты труда литературных переводчиков в Великобритании и Америке сейчас часто ниже черты бедности.
В 1886 году Бернскую конвенцию подписали всего девять стран: Бельгия, Великобритания, Франция, Германия, Испания, Гаити, Либерия, Швейцария и Тунис. Либерия вышла из нее, не ратифицировав свое вступление в союз; Гаити и Тунис не были ни значительными потребителями, ни производителями защищенных произведений; поэтому основная группа подписантов представляла собой набор из шести соседствующих друг с другом европейских государств. К 1896 году к договору присоединились Италия, Люксембург, Монако и Черногория. Затем этот медленно движущийся поезд набрал скорость: Норвегия, Япония, Дания, Швеция, Португалия и Нидерланды присоединились до Первой мировой войны; еще 20 стран присоединились до начала Второй мировой войны; еще 20 между 1945 и 1970 годами; и затем еще 20, прежде чем, наконец, в 1989 году присоединились Соединенные Штаты, немного опередив Албанию. С тех пор поезд продолжал двигаться, и теперь в нем насчитывается 179 членов. Только несколько, в основном небольшие государства остаются вне международного авторского права: Ангола, Камбоджа, Эритрея, Эфиопия, Иран, Ирак, Косово, Мальдивы, Маршалловы Острова, Мьянма, Палау, Палестина, Папуа-Новая Гвинея, Сейшельские Острова, Сьерра-Леоне, Сомали, Южный Судан, Тайвань, Тимор-Лешти и Уганда. Даже Северная Корея стала членом договора в 2003 году.
В своей первой редакции Бернская конвенция исключила ряд прав, которые впоследствии были добавлены обратно. Например, она прямо отказалась признавать права на исполнение пьес и музыкальных драм, опубликованных или нет. Все, что она предоставила композиторам, – это возможность сохранения прав на исполнение, если в нотах было прямо указано, что публичное исполнение не допускается. Однако делегаты сделали одно аккуратное исключение из музыкального правила: производство и продажа инструментов, которые механически воспроизводят музыкальные композиции, не будут считаться нарушением чьих-либо прав. Это было сделано не для того, чтобы разрешить открытую конкуренцию в звукозаписывающей индустрии, которая едва ли существовала за пределами лаборатории Эдисона в Нью-Джерси. Это было сделано в пользу швейцарских хозяев конвенции – поскольку Швейцария была родиной музыкальной шкатулки и поющих часов с кукушкой.
Бернская конвенция начиналась как гламурное мероприятие с высокими идеалами, направленное на улучшение прав и статуса писателей и художников, в первую очередь в Европе, но имея в виду весь мир. У Берна была удивительно долгая жизнь. С его многочисленными изменениями вплоть до конца XX века Берн остается широкой структурой для постоянно растущего контроля над международным оборотом созданных произведений. Фактически диапазон выражений, признанных Берном, расширился и охватывает почти все созданные произведения любого рода, включая широкий спектр квазипромышленных продуктов, от звукозаписей до компьютерных программ. Он также предоставлял все более длительную защиту, теперь простирающуюся во многих случаях более чем на столетие, и все больший контроль над вторичным использованием. Начав скромно как парижская лоббистская группа под номинальным руководством Виктора Гюго, Бернская конвенция больше не имеет ничего общего с правами гения. Основная функция преемственных ему договоров и организаций сегодня заключается в регулировании ревущего международного двигателя корпоративной ренты.