«Когда вы начинаете достигать того, что превосходит ваши первоначальные цели, вы обнаруживаете, что на горизонте появляются более масштабные задачи. Наш второй альбом не изменил мир так сильно, как мы надеялись, но теперь, когда люди обратили на нас внимание, у нас появился второй шанс».

Несмотря на все трудности, гастрольный тур завершился на позитивной ноте. Концерт в Ньюпорте стал завершающим – их последнее выступление в Великобритании в рамках цикла «Three Cheers» и последнее по‑настоящему серьезное турне, которое они провели почти за год. Их британский промоутер Джонни Филлипс отметил это событие, арендовав бассейн с волновой установкой и горками.

«Началось настоящее безумие, – смеялся Фрэнк. – Мы плавали, мы пили, мы прыгали с водной горки – это было великолепно. Нет ничего лучше, чем веселиться с друзьями».

За это время они превратились из пятерых парней с хорошим альбомом в звезд.

«Всякий раз, отправляясь в тур, ты надеешься, что это будет похоже на круг почета. Мы впервые чувствуем, что заслужили это», – улыбался Джерард.

Но когда My Chemical Romance вернулись домой на Рождество 2005 года, они не ожидали, что дома все изменилось.

«Thank You for the Venom» – 3:41

MCR на Projekt Revolution 2007. Маунтин-Вью, Калифорния.

«Ты понимаешь, что жизнь не стоит на месте, – вздыхал Джерард. – Люди меняются, люди движутся дальше. Меняется район, дороги становятся другими. Это странная вещь. Ты возвращаешься домой и обнаруживаешь, что в неожиданных местах появились торговые центры или что другие магазины закрылись. Ты понимаешь, что пропустил полтора года. К этому нужно немного привыкнуть… Ты как солдат, вернувшийся с войны, – ты полностью контужен, и тебе трудно даже общаться с другими людьми».

Но самое главное – изменилось и отношение к группе. Когда они покидали Нью-Джерси, они были маленькой группой с большими идеями. Теперь они были знамениты, и люди начинали относиться к ним соответственно.

«Шагая по улице, я не позволяю себе ковырять в носу на случай, если кто‑нибудь узнает меня», – полушутя сказал Фрэнк.

Впрочем, привыкать к нормальной жизни не пришлось: вскоре им предстояло превзойти свой успех следующим альбомом.

Эта работа во многом оказалась переломной и в очередной раз подтвердила, что творчество для группы являлось своего рода психотерапией. Обособленный дом с привидениями, завышенные ожидания со стороны лейбла и публики и усугубление проблем с зависимостями и личной жизнью: чтобы создать новую пластинку, каждому из MCR пришлось столкнуться со своими внутренними демонами.

* * *

В начале 2006 года группа засела за черновики, которые родились у них во время прошедшего тура, и в целом осталась довольна результатами, но Джерард отметил, что по сути своей все это – вторая часть «Сладкой мести», и это совершенно не то, что им требуется в данный момент. Они оставили только три песни: «I Don’t Love You», «Disenchanted» and «Dead!». Последняя быстро встала во главу угла, став референсом к новому альбому.

«Она о том, что ты мертв и ты не нравишься людям – это комментарий к группе и к тому, как некоторые люди относятся к нам, – пояснял Джерард. —

Мы хотели сказать: „Вы можете ненавидеть нас, но мы все еще здесь“. Мы хотели сказать: „Вот они мы, и мы стали лучше. Вот они мы, еще более смелые и рисковые, чем когда‑либо“».

«Мы тщательно исследовали то, что делали, – вспоминал Фрэнк. – Мы думали о разных жанрах и разных исполнителях. Если мы начинали работать над темой кабаре, мы шли в магазин и покупали фильмы о кабаре, смотрели их и настраивались на то, чтобы прочувствовать это. Мы не хотели ничего делать наполовину. Прослушивание музыки было для нас почти что ежедневной домашкой. Мы слушали классические альбомы, которые дополняли концепцию, над которой мы трудились… Когда мы с Рэем работали над Revenge, у каждого из нас были свои партии, мы соединяли их вместе, и на этом все заканчивалось. На третьем альбоме мы больше общались и больше занимались сотворчеством».

«Было много предположений относительно того, что мы будем делать, поэтому мы сделали то единственное, о чем никто не думал, – замечал Джерард. – Люди считали, что у нас получится сдержанный альбом, что мы вернемся к нашим корням в стиле подвального панка, люди думали все, что угодно… кроме того, что у нас получится чертовски сумасшедший альбом».

Рабочее название пластинки уже задавало тон – The Rise and Fall of My Chemical Romance. Этот альбом должен был окончательно отделить группу от панк и эмо сцены и затронуть вечные проблемы: Джерард решил посвятить его теме жизни и смерти.

«Отчасти я все еще переживал смерть своей бабушки, – признавал он. – Но я также чувствовал, что никто не говорит правду. Было много групп, которые хотели денег и пели песни о своих подругах и других глупых проблемах белых детей из пригорода. Никто не говорил о жизни и смерти, они просто говорили о глупой-преглупой ерунде. Так что я чувствовал ответственность за это. Я хотел, чтобы альбом был болезненным для людей и в то же время доставлял им удовольствие. Поэтому я подумал, что для меня он тоже должен быть болезненным».

«Hang 'Em High» – 2:47

Он представил себе персонажа по имени Пациент, трагически погибающего молодым в больнице и переживающего самое яркое воспоминание из детства: отец берет его с собой на парад. В основу легло одно из ранних воспоминаний Джерарда о том, как его и Майки еще детьми водили на парад. Он до сих пор видел гигантские платформы и огромные надувные шары, но рассматривал это как идеальную метафору для истории жизни и смерти – это и праздник, и похоронная процессия.

Этот понятный, знакомый всем образ искажался в угоду автора, становясь еще более впечатляющим: колонна торжественно шествовала к больничной койке Пациента, наполняясь персонажами, и концепция становилась все более сложной.

«Когда мы создавали группу, в музыке не было ни сюжетов, ни обстановки, ни запахов, – сказал Джерард. – Сейчас я хочу, чтобы люди, слушая этот альбом, видели конфетти и марширующий оркестр. Я хочу, чтобы они могли увидеть больницу, когда мы поем о ней. У „Черного парада“ есть структура. В нем есть начало, середина и конец. В нем есть действие».

Все это великолепие нельзя было отдать первому попавшемуся продюсеру, и группа провела тщательный отбор. В какой‑то момент рассматривались кандидатуры восьми или десяти человек. MCR встретились с каждым, а затем сузили круг до двух кандидатов, одним из которых был Роб Кавалло.

«Я получил эту работу, словно выиграв в серии буллитов», – признавался он.

Имя Кавалло было достаточно известным. Сын музыкального менеджера, он начал свою карьеру, работая в отделе звукозаписи на Warner Bros, и заработал себе репутацию, подписав контракт с Green Day, а затем спродюсировав их мультиплатиновый дебют на мейджор-лейбле Dookie. Встречи, которые он проводил с My Chemical Romance, происходили как раз спустя два года после того, как он выпустил еще один мультиплатиновый альбом Green Day, American Idiot, который, возможно, сделал его одним из пяти лучших рок-продюсеров в мире.

Он прилетел к ним в Нью-Йорк, и, когда группа сыграла перед ним песню «Мама», поделился с ними своим восторгом.

К апрелю 2006 года, через четыре месяца после того, как закончился гастрольный тур Three Cheers, едва переведя дух, My Chemical Romance полетели в Лос-Анджелес, чтобы снова приступить к записи.

«Стоило нам заново привыкнуть к нормальной жизни, как тут же пришлось из нее вырваться», – сетовал Майки.

То, что им предстояло, действительно совершенно не походило ни на нормальную жизнь, ни на обычную работу над альбомом.

Вместо того, чтобы записываться в студии, они арендовали древнее поместье Кэнфилд-Морено, великолепную виллу в средиземноморском стиле, также известную как Особняк любовницы.

«I Never Told You What I Do

for a Living» – 3:51

Дом с привидениями

Поместье Кэнфилд-Морено раскинулось в Морено-Хайлендс в Силвер-Лейк, Лос-Анджелес, Калифорния. Его спроектировал архитектор Роберт Д. Фаркуар. Оно строилось в 1923 году как резиденция звезды немого кино Антонио Морено и его жены Дейзи Кэнфилд Морено, дочери первопроходца нефтедобычи Чарльза А. Кэнфилда.

В этих стенах проводились роскошные воскресные вечеринки для представителей высшего общества и знаменитостей немого кино. Но 23 февраля 1933 года Дейзи Кэнфилд скончалась от травм, полученных в автокатастрофе: автомобиль съехал с Малхолланд-драйв, когда шофер вез ее домой с вечеринки.

С тех пор поместье пережило множество перевоплощений: ему довелось побывать и школой для девочек имени Хлои П. Кэнфилд, и женским монастырем для монахинь-францисканок, и детским приютом.

В итоге оно было переоборудовано в съемочную площадку. До приезда MCR здесь снимался финал «Крика 3» и кавер Бритни Спирс на «My Prerogative».

«Ох черт, этот чудовищный бл*дский особняк. В итоге нам пришлось убраться из этого места. Это не дом, а грозовая туча в форме дома. Солнце никогда не освещало его полностью, – вспоминал Майки, частенько в ужасе просыпавшийся посреди ночи и отправлявшийся ночевать в комнату к старшему брату. – Жить в этом доме было все равно что в другой стране. Связь не ловит, интернет плохой, и мне казалось, что все линии связи отключены. В то время у меня не было водительских прав, поэтому я чувствовал себя так, словно застрял на территории отеля, и это было за много миль от любого обитаемого места – оттуда никуда нельзя было дойти пешком. У нас были длинные, напряженные репетиции. Мы просыпались в полдень и играли до полуночи. Добавьте ко всему этому тот факт, что я страдал маниакально-депрессивным расстройством. Я еле пережил это».

«Демки звучат совершенно безумно, – восторгался Кавалло. – На заднем плане вы практически слышите дом с привидениями. Вы почти видите призраков, летающих по комнате во время записи. Особенно в песне „Mama“. Когда мы играли, мы находились в огромной гостиной с сорокафутовыми потолками и большими окнами, из которых открывался вид на Лос-Анджелес. И было холодно. Это было похоже на середину зимы, а мы не привыкли к холоду в Лос-Анджелесе. Я ходил в лыжной куртке, потому что в дом не проникало тепло. Сейчас странно думать, что мы подвергли себя такой пытке».

«Это были мрачные времена, – хмурился Джерард. —

Порой казалось, что альбом пытается нас убить.

Порой мы понимали, насколько мы уродливы, но без этого невозможно сделать хорошую запись. Многие группы, которые выпускают плохие последующие альбомы, возможно, не хотят заходить так далеко. Если ваш предыдущий альбом был успешным, вам нужно идти еще дальше – вы должны довести себя до предела».

«В карьере группы было много случаев, когда я говорил Джи: „Эй, ты знаешь, что можешь просто написать песню? Тебе не обязательно убивать себя“, – вспоминал Рей. –  Он всегда отвечал: „Да, да, может быть, я так и сделаю. Ты прав“. Но я знал, что на самом деле он имел в виду: „Ладно, как скажешь. Заткнись на хрен“.

В конечном счете ты должен делать то, что должен, чтобы выжать из себя максимум. Но я хотел, чтобы он знал, что у него есть выход. Я хотел, чтобы он знал, что ему позволено немного повеселиться».

«У меня не было депрессии, но я был очень напряжен, –  вспоминал Джерард. – Я был очень нервным, как будто не жил нормальной жизнью в Лос-Анджелесе. Я жил внутри пластинки. Это действительно было похоже на черный парад в доме с привидениями, в котором мы записывались. Было ощущение, что за нами что‑то идет. Каждый раз, когда мы поворачивали за угол, оно смотрело на нас – мы не могли убежать от него… В текстах многих песен мы рассматриваем себя – не только как группу, но и как людей. Мы изучали друг друга и надеялись, что это побудит слушателей изучить самих себя. Мы словно рассматривали жизнь под микроскопом».

Джерард продолжал страдать от того, что он называл приступом ночных ужасов, во время которых ему казалось, будто кто‑то сжимает его горло и давит на легкие. Он использовал это как вдохновение для песни «Sleep».

В это же время его младший брат переживал собственный кризис.

«Мы чувствовали большое давление, – вспоминал Майки. – Люди говорили: „Вы, ребята, делаете продолжение, вы должны побить предыдущий альбом“. Это все время вертелось у меня в голове. Затем я начал беспокоиться о своих способностях. Это касалось всего – жизни в целом. Все было в моей голове».

В итоге нервы Майки начали сдавать, и ему пришлось покинуть Парамор. Его невеста поддерживала его и помогала ему встать на ноги.

«Мне все помогали. Стейси спасла мне жизнь. Она увезла меня из дома, поставила на ноги, вытащила из постели и заставила ходить на приемы к врачам».

Однако, несмотря на упадок, группа подбиралась к переломному моменту. Однажды в 4 часа утра, через две недели после ухода Майки, Джерард услышал, как Рэй наигрывает грустный мотив, и присоединился к нему. Они вдвоем продолжили работать над музыкой, и это было для Джерарда способом выразить свои страхи и разочарование по поводу Майки. Все эти эмоции стали сливаться в нечто целостное, как будто чувства Джерарда касаемо брата помогли убрать барьер, мешавший его творчеству. Они легли спать на рассвете, измученные, но с чувством, что у них наконец‑то что‑то получилось. Это уже было не только про Майки, но и про группу в целом, и они продолжили вчетвером работать над материалом.

«Я сразу почувствовал, что пою о том, чего больше всего боюсь», – сказал Джерард.

Не хватало только припева. Он появился позже, когда Джерард остался в студии один.

«Мы все пошли выпить кофе, – сказал Рэй, – а когда вернулись через час, Джерард спел потрясающий многослойный припев. Это было так вдохновляюще – слова, которые он пел, мелодия – все это появилось буквально из ниоткуда. Это связало всю песню, связало весь альбом в единое целое. Именно припев придал песне некоторую сбалансированность. В то время как куплеты были полны тревоги, припев вселял надежду».

Рэй стремился к тому, чтобы его гитарное соло передавало напряженное настроение. Он долгое время находился под влиянием Оззи и обратился за вдохновением к его покойному гитаристу Рэнди Роудсу. В ту ночь он лег спать, слушая свои любимые соло Роудса, а проснувшись, сразу же потянулся за гитарой и записал первое, что пришло в голову. Эти спонтанные гитарные партии стали неотъемлемой частью песни.

Так песня обрела форму и вскоре стала той «Famous Last Words», которую мы знаем. Она очень понравилась вернувшемуся Майки, и к группе вернулось приподнятое настроение.

Но проблемы на этом не закончились. В середине сессий Джерард расстался со своей девушкой.

«Я бы предпочел не вдаваться в подробности, – говорил он в интервью спустя несколько месяцев. – Но я впервые за десять лет остался один. Это было действительно тяжело и непривычно. У меня были девушки с семнадцати или восемнадцати лет. Я подумал: „О боже мой, с кем, черт возьми, я теперь буду встречаться?“ Но это придает альбому больше смысла для меня. Это придает ему гораздо большее значение. Это были шестилетние отношения, которые закончились. Это был практически брак. Она знала меня до всего этого, знала меня еще до основания группы. На середине записи – буквально сразу после того, как я закончил вокальные партии и припев к „Famous Last Words“, – я расстался с ней… Это было самое трудное, что мне пришлось сделать, труднее, чем записать альбом. Мне пришлось прилететь и поговорить. Мне пришлось перевезти свои вещи. Это было жестоко… Она была чертовски потрясающей».

Самой сложной для Джерарда стала песня «Welcome to the Black Parade». Первоначально она называлась «The Five of Us Are Dying» – «Пятеро из нас умирают» – и была написана еще во время сессий для первого альбома, но претерпела много изменений, и от первоначального варианта сохранился только куплет.

«Изначально это была своего рода мольба о помощи», – говорил Джерард, рассказывая о том, каким тяжелым и личным ощущалось ее исполнение.

Центральной частью альбома стал трек «Мама», благодаря которому Кавалло уверился в желании стать продюсером группы.

Джерард пытался спеть женским голосом две строчки, изображая Мать-Войну, но чувствовал, что его усилия не окупаются. Когда Кавалло объяснил, чего он добивается, Джерард полушутя ответил, что жаждет пригласить Лайзу Миннелли.

Кавалло тут же взял телефонную трубку и после короткого разговора сообщил: «Обожаю Лайзу Миннелли».

Всего за несколько минут продюсер убедил ее спеть на альбоме, что привело группу в восторг.

«Лайза Миннелли попала в „Темный парад“ потому, что я думал о том, кого бы хотела видеть в нем моя бабушка, – признавал Джерард. – Многие мои решения были основаны на том, что я думал: „А как бы поступила моя бабушка?“»

Альбом получался куда более личным, чем все ожидали.

«Все это ощущалось так, как будто я вылил бензин на все свои проблемы и поджег их», – признавался Майки.

Джерард, в свою очередь, стал одержим Жанной д’Арк, купил бесчисленное количество фильмов о ней и смотрел их в одиночестве в своей комнате, призывая сны, в которых видел, как она сгорает заживо.

Сгореть в огне и восстать из пепла – еще не зная, что клип на «Famous Last Words» будет изображать нечто похожее, группа, не сговариваясь, проделала именно это. Помимо жизненных неурядиц, они сами стремились вывернуть душу наизнанку. Так в особняке появилась Большая комната – место, где они собирались и выговаривались. Помимо группы, там могли присутствовать Роб Кавалло, которого Джерард впоследствии назвал их «психотерапевтом, старшим братом, папой и дядей в одном лице», и адвокат и подруга группы Стейси Фасс.

«Были времена, когда было так трудно работать над этим альбомом, – вспоминал Джерард. – Мы чувствовали, что все переживаем что‑то тяжелое, и это пугало нас, поэтому мы говорили друг другу: „Что ж, нам придется еще раз поговорить в Большой комнате“. Это была комната, которая опустошала наши души. Там мы просто говорили и говорили обо всем без умолку».

«Мысленно мы избивали друг друга, – признавал Рэй. –  Мы добирались до корня некоторых действительно серьезных проблем. Мы проводили часы в этой комнате, ведя долгие разговоры, в то время как маленькие демоны, которых мы все носили внутри себя, выходили наружу. Как бы мы ни были близки, у каждого из нас есть то, что мы храним внутри себя. Независимо от того, сколько времени мы проводим друг с другом, у каждого из нас есть свои скелеты в шкафу. Иногда ты должен отпустить все это. Это лишь одна из тех вещей, что происходили в Большой комнате».

Но в итоге альбом был полностью записан, и оставалось ждать релиза и готовиться к шоу.

«Я счастлив. Я взволнован. Я на нервах, – признавался Джерард. – Я почти безумно счастлив. Я на взводе. Но все хорошо. Такое чувство, что это канун выборов. Ты не знаешь, что произойдет. Ты не знаешь, подстроено ли это. Ты не знаешь, есть ли люди, которые охотятся за тобой. Вокруг все словно в вихре, и это одно из самых удивительных ощущений в мире».

«Cemetery Drive» – 3:08