Есть хороший анекдот: Шекспир сказал, что весь мир – театр, а люди в нём – актёры. Я в этом убедился, когда пьяный мужик, стоявший передо мной в очереди в магазине, забыл слова.

Не знаю по поводу всего мира. Мне кажется, я всё-таки слишком юн, чтобы делать такие глобальные выводы и философствовать с умным видом о всём человечестве, но вот театр в моей жизни появился задолго до института.

Будучи студентом 2-го курса музыкального училища имени Гнесиных, я оказался в театральной студии «Альма Вива». Этот театр тогда буквально создавался на моих глазах, потому что в первую его постановку «Благодарение» меня и пригласили на главную роль. Спектакль ставил лично Джулиан Генри Лоуэнфельд, который на тот момент уже был одновременно и успешным юристом, и состоявшимся драматургом, и самым известным переводчиком произведений Александра Сергеевича Пушкина на английский язык. Его называли тем человеком, который познакомил американцев с нашим гениальным поэтом. А прославленным именно у нас юристом он стал как «адвокат Чебурашки», потому что защищал авторские права на персонажа. Отвоёвывал Чебурашку для Союзмультфильма у японцев.

Джулиан для меня является одним из примеров людей, у которых очень круто получилось совместить, казалось бы, несовместимые профессии.

Наша постановка имела успех. А я, хоть и учился на академического вокалиста, уже начал постигать азы театрального мастерства. И именно с репетиций и консультаций с режиссёрами и драматургами из «Альма Вива» я приносил материал ребятам из «Студийной Банды», чтобы мы могли работать над актёрскими техниками в озвучке. Так как я уже начал понимать, в чём отличие работы актёра дубляжа от работы актёра театра, то адаптировал информацию от моих наставников, предлагая ребятам какие-то подходящие именно для нас фишки игры.

Театральные проекты за время учёбы в Гнесинке у меня были разные. Даже успевал поездить с мюзиклом «Лукоморье» по ближайшим городам.

Но перед самым выпуском из музыкального училища я чуть сам не попал в ловушку собственной глупости. Почему-то на первом курсе я быстро понял, что могу оказаться никому не нужным с одним музыкальным училищем. И тогда я нашёл себя в сфере дубляжа. Но за четыре года прокачал в себе не только кучу разных навыков, но и самоуверенность, потому что решил, что на основании только лишь моего опыта меня сейчас быстренько возьмут в какие-нибудь известные театры.

Ребятушки, в себя верить надо, но и подходить к этой вере надо с умом.

Этому меня научил один из тех людей, кто не был моим педагогом по документам, но он был моим учителем по жизни. Он же помог мне не совершить одну из возможных глупостей всей моей жизни – отказаться от театрального образования.

Уже позже, когда я начал анализировать свои мысли и ходы, я просто ужаснулся. Как я, который так всех рьяно двигал к получению хоть какого-то актёрского образования, мог так халатно отнестись к продолжению собственного профессионального пути? Но что взять с двадцатилетнего парня, который в своём познании настолько преисполнился за четыре года самых разных проектов, что поверил в себя слишком сильно!

Спасибо за корректировку моей дороги я хочу сказать Владимиру Олеговичу Чуприкову. Ещё будучи студентом музыкального училища, я попал на прослушивание в спектакль «Мой внук Вениамин», где он был режиссёром. Эта история может иллюстрировать уже ставшую обыденной фразу «случайности не случайны». Всё потому, что на этот кастинг меня позвала моя подруга, чтобы я помог ей в её номере. В итоге в спектакль взяли меня, хотя я этого изначально не планировал.

Сама постановка была не абы какого масштаба. Даже зал у нас был в здании «Гипроречтранса» рядом с метро Измайлово – компании, которая была от театра далека, а вот её руководители искусство любили, поэтому пустили Владимира Олеговича со всей малочисленной труппой к себе в помещение.

Изначально всех актёров уведомили, что постановка делается на голом энтузиазме и какой-то фиксированной оплаты не предполагает. Она и давалась совершенно бесплатно для зрителя: можно было только в конце показа, при наличии желания, бросить монетки в шляпу «артистам на такси». Но в то время я вообще не думал о каких-то деньгах – я шёл за идеей, за жизнью в театральной атмосфере и за бесценным опытом работы. Всё это я получил сполна. Репетиции, которые устраивал Владимир Олегович, были восхитительно интересны, ведь помимо работы над спектаклем он по ходу дела успевал нам рассказывать об искусстве, читать стихи и всячески нас просвещать. С нами работала известная актриса Наталья Унгард, которая тоже делилась опытом и увлекательными историями. У нас была самая настоящая творческая театральная лаборатория энтузиастов! Было круто, и я до сих пор вспоминаю это время с большой теплотой.

Я просто обожал слушать Владимира Олеговича и все его истории, потому что ему было, чем поделиться. Его путь к карьере актёра и режиссёра был намного более тернист, чем мой. Потому что он то как раз вместо того, чтобы сразу пойти получать профильное образование актёра, поехал… валить лес. Да-да, в те времена это приравнивалось к «набору ценного жизненного опыта». Актёрами и режиссёрами во времена СССР часто становились после тридцати лет как раз потому, что сначала осваивали более «приземленные» профессии. И это были ещё не самые сложные варианты. Ведь многие творческие люди прошли фронт и тыл Великой Отечественной Войны…

Без долгих подробностей – опыта Владимир Олегович набрался. Но потом ушёл учиться… на парикмахера. Чудеса на виражах судьбы! О его жизни я всегда слушал, открыв рот. Но одна история особенно сильно запала мне в душу, потому что как раз явилась примером того, каким сильным может быть человек, если поверит в себя, будучи точно уверенным в правильности своего выбора.

Где-то после первого курса парикмахерского техникума Владимир Олегович решил вернуться к исполнению своей давней мечты – стать актёром. Он прошёл прослушивание к желанному мастеру, но была одна существенная проблема – из техникума тогда нельзя было просто взять и уйти, потому что все места были расписанными, все студенты после учебы должны были разойтись по закреплённым за ними с самого начала рабочим местам. На что он рассчитывал, идя на прослушивание, тогда не понимал ни он, ни мастер, узнав о всей сложности ситуации.

Выход был один: уйти из парикмахерского дела по состоянию здоровья. Владимиру Олеговичу посоветовали пройти обследование, мол, вдруг найдется какая-то болячка, не совместимая с будущей работой в салоне красоты.

Человек, который несколько лет валил лес, теоретически мог иметь проблемы со здоровьем. Но не в этой истории. На тот момент Владимир Олегович был здоров как бык. Вот вроде бы и хорошая новость, но в предлагаемых обстоятельствах отсутствие диагнозов звучало как приговор желанному будущему.

Им было в итоге решено идти в поликлинику, чтобы сдать анализы на все из возможных видов аллергии, хоть никаких прецедентов до тех пор не случалось. Ну а вдруг «повезёт»?

В поликлиниках таких «беспокоящихся о здоровье» тогда сразу вычисляли. К уклонистам от труда, который был тебе предназначен по всем приказам, относились, мягко говоря, не очень. Но доктора тоже выполняли свой долг и не смогли отказать пациенту в его желании сдать тест на аллергические реакции.

В те времена этот «тест» выглядел в виде маленькой дощечки с гвоздиками, на которых были нанесены различные аллергены. Этими «гвоздиками» слегка царапали руку и отправляли в коридор, ждать результатов.

И вот рассказывает Владимир Олегович: «Сижу я в коридоре поликлиники, смотрю на свою руку с этими царапинами, а внутри меня растёт дикое отчаяние. Я же понимаю, что нет у меня никакой аллергии! Я как космонавт здоров! Я лес валил! Ну почему мне и этого было мало, и я решил пойти на парикмахера… Ведь я всё это время хотел стать актёром. Даже если закончить техникум, а потом идти в театральное, то в таком возрасте кому я уже потом буду нужен?»

Я это слушал, постепенно сам погружаясь в состояние тоски и печали – как будто это моя мечта уходила у меня из рук. И потеря этой мечты была равна потери смысла и радости всей жизни.

В тот момент облегчало мне душу только осознание факта, что Владимир Олегович всё-таки своего добился. Он же стал актёром и потом даже отучился на режиссёра! Что же произошло тогда в коридоре поликлиники?!

«Картинки бессмысленности всех моих прошлых поступков проносились в моей голове, как тяжёлый товарный состав, – продолжил Владимир Олегович. – Но в какой-то момент я ловлю последнее осознание, что просто куда-то падаю! А потом открываю глаза и вижу перед собой бледное лицо медсестры, перекошенное от страха. А рядом стоящий врач пытается меня привести в чувства. Я перевожу взгляд на свою руку, а там не рука, а просто бесформенный кусок мяса!»

Врачи в итоге знатно наорали на Владимира Олеговича за то, что он якобы не предупредил их о своей сильнейшей аллергии и чуть не отдал Богу душу прямо в коридоре поликлинике. Его откачали, выписали нужные справки, запретив иметь дело с любыми химикатами в парикмахерских салонах.

«Мне что-то пытались донести про ответственность за себя, за людей. Твердили, что я чуть ли не весь техникум мог подвести таким наплевательским отношением к своему здоровью. А я просто сидел и ничего не понимал, – уже слегка улыбаясь, рассказывал он. – Выйдя из поликлиники в состояние какого-то коматоза, я прошёл несколько шагов и посмотрел на свою руку. Рука была в полном порядке. Ничего! Ни единой отметины! Ни следа от аллергии! Что это было? Я потом только понял, что насколько сильно мой же организм откликнулся на мою мольбу. Он буквально восстал и трансформировался, чтобы у меня всё получилось!» – подвёл итог Владимир Олегович, а я тогда наконец-то смог вдохнуть.

После всего этого приключения никакой аллергии у него не было ни разу. Да, жизнь потом тоже сложилось не самым лёгким образом, но тогда он всё-таки поступил на актёрское.

И эта его история о силе желания, о вере в свою мечту вопреки какому-то здравому смыслу, которая подкреплялась его активными шагами навстречу этой мечте, перевернула что-то и в моей голове. Как же я благодарен своей судьбе за таких людей, и за такие истории!

Имея в своём багаже множество жизненных рассказов Владимира Олеговича, я, о счастье, решил всё-таки посоветоваться с ним, прежде чем полностью отказываться от продолжения учёбы после окончания музыкального училища.

Не знаю, было ли это прям спланированным актом с моей стороны, но предпочитаю думать, что всё сложилось так, как нужно было. Так как позвонил я ему просто потому, что был рядом с театральным институтом и, вспомнив опыт игры в его дипломном спектакле, решил набрать и попросить жизненного совета.

Владимир Олегович предложил мне не горячиться и повременить с моими планами по захвату театральных подмосток, а лучше пойти попробовать поступить в институт. Я согласился с его словами о том, что я всё равно ничего не потеряю, если попробую.

Золотые слова, кстати. Почаще помните о том, что пробовать надо, а за спрос ни денег не возьмут, ни в лоб вас не ударят.

В итоге, ничего заранее не планировав и не готовясь долгие месяцы, как это делают некоторые абитуриенты, я начал своё феерическое поступление в театральные институты. Да, именно во множественном числе, потому что на старте у меня были: ВГИК, школа-студия МХАТ, ВТУ имени Щепкина и, по настоятельной рекомендации Владимира Олеговича, театральный институт имени Бориса Васильевича Щукина. Можно было рассмотреть ещё несколько вариантов, но к некоторым у меня совсем душа не лежала, где-то не нравилась школа по уже имеющемуся опыту работы с представителями учебных заведений.

Принцип поступления во всех театральных институтах и училищах схож: сначала проводятся консультации с педагогами, а потом, при их успешном прохождении, начинаются вступительные туры.

Во ВГИКе меня сразу перекинули на третий тур, минуя первые два. Уж не знаю, по какими причинам там так сильно я понравился, но в итоге я им первым и отказал.

Второй вылетела из моего списка школа-студия МХАТ. Уж слишком сильно мне там атмосфера напоминала колледж Табакова: как будто стены давили и было нечем дышать от тяжести и важности атмосферы. И хоть первый тур я у них прошёл, то на второй отправился с неохотой и не стал особо из шкуры вон лезть, чтобы показать требуемые от меня «странности».

В «Щепке» я стал планомерно проходить консультации и туры, всё делая самостоятельно. Ведь если театр начинает с вешалки, то поступление в театральный начинается с многочисленных попыток дозвониться до приёмной комиссии, чтобы записаться на консультации. Так сказать, первый этап отбора абитуриенты проходят без применения каких-то талантов, кроме терпения и упорства.

Владимир Олегович вызвался меня «подготовить к поступлению». Вообще-то, это дело важное, нужное и полезное, когда педагог помогает тебе подобрать материал для прослушивания, корректирует со стороны твою подачу. Но по факту получилось, что во время наших «уроков» мы с ним готовились минут десять, а потом разговаривали «за жизнь». Потом дома, по тем ключам, что Владимир Олегович мне успел дать, я сам дорабатывал стихотворения и басни. Были у меня в запасе и песни, которые являлись отработанным материалом еще со времен «Гнесинки».

И вот на этом я и хочу сделать акцент: если вы хотите поступить в театральный институт, то готовиться нужно обязательно. У вас должен быть разнообразный материал, чтобы можно было его продемонстрировать на любой запрос педагога при прослушивании. У меня это всё было благодаря четырём годам в музыкальном училище, во время которых параллельно были и театральные прослушивания, и спектакли, и, конечно же, озвучка.

Поэтому небольшая шлифовка имеющихся стихотворений и басен от Владимира Олеговича – и я был готов.

Кстати, в «Щуку» он меня привёл буквально за руку. Я бы, может, и сам додумался туда попробоваться, так как успел сыграть на сцене учебного театра в его же дипломном спектакле. Но Владимир Олегович посчитал своим долгом сопроводить меня в свою, а теперь уже и в мою альма-матер.

Ребятушки, если у вас когда-то будет возможность воспользоваться чьим-то мудрым советом или чьей-то помощью, особенно когда человек от чистого сердца её предлагает и вам с ним по пути, то не задирайте гордо нос – принимайте.

Поэтому я согласился довериться моему наставнику и в итоге очутился на консультации не у молодых педагогов «Щуки», а у самой Анны Леонардовны Дубровской, которая как раз набирала себе новый курс.

А я ещё явился на консультацию на стиле: в модных шортах, в белых кроссовках Nike, у меня за плечами годы опыта, сотни тысяч заработанных рублей (за все, блин, годы) – ну сразу видно, что жизнь я уже пожил, прознал все её тайны. Ну просто готовый артист! Надеюсь, ирония и сарказм достаточно сочатся из этих строк, потому что дури в голове в те годы у меня хватало, хотя, оглядываясь назад, я бы ничего и не менял.

Когда я пришел в «Щуку», то, в отличие от МХАТ, мне сразу стало хорошо и свободно. Свобода проявления и свобода творческих порывов! Этой свободой буквально пропитаны все стены института. И эта лёгкость атмосферы помогла мне побороть значительную часть внутреннего мандража, который, несмотря на самоуверенный вид, всегда со мной во время важных прослушиваний.

Поэтому, когда я зашёл к Анне Леонардовне в кабинет в своей «десятке», то почувствовал себя в нужном месте и в нужное время.

На любую консультацию абитуриенты заходят именно десятками. Потом по очереди каждого просят что-то рассказать о себе и показать заготовленный материал.

У меня это были любимые стихи Геннадия Шпаликова «По несчастью или к счастью». Очень трогают меня эти строки. Тронули они и Анну Леонардовну.

Потом она попросила прочитать что-то ещё, прежде чем вспомнила, что назвался я выпускником «Гнесинки». Меня попросили спеть. А со времени выступлений в музыкальном училище, где мне пытались поставить тембр бас-баритон, у меня есть безотказная песня «Синяя вечность» Муслима Магомаева.

Я начинаю петь, прекрасно понимая, что все, сидящие в этом крохотном кабинете, ждут припева. И я выдал такую мощную партию, что с моей стороны совсем не было самоуверенным посчитать: «Я прошёл дальше».

Уже с самых первых моих шагов в театральном институте я замечал, что сочетанием и актёрского мастерства, и вокала можно добиться гораздо большего, чем используя только какую-то одну свою ипостась. Ведь всё это можно соединять так, что диапазон возможных ролей расширяется очень значительно.

На консультациях и на турах в «Щепке», которые я с удовольствием проходил, меня тоже просили петь. И там я исполнял много из классического репертуара, чем не только запомнился преподавателям, для которых это были «песни далёкой юности», но и молодому составу педагогов тоже нравилась моя подача.

«Щепка» и «Щука» шли у меня ноздря в ноздрю и практически на равных: мне там нравилось и меня и там, и там очень хотели видеть в рядах своих студентов.

Правда, я чуть было не подорвал свой авторитет, когда захотел добавить огоньку и разнообразить свои выступления на турах.

Не третьем туре в «Щуке» присутствовал ректор института Евгений Владимирович Князев. И после стандартного обращения в мою сторону: «Спой что-нибудь», – я задорно начал: «Подожди, дожди-дожди! Я оставил любовь позади!» Если вам незнакома песня, то можете сразу включать клип её автора и исполнителя Игоря Корнелюка и сравнить это потом с «Синей вечностью». Задорно, а?

Анна Леонардовна быстро меня остановила, попросив всё-таки что-то из моего «отработанного репертуара». Пришлось снова покорять зал «Синей вечностью», мотая на ус очередное золотое правило: если что-то работает, то не надо спешить это ломать.

Но если вам не просто любопытно узнать о закулисье театральных институтов и театра, а вы подумываете поступать на актёра или это планируют делать ваши знакомые, то спешу вас предупредить, что не только с готовым материалом вы будете иметь дело во время отборочных туров.

Нужно было и индивидуальный этюд в предлагаемых обстоятельствах сразу в моменте придумать и показать, и сделать этюд с кем-то из других ребят. Заданий дают массу, чтобы не только посмотреть, есть ли в человеке искра таланта, которую мастер курса сможет разжечь, но ещё и интеллектуальные способности проверить. Потому что соображалка для актёра важнее, чем внешность. Ведь роли бывают разные, и типы внешности могут потребоваться любые, а не только «стандарты красоты». Но если актёр туго соображает, не умеет работать с текстом, нет у него достаточного количества смекалки и остроумием обделён, то тут только на внешности далеко не проехать: будешь играть, но молчаливых красавцев в массовке.

Поэтому передам вам заветы, которые усвоил ещё из своего детства и которые полностью разделяли все наши педагоги из «Щуки»: читайте больше хорошей литературы. Хорошо работающие мозги и грамотная речь – как итог всего этого мероприятия – вам всегда пригодятся. Только берите литературу в соответствии с возрастом. Я всё-таки рановато в десять лет взялся за «Мастера и Маргариту» Булгакова. Видимо, счёл, что я уже достаточно пожил и пора познакомиться с серьёзной литературой, пока жду очередную серию любимого мультика.

Помимо всех консультаций и туров я при поступлении ещё сдавал экзамены по общеобразовательным предметам, так как ЕГЭ я не сдавал, уйдя после 9-го класса сначала в колледж Табакова, а потом – в музыкальное училище. Поэтому времени и нервов потратил я знатно, но всё это окупилось во сто крат.

Я поступил первым номером на бюджет в театральный институт имени Бориса Васильевича Щукина!

Щепкинскому институт я отказал в процессе прохождения финальных туров просто потому, что отдал своё сердце «Щуке». Владимир Олегович, когда узнал о моём выборе и успешном поступлении (естественно, что дальше первой консультации он уже со мной не ходил, но сильно за меня переживал), воскликнул: «Я знал, что ты – наш!»

И это не о том, что есть «наши» и «не наши». Просто «Щука» – это пристанище того самого духа творческой свободы, который при этом не только с особым уважением относится к классике мирового и русского театрального искусства, но и несёт сквозь столетие традицию связи поколений.

Наш курс был курсом Анны Леонардовны Дубровской. Поэтому, снова по одной из традиций института, мы назывались «Дубровские», что в переводе с латинского означает «первые». Этот вольный и довольно дерзкий перевод родился у самого первого курса Анны Леонардовны, для которого она стала мастером. И с тех пор закрепился не просто словами, а делами и результатами студентов и состоявшихся актёров каждого её курса.

Ещё одна славная традиция – связать первый и четвёртый курс, прикрепив к каждым «новичкам» своих выпускников. И это не просто формальность. Наши четверокурсники передавали нам важные знания об институте, его традициях, о педагогах и о том, что они за эти годы успели познать. Какие-то конспекты, как древние артефакты, передались из поколения в поколение. Мы как будто становились на один год большой семьей. Да, как и в любой семье, случались ссоры, конфликты и даже конкуренция, но мне было с чем сравнить: с тем, что в то же время происходило в «Студийной Банде», это не могло сравниться. Все конфликты решались, потому что у всех было общее дело, к которому относились с чувством долга и ответственности.

Наши наставники-четверокурсники помогали нам в подготовке к первым показам.

А мы, в свою очередь, обслуживали их дипломные спектакли: мальчики помогали возводить декорации и делали физически тяжёлую работу, девочки помогали с костюмами и с чем-то, где можно было обойтись без грубой силы.

Театральный этикет – это то, к чему тоже очень внимательно относились наши педагоги. Если на сцене мужчина, то девушка даже прикасаться не должна ни к чему тяжёлому. Но в свою очередь милые дамы обязаны следить за тем, чтобы всегда выглядеть комильфо. Как же мне нравился и нравится такой подход не только к делу, но и к жизни!

К тому же каждый «щукинец», если встретит своего собрата по институту, то всегда будет с ним на одной волне. Для нас будут не пустыми звуки и аббревиатуры: ГЗ, БСЦ, ШД, КП и другие. Мы всегда найдём тех преподавателей, которые были у нас общие, ведь мы все сто с небольшим лет учимся по одной общей программе.

Конечно, какие-то нововведения, продиктованные сменой эпох, присутствуют и в Вахтанговской школе, но залы Щукинского института, как и залы театра имени Евгения Багратионовича Вахтангова, до сих пор хранят дух первых лет начала своего существования в одной общей системе!

Каждый курс так же, как и предыдущий, показывал САМПО (самостоятельный показ). Так же, как и каждый год, были проблемы с кафедрой музыкальной выразительности.

И мы так же, как и все наши братья и сестры по институту, играли в качестве практики в спектаклях театра Вахтангова.

Когда ты впервые оказываешься в коридорах и на сцене с Василием Семеновичем Лановым, с Людмилой Васильевной Максаковой, с Евгением Владимировичем Князевым, с Марией Валерьевной Ароновой, с Фёдором Викторовичем Добронравовым, с Виктором Фёдоровичем Добронравовым, то по первости даже дух захватывает. Нужно время, чтобы осознать, что ты теперь имеешь шанс научиться мастерству у мастодонтов российского театра и кино!

И если раньше, во время совмещения «Гнесинки» и озвучки, я мог пожертвовать учёбой и работой с преподавателями, то с самого первого курса в Щукинском институте я решил, что надо впрягаться по полной программе – такой шанс упускать нельзя, если я хочу связать всю свою жизнь с актёрским делом. А я хотел. И начал вгрызаться в театральное ремесло, днями и ночами что-то изучая, пробуя, делая.

Ещё я очень хорошо помнил отношение ко мне одногруппников в колледже Табакова: с меня же был большой спрос, когда я проявил лидерские качества, взял на себя обязанности старосты и из кожи вон лез, чтобы у меня хоть что-то началось получаться на занятиях. И в «Щуке» из-за того, что я поступил первым номером, какое-то время на меня все косо смотрели, пытаясь понять, кто я вообще такой и откуда такой «блатной» взялся. Но у многих отпали вопросы, когда они заметили, насколько жёстко и требовательно ко мне относятся педагоги на занятиях.

Да, чего и следовало ожидать, у меня не было проблем со сценической речью: изначальное отсутствие дефектов в звукоизвлечении, хорошее образование и большой опыт в сфере озвучки не проходят даром. Зато по всем остальным предметам с меня был очень высокий спрос. И за счёт этого мои однокурсники посчитали, что в возможном «кумовстве» при поступлении меня можно не подозревать. В итоге их цепочка рассуждений убрала напряжение между нами, но по сути она не была верным ходом мысли.

Потому что педагоги больше всего требовали отдачи на занятиях от тех, кто обладал бо́льшим потенциалом. И для них мой «первый номер» был зелёным флагом, указывающим, что с меня нельзя слезать и меня надо гонять, гонять и ещё раз гонять по всем дисциплинам, необходимым для оттачивания актёрского искусства. У нас всё совпало, потому что весь первый курс я и сам был очень активен и отдавал все силы институту.

Сейчас вот понимаю, что после пандемии, которая пришлась на наше второе полугодие первого курса, я несколько сбавил обороты – я мог вкалывать ещё больше! Но тогда произошла очередная «оттепель» в «Студийной Банде», и часть сил я снова стал вливать в развитие студии, а не только в озвучку как в рабочий процесс. Но таков был мой выбор в прошлом, и сейчас глупо рассуждать, «что было бы, если бы». По факту я всё равно очень хорошо закончил и первый курс, и в целом всю институтскую программу освоил успешно.

Огромная заслуга именно наших педагогов в том, что я и все мои однокурсники стали классными актёрами. Одних данных и искры таланта никогда не будет достаточно. Всегда нужны умельцы, которые смогут помочь тебе совершенствовать себя: грамотно приложить силу к использованию этих данных и разжечь из искры огонь, которым потом ты сам будешь зажигать сердца своих зрителей.

Но не надо думать, что подход педагога – это сюсюканье, любовь, мир, дружба и жвачка. Наш мастер курса, Анна Леонардовна Дубровская, с самого первого дня учёбы очень жёстко нас организовывала и приучала к ответственности и самостоятельности. При этом прямо и честно говорила: «Помните, сейчас вы для меня – никто. Родными мы станем спустя какое-то время. А пока вы не имеете право на что-то претендовать. Зато педагоги имеют полное право требовать с вас всё. Вы же можете только спросить, поинтересоваться, пробовать договориться. Но требовать вам ещё очень рано».

Она воспитывала нас в рамках традиционных парадигм щукинской школы, за что лично я ей очень благодарен. Рамки необходимы, чтобы из искры таланта не разгорелся пожар зарвавшихся юношеских ожиданий. Ведь это всё потом очень хорошо «тушится» действительной реальностью.

Также с самого начала нашей учёбы Анна Леонардовна муштровала нас из-за внешнего вида. Актёрская профессия – это совсем не про бодипозитив и толерантность, как бы сейчас не пытались это показать. Конечно, есть амплуа, в которых себя может найти актёр любого телосложения. Но при этом ты всё равно обязан выглядеть комильфо, обязан быть опрятным, ухоженным, стильным. Потому что актёр несёт в мир идеи, мысли, добро и свет в том числе и с помощью своего внешнего облика.

Анна Леонардовна не только читала нам об этом лекции и периодически делала замечания, когда ловила кого-то из девчонок со сдобными булочками на обед. Она сама была для нас примером внешнего стиля. Что бы ни происходило в её жизни хорошего или плохого, какие-бы катаклизмы не случались во внешнем мире, как бы не зашкаливал уровень стресса от работы, она всегда выглядела достойно и была одета с иголочки: костюмы, юбки, платья, каблуки и лёгкий макияж могли менять только цветовую гамму.

Она могла жёстко пройтись по неподобающей одежде каждого из нас, но это было ничто в сравнении с временами её учёбы, когда художественные руководители могли проводить даже контрольное взвешивание и отчитывать студентов за каждый набранный лишний килограмм.

Понятное дело, что кто-то внял её словам, кто-то не принимал их до победного четвёртого курса. Вокруг всё-таки достаточно и не самых примерных актёров, которые забивают на свой внешний вид. Но лично я согласен, что наша внешность, наше тело и все наши физические навыки – это тоже наши инструменты в профессии, развитием которых пренебрегать нельзя. Если у столяра сломается пила, он не будет продолжать ей работать в таком виде: либо в ремонт, либо в утиль, если починка не помогла.

Да, это жестокая правда. Но с ней актёру надо смириться ещё до поступления.

Одним из запоминающихся традиционных мероприятий на первом курсе для меня стал вечер прощания с самодеятельностью. Нам очень чётко дали понять, что всё то, чем мы занимались до «Щуки» без образования – это непрофессионально, это самодеятельность, которую нужно оставить в прошлом. На этом вечере мы показывали то, что считали своими фишками. Я играл на рояле и пел (но уже не «Синюю вечность», а что-то из Depeche Mode), кто-то танцевал, читал стихи и тому подобные номера демонстрировал.

И это стало ещё одной важной деталью в картине моего восприятия профессии, которая к тому же была подтверждена авторитетными педагогами и профессионалами, а не просто была моими личными умозаключениями: профильное образование – это очень важный фундамент, без которого иногда просто невозможно обойтись.

Да, история знает много талантов, которые без образования стали профессионалами в своей сфере деятельности. Но та же история умалчивает, сколько людей не дошли и до середины своего возможного пути развития таланта потому, что не уделили должного внимания учёбе, отказавшись от оттачивания навыков в стенах институтов.

Как говорил дядя Бэн: «Большая сила – это большая ответственность». А разве голосовые и вокальные способности, физические и интеллектуальные данные, которые у кого-то считаются «врождёнными талантами» – это не сила? Здесь я могу вспомнить все те истории, которые мои слушатели и поклонники моего творчества рассказывали мне: что я помогаю им идти вперёд, когда они отчаиваются; что я дарю им веру в лучшее и заряжаю оптимизмом. Ведь это та самая сила, к которой лично мне нужно относиться с большой ответственностью. Я это очень хорошо понимаю и буквально ощущаю каждый раз, получая обратную связь от моей аудитории. И ещё я понимаю, что учёба не заканчивается, когда ты получаешь диплом на выпускном. Поэтому каждый день я методично высверливаю новые скважины на своём пути. Каждый день оттачиваю тот или иной навык, который мне необходим, чтобы мне было чем поделиться с моим зрителем и это было всегда на профессиональном и достойном уровне.

Но в «Щуке» в нас вкладывали не только актёрские знания. Нас шлифовали с разных сторон, помогая нам стать не просто профессионалами в мире искусства, но и разносторонне развитыми личностями.

Я просто обожал занятия по зарубежной литературе, по истории театра, да и вообще практически все предметы в том числе и потому, что педагоги нам столько всего интересного рассказывали о жизни, а не просто сухо читали лекции по листочку!

Кстати, одной из традиций в образовательном подходе в «Щуке» является получение студентом опыта работы практически с каждым педагогом института. Пандемия нам немного подпортила качественное живое взаимодействие с нашими преподавателями.

И из-за карантина лучшие студенты из моей группы, в том числе и я, не смогли поехать в Палестину, чтобы в местном русском центре сыграть постановку «Барышня-Крестьянка» по одноименному произведению А. С. Пушкина. Обидно было очень, но это жизнь, в которой постоянно возникают разные обстоятельства. И под эти обстоятельства мы, как и все другие студенты и преподаватели, адаптировались.

Так как пандемия для нас пришлась на время первого курса, то серьёзного ущерба для учёбы всё это «вотсаповское и зумовское» безобразие не принесло. Как-то с горем пополам мы сдавали танцы, сценическую речь и даже по видеосвязи демонстрировали свои результаты наблюдения за предметами и профессиональный навык.

Профессиональный навык – это когда студент берёт реальную профессию, изучает яркие паттерны поведения её представителя и потом «играет его роль». При этом дополнительные предметы и слова не используются. Магия творится только при помощи движений! Я показывал навык работника почты, потому что меня буквально завораживали ролики, где сотрудники лихо упаковывали посылки за считанные секунды.

И, казалось бы, мне это может по жизни никогда не пригодиться. Но на самом деле каждая такая задача тренирует в первую очередь насмотренность. И я может даже никогда не буду играть этого сотрудника почты, и уж тем более не стану животным или предметом (а их мы тоже демонстрировали во всей красе), но я таким образом раскачаю свой актёрский аппарат, своё тело и свой мозг, сделаю себя адаптивным под любые другие роли и задачи за счёт расширения понимания разных людей и разных профессий. Поэтому всё то, что на занятиях может со стороны казаться смешным, глупым и нелепым, на самом деле играет важную роль в становлении актёра. Сначала, будь добр, изобрази улитку, потом – байкера, потом – сотрудника почты, а уже потом пробуй сыграть роль, подходящую под твоё амплуа.

Полтора года в театральном институте длится актёрская школа – освоение самых базовых навыков в профессии и дополнительные, сопутствующие театральной деятельности, предметы.

Завершается эта школа в середине второго курса сдачей этюдов к образам.

Любой этюд к образу строится по следующим основным правилам: весь курс делится на две группы и берутся три произведения. Каждой группе даётся свой роман, а третий вы делаете всем курсом вместе. Над каждым романом с каждой группой работают разные педагоги. И, самое важное, вы не должны просто играть роли по сюжету точно так, как задумано авторами романов. Каждый, получив своего персонажа, должен существовать в его образе, но в тех обстоятельствах, которых в романе не было вовсе.

Например, какие-то персонажи в произведении не пересекались. А мы в этюде должны показать их возможное взаимодействие, при этом сохранив их «авторские» характеры.

Как сейчас помню, что в этюде по рассказу Василия Макаровича Шукшина я очень хотел попробовать сыграть типаж деревенского парня. Но из всех ролей мне там достался «самый городской» – Вася-счетовод, нерадивый бухгалтер, который не очень жаловал сельских жителей. По-своему его тоже было интересно сыграть, но он не так выигрышно смотрелся на фоне интересных взаимодействий деревенских жителей. Но мне тогда сказали: «Ты своё лицо видел? Ну какая тут деревня?!» – поэтому кроме бухгалтера с нарочито изысканными замашками мне там и никто не мог достаться.

Помимо Шукшина было ещё два произведения и два этюда: «Год обмана» Андрея Геласимова (это досталось не моей группе) и «Шеврикука или любовь к привидению» Владимирова Орлова (а вот это уже прилетело по моему адресу). Если кратко, то это произведение про жизнь домовых в Останкинском районе Москвы. И мне досталась роль домового, который строил из себя римского патриция – исконного жителя Римской империи! Да, даже о таком есть романы. И по началу я отнёсся с порядочной долей скептицизма, но именно этюды по этому произведению у нас получились просто разрывными.

Я выкрутил этого домового на максимум! У меня была бордовая тога, золотой лавровый венец, бюст Марка Аврелия под мышкой – ну, это явно не домовёнок Кузя, а просто Понтий Пилат среди домашних духов. Настя Джентилини, моя однокурсница, играла роль коменданта общежития домовых. Если я скажу, что её образ мы частично срисовали с образа администратора Роз из мультфильма «Корпорация монстров» (та самая требовательная монструозная женщина в очках), то вам станет понятно, какой там был колоритный персонаж. И в нашей сцене она вызывала меня «на ковёр», оказывая многозначительные знаки внимания, а потом гонялась за мной вокруг стола, переходя в активную фазу завоевания объекта своей любви.

В общем, творили мы на сцене весь сюр, на какой только в том возрасте были способны.

И снова – большая благодарность всем педагогам, которые позволяли нам проявлять свою творческую свободу, сохраняя при этом рамки приличия и уважение к традициям актёрского ремесла.

У этюдов существует не только важное условие, касательно придумывания непрописанных в произведении событий и условий, чтобы раскрыть характер персонажа в новых обстоятельствах. У всех студенческих этюдов есть одна общая сложность – они не живут долго. Этюд быстро рождается и быстро теряет свою живость.

И это характерно именно для этюдов в учебное время, потому что на втором курсе мало какому студенту хватит опыта, чтобы и быстро вжиться в свой образ, и потом каждый раз играть его так же ярко, как в первый.

Этюд – это некая зарисовка образа. Профессиональный актёр быстро поймёт не просто, как этот образ создать, но и как его воспроизводить столько раз, сколько угодно, именно в первозданном виде. Но это очень энергозатратное дело – играть роль каждый раз как первый, с такой же искрой и живостью. Поэтому случается, что даже опытный актёр может выбрать путь наименьшего сопротивления и играть повторные спектакли по накатанной.

Но у студента пока никаких вариантов нет, кроме как пробовать хотя бы на итоговом показе повторить этюд таким, каким он был рождён в первом творческом порыве. Поэтому этюды в актёрской школе и даются с целью наработки мастерства, но большинство этих зарисовок изначально обречены на провал.

Потому что, когда студент сдаёт этюды, они могут выйти хуже, чем на репетиции, как раз потому, что он начинает что-то забывать и изменять в сравнении с первоначально созданным образом. В итоге получается не игра, а механическое повторение и припоминание ранее произведённых действий и манеры слов. Никакого подключения, никаких внутренних изменений, которые и делают актёра живым и настоящим. Ведь роль ещё надо нажить, а понимания, как сделать так, чтобы всё было и живо, и без лишних изменений, ещё нет – рановато.

Зато работа над ошибками в актёрских техниках на этих материалах проводится так же быстро, как материал теряет свою актуальность. Но всё равно понимание каких-то фишек при создании этюда тебя может догнать только через какое-то время на репетициях педагогических отрывков или дипломного спектакля, то есть – с опытом.

На этюдах я сыпался что в колледже Табакова, что в «Щуке» – не всё получалось хорошо именно на контрольных показах.

Хотя чуть ли не каждая моя работа в озвучке того же аниме представляла собой рождающийся на глазах этюд, который заканчивался вместе с серией. Я же никогда не читал предварительно мангу. Мне хотелось озвучивать именно на свежих эмоциях и, не зная о будущем моего героя, проживать все испытания вместе с ним в настоящем моменте. И если сам голос персонажа повторить при следующей записи я мог всегда, даже когда был совсем неопытным актёром, то вот сыграть именно то, что было в какой-то серии спустя месяц, а то и больше – очень вряд ли.

И я рад, что когда-то принял решение получать профессиональное актёрское образование. Потому что только на одним эмоциональном экспромте всю жизнь вывозить не получится. Нужно изучать актёрские техники, законы разных жанров, нарабатывать опыт в разных ролях и ипостасях, познавать и прокачивать своё тело и свой голос, чтобы, когда это необходимо, надеяться не на своевременное включение эмоции, а опираться на твёрдую базу фундаментальных знаний и навыков.

Конечно, можно вспомнить сейчас истории успешного успеха актёров, у которых не было и нет профильного образования. Но моё мнение по этому поводу такое: во-первых, таких актёров не так уж и много. Среди тех, кого можно назвать талантливым профессионалом с большой буквы подавляющее большинство всё-таки будет хотя бы с актёрскими колледжами за плечами.

Во-вторых, есть такая систематическая ошибка выжившего, когда мы для оценки ситуации оцениваем только успешную группу, забывая, что тех, у кого не получилось, гораздо больше. Профессия актёра – одна из самых жестоких по отношению к тем, кто ею владеет. Талантливых людей, у которых есть какие-то задатки к артистической карьере, десятки тысяч, а то и сотни и, возможно, миллионы. Все ли они достигнут успеха? Точно нет. Стоит ли рассчитывать только на талант, опираясь на примеры известных актёров без образования? Однозначно не стоит.

Даже если вам в итоге будет не близка какая-то определенная актёрская школа, чтобы вносить в игру свои личные революционные правки, вы изначально должны знать ту систему, которую собираетесь изменять. Разве не логично? Чтобы что-то поменять, это «что-то» надо сначала изучить.

Любой талант – это алмаз, который нуждается в огранке опытного ювелира. Конечно, найдутся и ценители алмаза, и применение для камня без дополнительных манипуляций мастера тоже отыскать получится. Но когда к перспективному образцу приложил руку специалист, то шансов на то, что такой алмаз притягательно заблистает всеми гранями под светом софитов, намного больше.

Дело за малым – найти того мастера, чья техника подойдет именно для огранки вашего таланта. Ведь если говорить об актёрских школах, то даже те, что есть в Москве, сильно между собой отличаются.

Сейчас я уже понимаю, что не просто так запал мне в душу Щукинский институт во время первых консультаций перед поступлением. Ведь те традиции, которые бережно хранит уже больше 100 лет вахтанговская актёрская школа, прививались мне в моей самой первой театральной студии в городе Орехово-Зуево. И дух свободы, дух студийности и профессионального братства ещё в двенадцать лет отозвался в моём сердце. Заставлять меня заниматься в театральной студии не нужно было никогда. Бабушкина мухобойка сделала своё дело – я научился играть на фортепиано, а уже в театр бежал без дополнительной физической мотивации.

Ещё я понял, что в колледже Табакова, опыт учёбы в котором значительно повлиял на моё восприятие актёрского образования, всё было сложно и тяжело просто потому, что та школа не очень подходила под мой дух творческой свободы и коллективизма. Ту свободу, которую нам невольно предоставили в колледже в подростковом возрасте, сыграла злую шутку – мы в итоге занимались самостоятельными изысканиями, когда так сильно нуждались в подсказках и сопровождении педагогов. В итоге и как курс мы не смогли достойно объединиться. По крайней мере, я очень явственно ощущал угнетающую отчуждённость между всеми студентами.

И всё то, чего мне не хватало в колледже, я обрёл в театральном институте имени Бориса Щукина. Подростком я не мог обличить свои ценности в слова, но сейчас-то понимаю – я всегда искал не просто дух свободы, а ещё и дух студийности!

Не знаю почему, на какое-то время я стал смотреть в противоположную театру сторону, забыв, насколько этот мир искусства мне был близок. Но как бы я ни отворачивался от театра, все дороги меня вернули на сцену. Домой.

После окончания «Гнесинки» я далеко не сразу взял в расчёт свой опыт в театральной студии. Почему? Вопрос хороший, но ответа однозначного нет. Зато сейчас есть твёрдое понимание: я же ведь – театральный! Уже тогда, в студии в Орехово-Зуево, я получал достойное образование и принимал участие в постановках, которые всегда отмечались на всех фестивалях, куда мы заявлялись. Получается, что театр во мне, а я – в театре уже 13 лет! Это же больше половины прожитой на текущий момент моей жизни. Когда я это осознал, будучи уже студентом щукинского института, то сей факт стал для меня волнующим откровением.

Всё-таки очень полезно иногда не только бежать вперёд навстречу будущему, новому дню и новым возможностями, но и оглянуться назад и просмотреть тот путь, что ты уже прошёл.

Вот прямо сейчас, когда я нахожусь в процессе рассказа о моей учёбе в театральном институте, я вновь прихожу к мысли, что мог выложиться в «Щуке» гораздо больше. Я понимаю, что бессмысленные разборки и собрания в студии были пустой тратой времени, на которую я сам бездумно подписался, став заложником собственных иллюзорных надежд. А в это самое время в «Щуке» было открыто множество дверей в актёрское будущее. Я многое не попробовал, хотя возможности были. Об этом жалею. Но тут же вспоминаю, что у меня было и большое количество успешных выступлений в стенах родного института.

Меня часто отмечали во время показов и студенческих мероприятий. Вотум доверия мне был выдан уже в самом начале первого курса после того, как я феерически выступил на дне рождения института, солируя среди четверокурсников в вокальной юмореске.

А когда пришло время педагогических отрывков, что ознаменовало окончание актёрской полуторагодовой школы, то наступил буквально мой «звёздный» час.

Мне очень повезло с педагогами, которых мне дали для постановки этих отрывков. Хотя «повезло» не совсем верное определение – педагоги тебе достаются не случайным образом. Все полтора года актёрской школы мастер курса внимательно наблюдает за всеми студентами, чтобы определить потом – кому какой педагогический отрывок лучше дать и к каким педагогам отправить. Кому-то дают роли на сопротивление, кому-то, уже успевшему пробиться за время этюдов и прочих выступлений, дают роли, чётко соответствующие амплуа. В итоге у кого-то может выйти два отрывка, у кого-то три, а кто-то и в четырёх поучаствует в ролях разного значения.

Педагоги, работающие с нами над отрывками, могут быть как из состава постоянных преподавателей института, так и быть приглашенными мастерами. Анна Леонардовна приглашала к нам на курс Максима Викторовича Аверина и Александра Анатольевича Ширвиндта.

Принцип кафедральности – ещё одна из важных традиций вахтанговской школы. Мы все вместе и все со всеми. Даже если за полтора года актёрской школы мы не успеваем поработать с педагогами кафедры мастерства актёра, то к концу второго – началу третьего курса незадействованные до этого момента преподаватели обязательно начнут работать с кем-то из ребят во время постановки отрывков.

В итоге с кем-то из педагогов мы можем познакомиться как раз в начале работы над отрывками и тогда в процессе получить новый опыт, новые знания от нового для нас учителя. Могут назначать и педагогов курса, которые не только видели тебя на показах, но и вели какие-то разделы.

Но в любом случае работа над педагогическими отрывками – это как настоящая постановка в театре, только в более камерном варианте. У нас есть материал – пьеса, мы сначала распределяем роли, потом начинается процесс обсуждения и наживания роли (застольный период) и репетиции по расписанию. В одном отрывке может быть и два, и три, и пять и более персонажей, но до масштаба спектакля всё равно никогда не доходит. Времени на всё про всё не более двадцати минут, и тут не разгонишься с количеством участников.

Время самого начала работы над отрывком, как и над полноценным спектаклем, носит славное название «застольного периода», потому что вся труппа вместе с режиссёрами и постановщиками собирается за столом, и начинается обсуждение: читки текстов, примерка образов, поиск смыслов и высказывание предложений. Вот только если ещё во времена Станиславского застольные периоды могли длиться месяцами, то в современном театральном мире такое встречается всё реже. Время ускоряет свой бег, а «застолье» если в несколько недель выльется, то уже хорошо.

В виду учебного процесса мы тоже не могли себе позволить месяцами обсуждать наши отрывки, но всё-таки времени на этот подготовительный этап выделяли достаточно, за счёт чего и удавалось хорошо и плодотворно поработать с опытными педагогами и режиссёрами.

На втором курсе мне досталось три отрывка, в каждом из которых роль была одной из главных.

С Юлией Анатольевной Дробот мы ставили отрывок из пьесы «Поздняя любовь» Николая Островского, где мне досталась роль Николая Шаблова, безответственного дворянина. Постановка удалась.

С Ниной Игоревной Дворжецкой мы ставили Шекспировского «Короля Лира». Нине Игоревне с нами помогал её супруг – Алексей Анатольевич Колган, который лично для меня был не только актёром театра и кино, но и известным актёром дубляжа. Теперь я с гордостью могу говорить, что «учился у Шрека всея Руси»! А если без шуток, то тандем Нины Игоревны и Алексея Анатольевича подарил нашей команде потрясающий опыт актёрского мастерства. В этом отрывке мы сначала играли роли актёров на средневековой ярмарке, которые распределяют между собой роли Эдгара, Эдмунда и Глостера, а уже потом начинают играть по пьесе Вильяма нашего Шекспира.

В отрывке из «Короля Лира» мне досталась роль Эдмунда, ставшая моей визитной карточкой. Мне настолько хорошо удалось вжиться в роль этого подлого бастарда, что я читал этот монолог на многих прослушиваниях, где в итоге меня всегда либо утверждали, либо отмечали одним из главных претендентов.

Я страшно кайфовал от этого злодейского образа с лёгкой долей сумасшедшинки. На тот момент у меня ещё были кривые зубы, поэтому улыбка получалась поистине ужасающая.

Зубы я, кстати, выровнял уже на четвёртом курсе института, потому что для актёра подобающая образам внешность важна – один из уроков нашего мастера, который я быстро усвоил, потому что он полностью отражал и моё видение важных условий успеха в профессии. Я быстро понял, что злодея можно сыграть и с ровными зубами, а вот многих положительных главных героев кастинг директора видят именно красавчиками с обложки журнала.

Таким, например, стал и мой профессор Генри Хиггинс – один из главных геров пьесы Бернарда Шоу «Пигмалион». И хоть по пьесе профессору около сорока лет, но в нашем отрывке, а впоследствии в нашем дипломном спектакле, мы все были значительно моложе каноничных персонажей. Но это был наш прекрасный Пигмалион, педагогический отрывок по которому мы ставили вместе с нашим мастером курса Анной Леонардовной Дубровской.

Если вдруг вы видели фильм «Моя прекрасная леди» с Одри Хэпберн в главной роли или, возможно, посещали наш спектакль «Мой прекрасный Пигмалион», то из всего этого действа нашим отрывком стала сцена обучения Элизы Дулитл и её тяжёлые тренировки под руководством профессора Хиггинса.

Изначально для Анны Леонардовны, меня и Полины Рафеевой, которая играла Элизу, это был просто один из многих педагогических отрывков. Мы не думали и не планировали взять от него что-то большее.

Но любой отрывок принимает комиссия из педагогов, которая иногда может решить, что отрывок достоен того, чтобы стать полноценным дипломным спектаклем.

По классической системе на третьем курсе каждая группа студентов делает педагогический отрывок в качестве заявки на спектакль, который они хотят играть на четвёртом курсе как дипломный. Но у нас всё пошло по ускоренной программе.

Отрывок по «Пигмалиону» получился настолько хорошо, что кафедра предложила сделать из него полноценный дипломный спектакль. Изначально у нас таких планов на это произведение не было. Анна Леонардовна после заседания кафедры пришла к нам и тоже начала выражать сомнения: «Представляете, вот они это предложили. Ну, не знаю, не знаю…» В итоге она думала-думала и в начале третьего курса всё-таки решила, что мы будем ставить этот спектакль и представлять его как дипломный проект.

Поэтому с самого начала учебного года у нас появилось очень много работы. Ведь помимо постановки «Мой прекрасный Пигмалион» были и занятия, и новые педагогические отрывки, которые нужно было ставить.

Хотя, по согласованию с педагогами, свободы стало больше, ведь сразу стало понятно, что постановка спектакля отнимет колоссальное количество сил и времени как минимум у тех, кто задействован в главных ролях.

Мне посчастливилось тогда работать в тандеме не только с моим мастером курса, Анной Леонардовной, как режиссёром спектакля, но и с Татьяной Николаевной Агаевой в качестве музыкального руководителя (а её основная должность – это музыкальный директор театра Вахтангова, нифига себе!) и с Ириной Николаевной Филипповой, которая была нашим хореографом.

Репетиции у нас бывали дико стрессовые. Они могли длиться по 6–8 часов подряд. Конечно, нервы периодически не выдерживали: то я брал на себя роль великого уравнителя и примирителя всех и вся; то в мою сторону нужно было направлять огнетушитель. Особенно выбивало почву из-под ног, когда ты все эти часы оттачиваешь роль, но в итоге режиссёр тебе говорит, что всё плохо. Спасибо за то, что было и объяснение причин, почему плохо; были и рекомендации, что можно попробовать исправить. Но периодически руки опускались от чувства собственной посредственности. Отговорки в духе «Это только третий курс, впереди ещё много времени на работу над ошибками» меня не устраивали. Я стискивал зубы и продолжал репетировать.

Были недовольны некоторые студенты старшего курса, так как мы вот так внепланово стали занимать сцену и цеха института. Поначалу и мои одногруппники с долей недоверия относились ко всей этой затее. А некоторых к тому же ещё и отрывали от работы над их педагогическими отрывками, чтобы сыграть не самые главные роли в нашем «Пигмалионе».

Но уже на предпоказе «Мой прекрасный Пигмалион», который делался без миманса (ансамбля артистов балета и массовых сцен) многие поняли, что спектакль будет стоящим внимания. И ребята искренне захотели стать причастными к процессу сотворения.

Хотя потом были и слёзы, и жалобы на усталость абсолютно у всех, но это – естественный процесс при новой постановке. Я мог понять ребят. Потому что лично я со сцены что на репетициях, что, соответственно, в самом спектакле почти не сходил. А некоторым из моих однокурсников приходилось сидеть между разными своими сценами в долгом и мучительном ожидании. Ожидание действительно утомляет сильнее, чем беспрерывный репетиционный процесс.

Да, я тогда существовал на жёстком стрессе и похудел аж до 65 кг, потому что мог позавтракать, убежать на репетицию и дальше съесть только какой-нибудь батончик в течение дня. При моём росте в 183 см я снова стал напоминать Капитана Америку до превращения. Но каждый потерянный килограмм и каждая пролитая капля пота того стоили!

Потому что, когда настал день Х – день показа, когда собралась вся кафедра, некоторые представители которой не верили в успех постановки, это был разрыв. Мы сорвали шквал аплодисментов, и ещё долго у меня в ушах стояли крики зрителей «Браво!» и «Бис!»

После показа дипломного спектакля педагоги кафедры всегда отправляются в аудиторию, чтобы всё обсудить и вынести какое-то итоговое заключение. Но в нашем случае произошло небывалое: мало кто смог что-то сказать. Ряд педагогов, кто работал с нашим курсом, сказали свои тёплые слова в адрес спектакля и нашей работы. Но в остальном – отсутствие многословной обратной связи. А из критических замечаний было только одно – девочка из миманса не попала в такт вальса.

Наша Анна Леонардовна выразилась в духе: «Успех был слишком оглушительным, чтобы выдать хоть какой-то комментарий».

Спектакль, конечно же, приняли. И мы продолжили его играть в течение третьего и четвёртого курсов и даже больше – после выпуска мы играем «Мой прекрасный Пигмалион» уже четвёртый сезон подряд на нашей любимой и родной большой сцене учебного театра института имени Бориса Щукина.

Оставлю за рамками повествования историю о том, как я добивался того, чтобы спектакль продолжил жить и после нашего выпуска. Просто скажу, что я не мог поступить иначе. Я снова очень захотел дать продолжение жизни проекту, в который вложил много своих сил и своей души.

Мы тратили десятки часов на переработку текстов Бернарда Шоу и музыки Фредерика Лоу (он поставил знаменитый мюзикл по этой пьесе). У Шоу было очень много текста, у Лоу в сравнении – просто крохи. Всё это мы перерабатывали, чтобы получилась и цельная история, и не затянутый спектакль.

Концовка всего спектакля – это наша совместная с Полиной Рафеевой и педагогами оптимистическая придумка, которой не было ни в фильмах, ни в мюзикле.

Было очень много проб, предложений и поисков, что в очередной раз напоминает мне – всё стоящее в этой жизни даётся сразу и не всё случается быстро. Хотя навстречу своим целям определённо нужно идти, а не просто ждать у моря погоды. А иногда начинать своё путешествие нужно чуть раньше остальных, чтобы не бежать вперёд сломя голову, а постепенно набирать обороты. Этот урок нам преподала наш мастер Анна Леонардовна на практике.

В театральных институтах обычно на четвёртом курсе вкупе с показами дипломных спектаклей начинаются и показы студентов в разных театрах. Иногда к этому делу подключаются мастера курса, но чаще студенты ещё и самостоятельно обзванивают театры, чтобы прийти на показ и прослушивание.

Если есть возможности, то на наши спектакли приглашают художественных руководителей, директоров и режиссёров из разных театров. Случается, что приходят и маститые артисты, чтобы познакомиться с работами подрастающего поколения.

И вот Анна Леонардовна начала работу над нашим профессиональным продвижением и трудоустройством заранее – с 3-го курса. Поэтому уже на третьем курсе у меня получилось пройти показ перед представителями театра оперетты. После выступления я получил комментарий: «Выглядит прекрасно. Звучит – тембрально как тенор, но не чистый тенор. Не дотягивает верхние ноты. Если не сможет перейти в тенора, то не будет нужен никому». На этом всё.

Я тогда подумал: «Ну, показался и показался. Хороший опыт, полезная обратная связь. Есть над чем работать».

Но незадолго после этого прослушивания я выступал с вокальным номером на дне рождения института. На этом мероприятии присутствовало много уважаемых гостей, одним из которых оказался Герард Вячеславович Васильев – народный артист РСФСР и известнейший артист жанра оперетты. Если вы были не в курсе, то жму руку: я, к своему стыду, на тот момент тоже не знал всех регалий Герарда Вячеславовича.

С самого первого курса в «Щуке» я считал, что довольно неплохо пою. В подтверждение этого часто получал обратную связь от педагогов института. Но объективно это было вовсе не так. И вот Герард Вячеславович сам подошёл к нашей Анне Леонардовне и сказал: «Мне этот парнишка понравился. Могу с ним бесплатно позаниматься». Вот так я и попал в московский театр оперетты.

Я начал ходить к Герарду Вячеславовичу один или два раза в неделю, начиная с самой осени третьего курса. Помимо всего о голосе и оперетте он делился со мной не менее ценными знаниями о жизни. И тот пример, который он показывал мне и на занятиях, и в совместной работе на сцене и за кулисами, был для меня даже более полезным, чем постановка голоса. Когда я увидел современных артистов оперетты, а потом – Герарда Вячеславовича, то сразу понял: «Вот он – глыба и мэтр!» В своём почтенном возрасте он держался во время выступлений настолько мощно и уверенно, что все зрители в зале покрывались мурашками вместе с артистами на сцене и за её пределами.

Кстати, сам Герард Вячеславович всегда одинакового достойно вёл себя и за кулисами, а не только на сцене. Он мог подойти и поправить другому артисту галстук, указать на расхлябанность в одежде или обуви, отправив того в пошивочный цех для коррекции костюма.

«Раньше среди артистов всегда было распределение ролей. Были особые «фрачные роли», – любил рассказывать Герард Вячеславович. – Даже если ты смазливый и высокий парень, не факт, что тебе бы дали такую роль. Носить фрак тогда мог далеко не каждый. Нужно было доказать, чтобы имеешь право на него, что ты достоин носить фрак и исполнять соответствующую ему партию. А сейчас что? Сейчас любой может надеть фрак и считать себя героем».

С огромным уважением я вспоминаю все наши разговоры и занятия, потому что мне посчастливилось получить бесценный опыт получения знаний и историй буквально из первых уст.

Во время этих уроков я быстро понял, что если для актёра драматического театра и кино я пою хорошо, то для того, чтобы быть ещё и актёром музыкального театра, мне явно не хватает знаний и навыков.

В щукинском институте я сознательно пошёл к такому педагогу по вокалу, с которым реально было сохранить мою базу после музыкального училища. Моя мотивация была в духе: «Не сломать ту базу, которая с таким трудом в «Гнесинке» четыре года выстраивалась». У меня были проработаны нижний и средний диапазон нот, натренирован слух и имелась крепкая теоретическая музыкальная база. Мне не давались верхние ноты, и мышечный аппарат вкупе с дыханием не были готовы для партий тенора. На занятиях с Герардом Вячеславовичем я пел в баритоновой тесситуре и никак не мог понять, как мне выйти на тенора. В итоге актёрское мастерство у меня было на порядок выше вокального.

Но однажды на одном из занятий я познакомился с Жанной Эдуардовной Жердер – актрисой и режиссёром-постановщиком театра оперетты. Она вдруг сразу решила устроить мне небольшое прослушивание, попросив спеть пару нот по предложенному материалу. Партия была сложная, но я со страху взял и спел. В итоге в короткие сроки меня показали потом ещё одному педагогу и режиссёру театра, потом – второму, третьему, и завертелось всё так сильно, что я был приглашён на репетицию мюзикла «Дочь Монтесумы». И после этой репетиции меня утвердили на роль юного Томаса Вингфилда. Вот это ничего себе! На третьем курсе получить главную роль в театре оперетты!

Мы с Анной Леонардовной, которая всё это время морально меня поддерживала, посчитали это нашей общей победой. Меня даже стали освобождать от некоторых занятий, чтобы я мог участвовать в постановке мюзикла. Поэтому я смело могу говорить, что работать в профессиональном театре я начал ещё во время учёбы. Таких людей, кого на третьем курсе взяли в театр, в нашей группе было трое. В этот раз я шёл вторым номером в этой своеобразной гонке.

Да, это можно назвать гонкой, ведь мы на показах в разные театры были конкурентами. Ребята даже довольно остро подкалывали меня за то, что я и так устроился в театр оперетты, а ещё у меня идёт дипломный спектакль, и надо, мол, уступить места и другим. Но я всё равно пробовался практически во все театры, которые предоставляли такую возможность. Потому что мне были интересны не только музыкальные спектакли, но и драматические произведения.

Хотя, как считал ещё Константин Сергеевич Станиславский, каждый актёр должен пройти школу оперетты, потому что на ней отрабатывается и голос, и дикция, и ритмика, а также шик и изящество. Всё это необходимо, особенно для того, чтобы существовать в лёгких жанрах на сцене.

Но вот сами по себе репетиции в оперетте легко мне не давались. Хоть меня хвалили постановщики и хореографы за мою актёрскую позицию, и за активное проявление себя на сцене, но объективно все понимали – вокал мне надо было подтягивать. Голос в то время у меня был совсем не окрепший для сложных теноровых партий. Но я продолжал стараться. В итоге после выпуска этого мюзикла меня даже номинировали на «Звезду театрала», но сам лично я понимал, что вокал был очень далёк от того уровня, который мне хотелось демонстрировать.

Я с ужасом вспоминаю свои первые репетиции «Дочери Монтесумы», так как по части вокала они были для меня диким стрессом. И я благодарен коллективу театра: меня никто не гнобил, меня все поддерживали и давали какие-то советы. Далеко не в каждом театре складывается такая атмосфера в труппе, поэтому я считаю, что мне очень повезло по всем параметрам: я сразу попал в хороший коллектив, у меня появилась возможность работать с великими артистами, перенимая их опыт и мастерство. Но поначалу я всё равно и жутко волновался, и срывал голос, который потом мог неделю восстанавливать, при этом параллельно продолжая делать «орущих персонажей в аниме».

Очень сильно мне помог мой следующий педагог – заслуженный артист РФ Николай Иванович Васильев. Меня прикрепили к нему после занятий с Герардом Вячеславовичем для работы над академическим вокалом. Я был в шоке, когда услышал его голос! Хотя стоило догадаться, что абы кто не будет петь и в Большом театре, и в LaScala, и послужной список его театров можно продолжать и продолжать.

Параллельно в том же театре оперетты меня ещё отдали Анне Вершковой, с которой я занимался уже эстрадными приёмами вокала, необходимыми и для мюзикла, и для многих других музыкальных выступлений.

Я понимаю, что свой вокальный аппарат нужно развивать в разных направлениях. Как бы ни было тяжело, вложенные силы того стоят. Я сам вижу, как по-разному я звучал на концертах два года назад и сейчас. Опыт нарабатывается с каждым месяцем и с каждым годом, но и без крепкой теоретической базы и корректировки педагогов не обойтись.

Вот в таких приятных хлопотах прошёл мой третий курс в Щуке: дипломный спектакль и первые главные роли в оперетте, заточка голоса под разные типы вокала, параллельно – проживание всех тех стрессовых ситуаций на студии, о которых я уже вам успел рассказать. Ни минуты покоя. И мне дико нравился такой темп жизни.

На четвёртом курсе я не сбавлял обороты и продолжил ходить на прослушивания в театры. Меня отмечали абсолютно на каждом из этих показов: с Ленкомом не сложилось; долго шли переговоры с театром Вахтангова, но в итоге тоже я туда не пошёл.

Зато на четвёртом же курсе я получил главную роль в театре Терезы Дуровой в спектакле «Летучий корабль». В институте в мою сторону снова пошли косые взгляды в духе: «Да он офигел! Уже второй театр, и сразу роль!» Кто-то завидовал, кто-то искренне радовался. А я не останавливался на достигнутом.

В итоге прошёл прослушивание в театр Ермоловой, где уже тогда понравился художественному руководителю Олегу Евгеньевичу Меньшикову. Я, как это часто бывало, читал свой коронный монолог Эдмунда из «Короля Лира». Просмотрев мой внушительный для всё ещё студента послужной список, меня отправили к их театральному музыкальному педагогу – Мире Диваевой, – после заключения которой меня приняли. И снова я был заявлен на главную роль Эдвина в новом прочтении оперетты Имре Кальмана «Сильва». Из-за внешних факторов этот спектакль увидел свет только осенью 2024 года – почти через год после моего утверждения. Но уже тогда я снова умудрился отличиться: третий театр и третья роль.

Не говоря уже о том, что на четвёртом курсе у меня появились новые роли и в театре оперетты. Я пахал как проклятый, но кайфовал от всей своей службы.

Я чувствовал, что могу ещё больше. Поэтому согласился и на предложение от Театра мюзикла, где прошёл кастинг на главную роль в мюзикле «Тест на любовь».

С таким багажом, в четыре театра и в несколько главных ролей в спектаклях, я в итоге и закончил театральный институт имени Бориса Щукина. Забавно вспомнить, что до поступления я считал, что уже достаточно познал всю эту актёрскую стезю и смогу быть желанным кадром на любой сцене в городе. Юношеский максимализм во всей красе. Сейчас-то я с благодарностью оцениваю весь тот объем знаний, что мне удалось получить у педагогов Щуки и всех моих коллег и наставников в театрах. Я познавал театральные законы и традиции, стоя на самых известных сценах нашей страны, вспоминая слова моей директрисы о том, что у меня ничего не получится в столице. А в итоге уже в институте у меня вышло достигнуть хороших результатов.

Конечно, надо отдать должное нашей Анне Леонардовне – она старалась для всех студентов, кто хотел учиться и хотел устроиться в жизни. Поэтому наш курс в Щуке был уникален тем, что 33 из 35 человек после выпуска ушли работать в театр по профессии. Кто-то потом сменил театры, но факт остаётся фактом – нас вырастили и воспитали актёрами театра и кино с честью и достоинством вахтанговской школы!

От каких-то подростковых амбициозных замашек я также резко перешёл к периодическому принижению своих достоинств. Мне иногда кажется, что я сделал очень мало, что мог ещё больше постараться и ещё больше сил приложить.

Но, идя по улице Большая Дмитровка от театра оперетты до театра мюзикла, я вспоминаю, что когда-то в детстве зачитывался книгами Дмитрия Емца про Мефодия Буслаева, а там действия происходили как раз на этих улицах. Как сейчас помню: я искал в интернете сайты, с которых можно было скачать книги на старенький смартфон-слайдер. Естественно, я не знал, как это делать. Я даже не знал, в каком порядке эти книги читать, и скачивал то, что меньше весит, чтобы не тратить лишние деньги на интернет. Но это не останавливало и не смущало меня! Я погружался в увлекательный мир, где по адресу Большая Дмитровка, дом 13 в одном произведении было «московская резиденция мрака», а в цикле про Мефодия он там жил со своей командой. Я мечтал, что, когда вырасту, поеду в Москву и обязательно найду этот дом. Я вырос. Теперь я служу в театре оперетты, расположенном по адресу: Большая Дмитровка, дом 6. Мечты сбылись и без «Газпрома».

А ещё в детстве я смотрел «Покровские ворота» и «Статский советник» с Олегом Евгеньевичем Меньшиковым в главных ролях, а сейчас я с ним работаю плечом к плечу.

Я слушал великую классику в начальных классах в музыкальной школе, а сейчас я знаменитую классику оперетты исполняю на одной сцене с теми, кто её в нашей стране возводил в культовый жанр искусства.

И ко всему этому я пришёл сам, своими ногами, с помощью своего голоса, упрямства и упорства, сил и стремлений. Поэтому самому себе же напоминаю, что мне уже есть чем гордится, хотя я всего лишь двадцать пять лет живу на этом свете.

По выпуску из института у меня получилось так, что все роли, которые я играл, были музыкальные. Даже у Генри Хиггинса в «Мой прекрасный Пигмалион» достаточно много вокального материала.

Но актёр театра и кино не должен забывать драматическую школу – это наша база. Мы начинаем говорить, когда невозможно молчать. И мы поём, когда не можем больше говорить. Мудрость эта не моя, а Станиславского, но на вооружении она у меня с самого театрального института. Поэтому на одном только музыкальном жанре, хоть и в разных его проявлениях, я останавливаться не намерен.

К сожалению, некоторые актёры разных музыкальных жанров со временем как будто отходят от базовой школы драмы. И у них в роли получается классная вокальная партия и как будто бы «подводка» к ней.

Есть и драматические актёры, которые замахиваются на роли с музыкой и вокалом, но не имеют для этого достаточных навыков.

В итоге есть много таких актёров, кто либо играет, либо поёт, и качественно развивает при этом только одно из этих направлений, забывая о втором.

Мне нравится быть универсальным артистом. И, как я выяснил опытным путём, мой голос готов работать в таком синтезе: и оперетту спеть, и мюзикл, и эстраду, и озвучить кино или аниме, и драматическую роль прожить на сцене.

Сейчас я уже намного лучше управляю своим голосом и его возможностями, хотя годами издевался над ним знатно. Но по большей части это происходило по незнанию, даже если мне казалось обратное и я был якобы уверен в правильности своих действий.

Сталкиваясь потом с последствиями своих решений, в первую очередь такими, как долгая потеря голоса, я, естественно, и расстраивался, и боялся, что когда-то мой же голос меня подведёт. Но какое-то время я хотел выбирать путь быстрых действий и результатов, не думая о какой-то там науке и технике.

Я же точно такой же человек, как и все остальные. Мне тоже хочется чего-то клёвого, интересного и хорошего в этой жизни. И очень сильно хочется, чтобы всё получалось как-то побыстрее, чтобы сразу шла отдача от того дела, которым начинаешь заниматься. Это же естественное человеческое желание: делать поменьше, а получать максимум профита.

Но жизнь быстро даёт тебе только одно – опыт ошибок. Хотя это всё тоже нелегко даётся. Ведь надо вовремя усмирить гордыню и эгоизм, чтобы признаться самому себе в своих косяках или завышенных ожиданиях от людей, от проекта, от дела и даже в неверных ожиданиях от себя самого.

И вот здесь очень важную роль играют педагоги. Ведь человек может годами совершать какие-то действия в надежде получить результат. Но у него может не получаться не потому, что он якобы занимается не своим делом, а потому, что он просто не знает, как это делать правильно. В итоге выгорание может прийти не из-за переработки, а из-за ошибочных надежд и действий.

Поэтому я считаю, что самые важные профессии в этом мире – это врач и педагог. Один поставит тебя на ноги и исцелит, а второй – может дать тебе в руки правильные инструменты и покажет тебе самые эффективные действия для достижения желанного результата.