– Я запомню имя твое, Горун из Жильмы, сын… чтоб я помнил, какого-то мельника и, полагаю, его жены. Да коснусь я последним земли кургана твоего…

Берстонские похороны – дело ответственное и сложное. Гашек присутствовал при многих обрядах, но весь порядок, от начала и до конца, воспроизвести, наверное, не смог бы. Рядом всегда оказывался кто-нибудь, кто брал на себя эту задачу – обычно, конечно, Свида.

Накрапывал, усиливаясь, склизкий дождь: хорошо, что курган над телом уже насыпали. На порывистом ветру волосы неудобно лезли в глаза, и Гашек подумал: «Нужно бы их остричь». Бруно, обросший уже на два пальца, поднял над могилой бурдюк с водой.

А не родись на свет Войцех Ольшанский, все могло выйти совсем иначе.

О том, что скоро погода взбесится, они уже догадывались, оставляя на подступах к лесному убежищу коней и мулов. «Не лезь на рожон, – говорили Гашеку, – мы достанем его сами». У него чесались ожоги на руках и постоянно хотелось пить – может, оттого, что он снова видел, как занимается пламенем деревянный дом. «Ее там нет, – мысленно твердил Гашек. – Она теперь может о себе позаботиться». На живом полотне из огня и дыма чернела фигура человека: он держал в руках булаву и щит.

Марко Ройда встретил их без страха. Он надел старую, плохо подогнанную броню, не нашел даже шлема. По пути они избежали нескольких охотничьих ловушек, и ничего другого им не приготовили. Марко шел на смерть и точно знал об этом, но Гашек не испытывал к нему сочувствия – только горькую, колючую злобу: не стоил этот человек их с Иткой разлада.

– И снова здравствуй, – выкрикнул Бруно, доставая из ножен меч, – могучий Крушитель Черепов.

Он ничего не ответил. Саттар, с секирой наперевес и бешеным от ненависти взглядом, напоминал голодного шатуна; вместе с главарем они обходили Марко с двух сторон, сжимали смертельные тиски. Куница следил за ними на расстоянии, держа наготове топоры – ему хаггедец тоже намекал, что после ранения в этот бой лучше не ввязываться. Танаис, вооруженная только луком, выпустившим подожженные стрелы, будто вовсе не намеревалась участвовать: она, мягко улыбаясь, наблюдала со стороны, как мать за играющими детьми.

– Быстрее расскажешь, куда дел Корень, быстрее сдохнешь, – как можно злее произнес Саттар.

Плохие у них на руках оказались карты. Ройда тоже это понимал.

– Я наговорился на всю жизнь вперед, – ответил он, сморщив рассеченный шрамом лоб, как будто у него закололо в ребрах.

Куница то ли кашлянул, то ли усмехнулся. Из глубины леса донесся лай. Пожав плечами, словно бы говоря: «Как знаешь», главарь первым пошел в атаку. За ним, выругавшись, последовал и Саттар.

Хлесткий лай, надвигаясь рывками, как волны, обращался в тягучий вой. Хаггедец двигался медленнее Марко, а Бруно при всем своем опыте проигрывал ему в мастерстве, но силы оказались равны – в достаточной степени, чтобы сделать этот бой мучительно долгим. Ветер потянул на них полотно дымовой завесы. Живыми стрелами разорвала его стая диких собак.

Одну из них Ройда убил еще в прыжке, остальные три, безумные, брызжущие слюной, словно не видавшие пищи много дней, окружили его и грызлись насмерть. Саттар и Бруно воспользовались передышкой, а потом, когда собаки, сбитые с толку неистовым гневом отчаянного человека, заскулили и осеклись, напали снова.

Гашек порывался вмешаться, но одергивал себя, повторяя, что будет помехой, а не подспорьем. Ройда, прикрываясь щитом от атаки главаря, булавой разбил морду черному псу, и громила зашипел от боли. Раненая собака, брошенная хозяином, стала путаться у него под ногами. Саттар рычал, смешивая берстонские ругательства с хаггедскими. Еще несколько крепких ударов, и все озлобленные псы с кровавыми, страшными мордами погибли, так и не выполнив задачи. Бруно метался из стороны в сторону. Марко позиций не сдавал.

А потом главарь оступился. Саттар в попытке отвлечь внимание на себя получил не смертельный, но ощутимый удар в бок, ответив чем-то неубедительным. Гашек краем глаза заметил, как Куница отклоняется назад, готовясь бросить топор. Ройда выбил меч у Бруно из рук, замахнулся – и вдруг упал на одно колено. Земля под ним напиталась кровью.

– Вот тебе наглядный урок, братец, – вынырнув в сторону, сказал главарь и спрятал кинжал. – Всегда имей при себе второе оружие. Непременно когда-нибудь пригодится.

Гашек слушал невнимательно. Меч сам оказался в руке, тяжелый и почти невесомый. Гашека попытались остановить – то ли хаггедка, то ли Куница, – но гнев застил глаза, и препятствий он больше не видел. Ройда задрал наверх седую голову. Последний удар громилы все-таки достиг цели: левая щека покраснела, как киноварь. За долгие годы с этого лица стерлись все до единой черты, напоминающие об отце.

– Я имел право знать, кто его убил, – бросил Гашек.

– Ты его конюх, – сказал Марко и выплюнул выбитый зуб. – Не было у тебя такого права.

– Разве? Неужто не я в этой семье первенец? Не мне ли, батраку безграмотному, наследовать вам, мясникам, пьяницам и трусам?

– Выходит, тебе многое от нас передалось.

Гашек вскипел от ярости и поднял руку, но прежде чем он понял, что произошло, рот и бороду залила кровь из разбитого щитом носа.

Ройда снова схлестнулся с хаггедцем. Внутри горящей хижины что-то рухнуло с жутким гулом. Стоило вернуть равновесие, Марко, уклонившийся от секиры, оказался прямо перед Гашеком – открытый. Он сделал выпад, проскользнув лезвием между пластин, и сам не понял этого движения, а потом увидел в изменившемся взгляде Ройды нечто похожее на благодарность.

Невесомая тяжесть меча стала невыносимой. Ладонь, в которой лежала рукоять, разжалась. На тренировке Бруно поворчал бы, но теперь ему оказалось все равно.

– Из уважения, которого ты когда-то заслуживал, – в своей манере заговорил он, когда Марко мешком осел на землю, – я тебя, пожалуй, похороню. Но знай, что поминать курган станут именем Горуна Жильмы.

Потом раздался скользкий, тошнотворный звук, и Бруно вернул Гашеку меч. Танаис больше не улыбалась. Грязное небо рассекла ветвистая молния, грянул гром – но Марко Ройда этого не услышал.

– …и упокоится дух твой, как упокоилось тело твое. Место твое в живых пусть займет достойный.

Бруно вылил на могильный холм немного воды. Пепелище, оставшееся от хижины, то и дело шипело, потревоженное дождем. На пути сюда главарь рассказал, кто такой Горун Жильма – или, вернее, кем он когда-то был. «Поучительная история, – говорил Бруно, – о том, что от безрассудства не так далеко и до безумия». Громила сплюнул, потирая ушибленный бок, и покосился на Танаис. Если Гашек понял их перебранку правильно, она не позволила изувечить тело.

Пока ханза добиралась до тракта, погода вышла из себя окончательно: дождь полил стеной. Дорогу размыло, редкие путники попрятались кто куда, а к следующей ночи и вовсе началась буря. Утром главарь объявил, что все это никуда не годится и нужно переждать хотя бы самую мерзость, иначе у мулов глаза вылезут на лоб. Как назло, еще очень долго им не встречалась и захудаленькая корчмишка, но спустя время впереди замаячила небольшая деревня, а на краю ее – постоялый двор.

Злые, мокрые и голодные, как настоящие дикие псы, они ввалились внутрь и тут же залили пол целой бочкой дождевой воды. Хозяин замахал на них руками.

– Но-но-но, молодые люди, в мое заведение нельзя с оружием!

Бруно вежливо принес извинения и сделал товарищам знак. Оставив меч, Гашек поймал себя на мысли о том, что без оружия чувствует себя неуютно. Теплая еда и питье помогли немного расслабиться.

Пересчитать постояльцев хватило бы пальцев одной руки, и ханза стала здесь основным источником шума: хлюпанья, звона, сербанья и тяжелого дыхания. Гашек сидел напротив Куницы и ритмично хлебал щи, пока лицо юноши вдруг не вытянулось, взгляд не застыл с диким выражением, а от губ не отлила кровь.

Но ведь Марко Ройда лежит в земле. Не может вернуться за ними.

Куница вскочил с места, пронесся мимо, кого-то окликнул. Обернувшись, Гашек увидел дородную женщину – без сомнения, хозяйку – с полной корзиной грязного белья. Куница налетел на несчастную безудержным вихрем, схватил за грудки и рявкнул:

– Где ты это взяла?!

Перепуганная хозяйка ткнула пальцем наверх, на съемные комнаты, и поспешила скрыться вместе с корзиной. Теперь Гашек понял, что вызвало такой переполох, и на затылке зашевелились волосы.

Куница держал в руках черный кафтан с оторочкой из лисьего меха.

В два прыжка юноша забрался по лестнице на верхний этаж, где расположились три двери, и без разговоров высадил среднюю здоровым плечом. Комната, словно ожидавшая вторжения, ощетинилась острием меча. Куница нехотя поднял руки и отступил.

– А как же «в мое заведение нельзя с оружием»? – усмехнулся главарь, хлопнув по плечу прибежавшего на шум хозяина, но в глазах его заплясали недобрые искры.

– Как удачно, что вы сами заострили внимание на сделанном для меня исключении, – вдруг зазвучал откуда-то мужской голос. – Я ценю в людях наблюдательность. Стоит ли в знак, как говорится, доброй воли оставить вашего юнца в живых?

Бруно слегка склонил голову.

– Если вас не затруднит.

Из-за соседнего стола поднялся маленький, неопределенного возраста щуплый человек, на которого Гашек прежде не обратил внимания. Мужчина выглядел добродушным, даже приятным, и совершенно точно обладал властью: неторопливые и уверенные движения выдавали в нем опытного управленца. Человек этот негромко присвистнул, меч исчез в глубине комнаты, и оттуда вышли два дюжих молодца, вооруженные до зубов.

– Расскажите же, что особенного в этом кафтане, – без улыбки сказал незнакомец, поманив охранников пальцем. – Мне самому любопытна история его происхождения.

Куница подошел к Гашеку и молча сунул ему шерстяной подол. На черном кровь видна не слишком хорошо, но крови оказалось очень много. Они переглянулись и пришли к одной и той же мысли: «Этого не может быть».

Только слова Перго Батенса, уполномоченного сборщика налогов, находившегося в прямом подчинении главного казначея, свидетельствовали об обратном.

Некоторое время назад господин Батенс проснулся в комнате другого постоялого двора и обнаружил, что бесцеремонно ограблен. Потеря части денег, выданных на путевые расходы казначейством, и новеньких кожаных сапог расстроила не столь сильно, как исчезновение печати ведомства, без которой выполнять должностные обязанности стало бы весьма затруднительно.

Господин Перго, впрочем, не впал в отчаяние – вместо этого он вытряхнул из бурдюка четыре драгоценных камня и рассовал их в штопаные носки. В этих самых носках пришел к дому, на который указали добрые люди, и с помощью условного стука вызвал на беседу одного из жильцов.

– Как я мог позабыть! Разрешите, как говорится, представить: мой правый друг Ухер. – Перго широким жестом обвел красное лицо одного из молодцев. – И левый друг, Стмелик.

Этим утром господин Батенс и его друзья настигли незадачливых воров. Хотя не задался у тех только последний день жизни – в остальном, судя по набитым сумкам и карманам, дела шли неплохо. Кроме печати, от которой они, к счастью, избавиться не успели, господин Батенс обнаружил в скарбе убитых и дорогой кафтан с пятнами засохшей крови.

– Мне не пришло в голову поинтересоваться, кого они за это время успели ограбить. Не могу знать, что случилось с владельцем этой вещи.

– Владелицей, – мрачно поправил Куница.

Перго охнул и схватился за щеку, как если бы у него ныл зуб.

– Если бедной девице довелось встретить на своем пути этих молодчиков, я судьбе ее, как говорится, не завидую.

Гашек протянул руку, чтобы запустить пальцы в мягкий лисий мех, попытался вдохнуть и потерял сознание.