В оговоренное время Фирюль не явился.

Она не знала, что думать. Их беседу в саду мог кто-то подслушать? Или служанки все-таки видели поцелуй? Да и сам Фирюль не вызывал ни капли доверия – что это за человек, который открыто болтает о колдовстве?

Темными вечерами батрацкие дети слушали пробирающие до мурашек истории о кровавых ужасах, насланных колдунами на честной народ. «А кто будет бедокурить, того во сне укусит плохой комар!» – грозила мельничиха, когда сельская ребятня собиралась под окнами.

«Плохой» значит «колдовской», и наоборот – это так же ясно, как солнце, приходящее по утрам с востока.

И на следующее утро солнце, не изменяя привычкам, постучалось в окно комнаты, пощекотало нос неожиданно теплыми для этого времени года лучами. Служанки помогли госпоже умыться, причесали, нарядили в синее платье. Раз Отто вернулся с охоты, его жене положено выглядеть нарядно: шею опутала нитка холодных камней, серьги оттянули мочки.

– Госпожа Тильбе вернется сегодня? – вытерпев эту возню, со всей непринужденностью поинтересовалась другая госпожа Тильбе.

– Говорят, задержится, – столь же беспечно ответила служанка. – Зодчие никак не могут научить камни летать по воздуху.

Девушки прыснули со смеху. Лениво скрипнула половица: в комнату еще кто-то вошел. Госпожа поправила массивную серьгу в ухе и вздохнула: «А потом донесут старухе, что я над ней смеялась».

– Мы позавтракаем, – вдруг послышался приятный голос Стельги. – А вы идите.

Юбки служанок неохотно пошуршали прочь. Батрачки не слишком-то жаловали жену управляющего. Как ни удивительно, кое-кто из них Стельге завидовал. «Да загляните же ей в глаза, – думала госпожа, когда ее собственные глаза еще видели, – они плачут даже без слез».

Она самостоятельно села за круглый столик, ориентируясь в маленькой спальне уже без посторонней помощи. Госпожа научилась аккуратно съедать бульоны, с твердой пищей еще возникали сложности. В это утро Стельга принесла овсянку: неплохо, давненько не завтракали кашей. Положив на колени салфетку, юная госпожа, продолжая играть в благородную, завела застольный разговор.

– Как поживают твои дети?

– Спасибо, они здоровы, – с искренней теплотой в голосе ответила Стельга. – А вы, госпожа, еще не беременны?

Каша едва не пошла не в то горло.

– Нет, – осторожно сглотнув, сказала госпожа, – кажется, нет.

– Жалко. Вам сразу стало бы лучше.

Она покачала головой. Что же хорошего в том, чтобы подарить старухе еще одну тряпичную куклу?

– Я ведь даже посмотреть на него не смогу, – вздохнула госпожа. – На ребеночка.

– Чтобы любить своего малыша, не обязательно его видеть.

Покинуть комнату она так и не решилась, как будто Фирюль с его загадочными планами мог вдруг объявиться на пороге средь бела дня. После Стельги заходил, позвякивая склянками, лекарь; пока он занимался юной госпожой, в коридоре громко ругался управляющий.

Скучно, безжизненно! В других обстоятельствах она разогнала бы тоску задорной пляской или песней, которую поют на покосе. Служанки отвлекали от печалей поэзией: в Тильбе нашлась библиотека, состоящая в основном из книг, чьих названий на слух госпожа не понимала.

Стихи ей тоже поначалу не нравились – наверное, служанка неправильно их читала. Но вскоре госпожа почувствовала, что эти сложные, странные слова находят в ней особый отклик, одновременно схожий и различный с тем, что она испытывала давным-давно, на сельских девичьих гуляниях. Она запоминала некоторые строки и порой напевала их – не всегда получалось складно, но это приносило маленькую тихую радость, которой не могло быть цены.

Обычно госпожа прежде брала в руки книгу, из которой ей собирались читать, чтобы ощутить вес написанных слов, но сегодня такой возможности не представилось: служанка раздобыла что-то совсем новое, без переплета, распространяющееся в списках. В этих отрывках, зачитанных даже без всякого выражения, госпожа слышала отголоски чужого горя, беспросветного и неизбывного, как ее собственное.

– Чьи это стихи? – захотела узнать она.

– Ясменника, – снисходительно ответила служанка.

– Что за имя такое – Ясменник?

– Это не имя, госпожа, а псевдоним.

– А зовут-то его как?

– Никто не знает, госпожа. В этом и есть смысл псевдонима.

Стало совсем противно: отчего все здесь, даже челядь, говорят с госпожой будто бы свысока? Она прогнала девушек и просидела в одиночестве до самого вечера. Не раздеваясь, легла прямо сверху на заправленную кровать и потерла глаза.

Госпожа каждый день играла в одну и ту же игру, какой развлекают младенцев в колыбели: прятала лицо в ладонях, проговаривала в уме считалочку и открывалась, надеясь, что снова увидит свет. Каждый день проигрывала, каждый день плакала от досады, каждый день прислушивалась, не бьется ли медленнее сердце. «Я умру, – в конце концов уверилась госпожа, – зачахну здесь, как цветок в тени». И зачем Фирюль дал ей пустую надежду? Как поможет его колдовство?

– А вот и я. – Она вдруг ощутила мужское дыхание на лице и едва не влепила пощечину от испуга. – И сразу драться? Разве так надо встречать друзей?

– А ты мне не друг, – бросила госпожа, совладав с участившимся дыханием.

Фирюль в долгу не остался.

– Да ты, госпожа, сама себе тоже не друг.

И, невежливо схватив за руку, он потащил ее в темноту.

Они шли очень долго, часто останавливались, поджидая, наверное, пока отвернется стража. Фирюль клал ладонь на спину госпоже, когда следовало пригнуться, и порой легонько толкал в плечо: значит, вытянуться и застыть. Когда он шепотом предупредил о пороге, она занесла ногу и почувствовала, как взметнулась ткань юбки на холодном ветру. «Мы бежим из усадьбы? – лихорадочно думала госпожа. – Почему так пахнет навозом?»

Конский дух становился крепче, пока она, наконец, не догадалась, что они и в самом деле подошли к конюшне: когда рядом захрапела лошадь, это оказалось нетрудно. Фирюль помог взобраться на коня, и госпожа изо всех сил вцепилась в луку седла.

– Почему вчера не пришел?

– Понадобился господину. Хочешь, расскажу зачем?

– Не хочу. Не рассказывай.

– Ну и не буду, – буркнул Фирюль и сел верхом, со спины прилипнув к госпоже.

Впрочем, к ее радости, поездка не слишком затянулась: немного рыси, и вот Фирюль уже дернул за руку вниз. Стоило захватить со стула шерстяную шаль: кусачие осенние вихри заставляли вздрагивать не только деревья. Госпожа поежилась, как каждый раз перед отходом ко сну. От мыслей о том, что бывало с ней по ночам, даже сердце леденело в груди.

– Тот человек вчера тоже… не пришел. Что с ним стало? – несмело спросила госпожа, снова стоя на ногах. Ответа не последовало, и она не на шутку испугалась. – Эй, ты почему молчишь?

– Прости, никак не привыкну, что ты не видишь моих гримас, – усмехнулся Фирюль. – Ничего смертельного. Ему сюда еще рано.

– «Сюда»?

– Мы среди курганов, – шепнул он госпоже на ухо, как будто мертвые могли услышать.

А потом она – вместе с покойниками – услышала, как врезается в землю лопата.

Ветер злился, рвал юбки, завывал замогильным голосом. Госпожа ничего не делала, ничего не говорила, только вспоминала стихи поэта со странным именем. «Оставь меня, я хочу с рассветом в крови своей утопить печаль», – бесстрастно, не по-настоящему произносила его слова служанка. Госпожа не сомневалась, что автор читал бы эти строки иначе. Какая беда у него приключилась? Она бы поплакала вместе с ним.

В конце концов замолчала лопата. Госпожа почувствовала, как Фирюль становится преградой на пути хлестких потоков воздуха – совсем близко, прямо за спиной. Он положил большие ладони на дрожащие плечи, дал понять, что нужно преклонить колени. Госпожа послушалась, и волнение прошло окончательно – стало наплевать, что случится дальше, как если бы она уже умерла.

«Забудь меня, когда дух мой ветром споет тебе и умчится вдаль…»

– Теперь вытяни руки, – велел Фирюль.

Она вытянула – и нащупала голый череп.

– Ой, – резко вдохнула она, но пальцы не отдернула. – Что это за… Чьи это кости?

– Еще правее, – нетерпеливо подсказывал Фирюль. – Чуток вперед.

Госпожа собралась наконец возмутиться тем обстоятельством, что среди ночи должна копаться в разоренном кургане, но не успела ничего сказать. Она случайно коснулась не кома мерзлой земли, не гладкой кости, а аккуратно обструганной деревяшки. И сразу поняла: они здесь за этим.

– Ну что? – Фирюль присел рядом. – Ты его чувствуешь?

– Кого? – Госпожа окончательно растерялась и протянула ему находку. – Ничего я не чувствую. Забирай.

– Нет-нет-нет, – отрезал он и снова заговорил сверху: – Я даже трогать не буду. Вон как плохо кончил господин Вернер, ни одной косточки целой в руках.

Госпожа в ужасе отшатнулась от старого кургана. Старуха точно убьет их, если узнает, что они потревожили дух ее мужа. Фирюль как будто совсем ничего не боялся: сунул в руку шнурок, велел повесить пока деревяшку на шею, а по возвращении в усадьбу спрятать в известном обоим месте. Госпожа смутилась.

– Как ты пронюхал про мой тайник?

– Раньше там был мой тайник, – посмеялся Фирюль, снова заработав лопатой. – Ты не так безнадежна, раз выбрала это место, чтобы прятать монетки от госпожи.

Она не до конца понимала, хвалил он или опять издевался. Ей выдавали немного серебра время от времени, но не особенно следили за тем, на что она его тратила, и тратила ли вообще. Однажды госпожа подумала, что недурно скопить денег на всякий случай: как говорили в деревне, на черный день. «Каждый день у меня чернее черного», – мысленно причитала госпожа, закладывая новую монетку в тайник у порога комнатушки. Его прикрывала обычная доска, примечательная разве что на ощупь – не такая гладкая, как те, что лежали рядом. Даже теперь госпожа находила это место без труда. «Я не так безнадежна? – повторила она про себя. – Да я всем вам еще покажу».

– Жаль, Нишка не может остаться в Кирте насовсем, – высказала она сокровенное желание.

– Да пусть возвращается, – ответил запыхавшийся Фирюль. – То-то обрадуется, когда ей скажут, что скоро приедет Лукия Корсах.

Госпожу передернуло от этого имени: после свадьбы Отто многое рассказал о людях, которые отдали приказ об убийстве невесты. Хотя как раз Лукия, родная сестра владыки, «лучезарная госпожа», осталась светлым пятном на репутации семьи – о женщине ходила добрая слава, и за руку еще молодой вдовы боролись сразу несколько претендентов. Госпожа не запомнила, как их звали, да это и не слишком-то важно: кажется, все они получили отказ.

– Говорят, Лукия – самая красивая женщина на свете, – вздохнула она, думая: «И счастливая – ей позволено выбирать жениха».

Фирюль пренебрежительно хмыкнул.

– Не люблю блондинок. Да и толку от той красоты, если за ней не дадут приданого.

– Как не дадут? – удивилась госпожа. – Она же из Корсахов, а Корсахи сидят в самой столице.

– Сидят да яйца высиживают. В долгах как в шелках, – бросил он. – Я здесь закончил. Поехали, пока нас не хватились.

– Так что это такое? – спросила она, перебирая пальцами шнурок на шее.

– Хаггедцы говорят маззан идервааса, или «корень высокой сосны». Я зову его бабским талисманом, – сказал Фирюль и шумно высморкался. – Вообще-то, я думал, он на тебя подействует, но… ладно, видимости будет достаточно. Поболтаем в усадьбе, хорошо?

«Ох и дурно все это пахнет, – подумала госпожа, качая головой, – хотя что мне с того, если ветер дует в сторону старухи?» Фирюль поплотнее прибил землю лопатой. Госпожа спрятала талисман под платье и с готовностью подала руку.

Обратный путь проделали молча и немного быстрее. Сонная усадьба встретила их настороженной тишиной. Только в знакомых стенах госпожа в полной мере почувствовала, насколько сильно замерзла. Фирюль провел ее к спальне почти прямым путем, торопился. «Неужто околел тоже». – Хотелось госпоже уколоть его за все те насмешки, которые раньше приходилось терпеть.

И все-таки она мысленно его поблагодарила – в первую очередь за то, что хотя бы на время избавил от ночного гостя. Фирюль толкнул дверь, а потом очень тяжело вздохнул. Его пальцы так больно сдавили запястье, что госпожа ойкнула.

– Пусти!

– В самом деле, Фирюль, – с притворным осуждением в голосе произнес Отто, и сердце ухнуло в пятки. – Может, расскажешь, куда ты водил на ночь глядя мою жену?