Ее расталкивал дождь. Нежно, осторожно, как, наверное, будила бы ребенка любящая мать. Невидимыми пальцами касался волос, лица, спины и рук, ласково шептал: «Поднимайся, иначе замерзнешь насмерть».

Но открывать глаза совсем не хотелось. Казалось, сделаешь это, и боль внизу живота почувствует движение, сожмет тиски сильнее, хотя куда еще сильнее? Дождь становился настойчивее. Между пальцами ползло что-то тоненькое и склизкое, может быть, дождевой червяк. Итка пошевелила мизинцем, но ничего страшного не случилось.

Вряд ли могло случиться что-нибудь страшнее.

Словно тысячу лет назад Итка, задыхаясь, выбралась через подземный ход и без промедления вскочила в седло. Запретила себе оборачиваться: не могла и предположить, на что толкнет страх и отчаяние. Пока Марко умирал там, в одиночестве, она не щадила сил кобылы: «Только преодолеть бы реку». Вода представлялась чертой, за которой все это оставалось в прошлом, с какой-то другой Иткой, с незнакомыми ей людьми. Река оказалась совсем неглубокой, и вороная без труда пересекла поток.

На другом берегу Итка натянула поводья, потому что опять не могла набрать достаточно воздуха в грудь. Спешилась, запуталась в собственных ногах, упала на колени. Прикусила язык, чтобы не закричать. Очень медленно восстановила дыхание. Коснулась земли обеими ладонями, попыталась вытащить из уголков разума слова, которые нужно ей сказать. Вместо них слышался голос Марко, и сердце опять начинало биться, как зверь в силках. Итка тихонько завела напев колдовской колыбельной, едва уняла нарастающее беспокойство – и получила тяжелый удар в затылок.

Притупленные ощущения только подсказывали, что происходило дальше, не утверждали наверняка. Стало очень холодно и влажно, но Итка не могла понять, отчего. Потом на живот и ноги будто положили каменные плиты. Ее закачало, как худенькую плоскодонку, в которой они со Сташем рыбачили на озере, – тук, тук, тук. Хотелось бы вовсе ничего не помнить, но сквозь плотный шепот воды, заполняющий, как сосуд, голову, Итка слышала рваное эхо двух голосов.

«Дай сюда треногу», – сказал один. «Обойдешься, – ответил другой, – это ж всего лишь девка». Первый как будто бы высморкался в рукав. «Ну, тогда кобылу стре… Гашек, твою мать!» Наверное, они так плотно занимались ею, что упустили из виду вороную. «И что тогда еще с нее поиметь?» – пробубнил вязкий голос. «Так вот, смотри какая одежка. Испачкал, сука. Что ж с нее крови-то, как с теленка?»

Спустя тысячу лет Итка рискнула все же поднять веки – испугалась, что захлебнется. Она лежала лицом в разрастающейся луже, а вокруг – никого, только шум бегущей воды. Никто не поможет, если не встанешь сама. Значит, боли придется подождать.

Итка оттолкнулась ладонями от земли. Голову обожгло изнутри, как будто в нее сунули факел. Каждое движение причиняло страдания, но взгляд цеплялся за конечную цель: нужно умыться, обязательно умыться в реке. Итка ползла молча, у нее не осталось сил стонать. Она чувствовала ноги, могла бы встать, только не теперь – еще нужно набраться для этого смелости.

Низкий берег обнял прохладой и свежестью. Итка плеснула воды себе в лицо, вздрогнула от колючей влаги, попыталась заправить волосы за ухо и поняла, что они безнадежно запутались. В этом колтуне прощупывалась круглая серьга: неужто, увлекшись кафтаном, они забыли поискать золото? Итка открыла рот и беззвучно рассмеялась. Смех обратился в немой, придушенный крик. Она и хотела бы, может, заплакать, но слез не осталось тоже – все их поглотило пламя ее пожаров. Тучи услышали тихий вопль и разразились громом за нее.

Добравшись до ближайшего дерева, она крепко обняла ствол и села. Постаралась прикрыться обрывками одежды, но быстро бросила это неблагодарное дело. «Надо же, Гашек, – подумала Итка. – Одного из них звали Гашеком». Он сказал бы: «Мне это не нравится», – ему ведь прежде не нравилось, когда кто-нибудь мучился.

Знала ли она его столь же близко, как раньше? Что еще ему теперь не нравилось? Почему его нет, когда он снова ей нужен? Да только ли его: рядом нет дядьки, и Свиды, и Сташа, и даже бабушки, на которую она так похожа. Матери нет, отца тоже. И Куница теперь где-то далеко, слишком далеко, чтобы сказать на ухо какую-нибудь глупость, от которой стало бы смешно и приятно – и дело не только в расстоянии.

Как-то раз он назвал нос Итки «удивительно ровным». Она тогда улыбалась и обнимала Куницу осторожно, чтобы не задеть еще свежую рану. «Что из этого выйдет?» – так, кажется, спрашивал Гашек. У Итки не нашлось на это ответа, потому что прежде она в нем не нуждалась. Дерево закачалось на усилившемся ветру. С этим ветром пришла медведица.

Итка наблюдала, как лапа с длинными когтями опускается в кровавый след. Медведица наклонила косматую голову, принюхалась, последовала за запахом. Сделав пару грузных шагов, встала. Пасть наполнилась вязкой слюной, приоткрылась, и, капая белесой пеной, медведица шершавым языком слизала с земли маленький комок плоти. Итка ощутила на языке знакомый вкус собственной крови.

В голову пришла странная, немного чужая мысль: «Такое случается с нами нередко. Сколько умерло первенцев, не родившись, и сколько умрет еще». Итка утерла дрожащими пальцами губы, ледяные, как у покойницы. «Что мне теперь делать?» – без слов спросила она кого-то. «Жить, – без слов отвечали ей, – и помнить».

Она протянула руку, чтобы взять острый камень, замешкалась и подняла его, глухо радуясь этому весу в ладони. Перерезала мешающий колтун у уха, бросила в реку путаный пучок волос. «Куда уходят духи, когда на курганах всходит трава?» – подумала Итка, глядя, как воды уносят ее локоны вместе с болью. Стало легче. Может быть, оттого, что она теперь не одна.

Медведица выбрала уже место для зимовки – ее берлога находилась совсем недалеко. Звала Итку с собой, рвалась к теплу и безопасности. Зима уже стучалась в окна и двери сотней холодных рук, приговаривала: «Кто не спрятался – я в том не виновата».

Итка горько улыбнулась, подумав: «Я могла бы проспать выборы. Или не просыпаться вовсе. Никто ведь не знает, где меня теперь искать». Потом эта мысль показалась не такой уж глупой: Итка сможет жить в лесу, она чует его, слышит шепчущие голоса. «Никого не бойся», – сказал ей Марко. Она не боялась, она устала. Медведица легла рядом, почесывая крупную морду. Хорошо, наверное, когда все остальные боятся тебя.

Итка прижалась всем телом к густому звериному меху. Так ли она нужна Отто Тильбе? Он даже женился на ней без ее участия. А она, в сущности, никогда не испытывала трепета, думая о предстоящей свадьбе. Вся эта суета воспринималась как должное и за годы успела Итке порядком надоесть. Не потому ли она не послала жениху весточку? Все это может обойтись без Итки. У нее своя, иная дорога…

…была.

Итка во всех чертах помнила лицо Марко. У него мало общего с Гашеком, с ней – и того меньше. Ольшанские – сильная кровь. Итка все еще чуяла ее запах.

Разве кровь эта пролилась напрасно?

Медведица заворчала и поднялась на лапы. Итка забралась на широкую спину и легла, держась обеими руками за толстый загривок. Прочь отсюда, куда угодно, лишь бы только подальше. Дождь ушел в сторону, ненадолго дал земле передохнуть, но обещал вернуться с новыми силами. Итка поежилась от приступа боли в затылке. Кругом одни только голые ветви и сонные, ленивые зверьки. Отчего бы и не забыться здесь: перестать говорить, завыть волчицей, застрекотать, как ночная цикада? Лес отвечал тревожным шепотом, но Итка не могла ничего разобрать.

Они перебрались через неглубокий, залитый водой овраг и вышли на грибную поляну. Тихое место, даже приятное, но Итка крепче вцепилась в медвежью шерсть: здесь люди. Двое, без оружия и лошадей, очень уж маленького роста. «Да что со мной, – сама себе удивилась Итка, – это же просто дети».

Девочка лет десяти и маленький мальчик собирали грибы в плетеные туески и так увлеклись, что, похоже, забрели слишком глубоко в чащу. Под лапой медведицы треснула ветка. Мальчик обернулся, взвизгнул и дернул сестру за юбку. Взглянув на Итку, старшая побледнела, попятилась и сильно-сильно сжала в ладошке висящий на шее амулет из кроличьей лапки.

– Это вам не поможет, – сказала Итка. – Лучше просто бегите.

Уговаривать их не пришлось. Девочка, бросив туесок, схватила брата за руку, и они помчались прочь – домой, туда, где их кто-то любит и ждет. «Будь эти дети племянниками Бруно, – отчего-то пришло в голову Итке, – он убил бы их, не раздумывая».

Медведица потянула носом. Итка вскинула голову. Неужели она? Замелькали деревья, закружилось беспросветное небо.

Это в самом деле оказалась она – равнодушная вороная кобыла, в ожидании хозяйки спокойно пьющая воду из канавы. Сердце заколотилось быстрее. Хозяйка лихо спрыгнула на землю и тут же согнулась от рези в животе. «Кровь остановится, боль пройдет, – сказала себе Итка, прощаясь с одинокой медведицей, – но я никогда об этом не забуду». Весь скарб сохранился в целости, и каждая мелочь, каждый шов, каждый кусочек припасенной пищи стал настоящим сокровищем.

– Спасибо, – шептала Итка, поглаживая лошадиную морду, – спасибо, что ты им не досталась.

Кобыла фыркнула и ударила копытом. Итка согласилась: не стоит задерживаться, когда впереди такой длинный путь, а погода собирается буйствовать. Пусть будет буря, пусть грянет шторм, пусть вода затопит поля и долы. Пусть небо стенает и плачет о бедах Итки, потому что у нее не осталось времени.

Она застегнула Якубов плащ у шеи и натянула капюшон. «Пусть Бруно думает, что победил, – заговорил в голове знакомый голос, – победить должен Отто Тильбе». Итка собралась с духом и поставила ногу в стремя. «Держи спину прямо, – уже другим тоном добавил он, – скачи вперед». Итка зажмурилась и забралась в седло.

Сегодня кровь ее напоила землю, а земля эта вскормит однажды чужих детей.