Сняв капюшон, Марко Ройда вздохнул. Он едва ли мог быть намного старше Бруно, но весь облик его говорил о том, что человек этот прожил долгую и чудовищно несчастную жизнь. Среди глубоких морщин на лбу – длинный шрам от виска до виска, и Итка, к ужасу своему, догадывалась о его происхождении. Взгляд усталый и блеклый, задержавшийся на ней мельком и снова заиндевевший словно бы изнутри. Марко достал из грязи арбалетный болт и вытер его о прохудившийся плащ.

Итка сжала и разжала кулаки.

– Оставь лошадь за домом, – бросил Марко вместо приветствия, – и проходи за мной.

Она, шагая медленно и неуклюже, словно по шею в воде, провела вороную вдоль укрепленной стены и привязала поводья к тоненькой осине. Как завороженная, развернулась на месте, чтобы сделать несколько шагов к аккуратной хижине и остановиться. «Чуть не забыла», – потом укорила себя Итка, неся под мышкой плотный сверток ткани, в котором спрятала тяжелую булаву. Кобыла проводила хозяйку негромким ворчанием.

Скромная обстановка хижины производила гнетущее впечатление: в этом доме не хотелось жить, здесь хотелось думать о смерти. Вместо окна – две узенькие бойницы, украденный свет из которых падал на пустой стол и скамью, накрытую волчьей шкурой. Марко жестом предложил сесть, а сам склонился над большим деревянным ящиком.

– Как ты нашла меня?

– Я путешествовала с ханзой Бруно. Вчера ночью сбежала.

На мгновение Марко замер, а затем медленно опустил широкие плечи. Он сидел спиной к Итке, перекладывая в ящике что-то тяжелое, и она не могла видеть его лица. Без лишних деталей рассказав о побеге из Кирты и пути, который привел их с Гашеком в Столицу на выступление «скоморошьей труппы», она ждала – сама не зная, чего. Неуютные стены давили неприветливой пустотой. Наконец Марко, выпрямившись во весь рост, обернулся.

– Где они?

– В заброшенном замке к югу отсюда.

Итка хотела добавить, что сделала все, чтобы их задержать, но от кровавых воспоминаний бросило в пот.

Марко ненадолго задумался.

– Ты с дороги. Голодна?

– Да, – честно ответила она, только теперь почувствовав, как тяжелеет язык. – Очень.

Марко открыл дверь погреба, которую иначе Итка могла бы, наверное, не заметить: вход притаился в самом темном углу избы. Вскоре на столе оказалась полная миска не то капусты, не то чего-то и вовсе неизвестного. Хотя будь это даже вареный репей, который в детстве приходилось жевать через силу, Итка съела бы его с удовольствием.

Марко подвинул к столу большой ящик и сел напротив, сняв с полки полный кувшин воды. Итка поднесла ложку ко рту, но сердце неожиданно замерло от беспокойства.

«Мы выкурим Ройду из его лесной норы».

– Они знают про это место, – затараторила Итка, – нужно…

– Позже, – перебил Марко и указал на миску рукой, уродуемой чересчур короткими ногтями. – Сначала поешь.

– А ты?

Он повел плечом.

– В этом доме все рассчитано на единственного жильца.

За едой Итка несколько раз перекладывала на коленях тяжелый сверток. Отчего-то она не решалась положить его рядом с собой на скамью. Марко замечал эти неловкие движения, но не вмешивался, пока Итка не оставила ложку в миске, чтобы устроиться поудобнее.

– Что там такое?

– Это… Я привезла это тебе, – запнувшись на вдохе, ответила Итка и собиралась продолжить: «В знак чего? Доброй воли – чьей? Примирения – с кем? Любви?..»

Марко не протянул руку, чтобы взять сверток, ждал, пока она предложит сама. Итка молча развернула ткань и положила на стол.

Марко посмотрел на булаву так, будто Итка должна на этот счет объясниться. Потом молча пришел к некоему заключению и едва ли не ласково коснулся деревянной рукояти. Итка вспомнила, как в оружейной впервые взяла булаву и подумала: «Этим сражаются? Она ведь такая тяжелая, что с ней только топиться».

– Ты, наверное, совсем не так себе это представляла, – вдруг произнес Марко со странным движением в голосе. – И я тоже.

«Я никак себе это не представляла, – не ответила ему Итка. – Я пыталась выжить».

– Откуда ты знал, что я тебя найду?

– Не знал. – Он покачал головой. – Надеялся. Мне всегда было сложно выражать чувства, но я очень рад тебя видеть, Итка.

Остро защипало в горле – только сейчас Марко назвал ее по имени.

– Я тоже рада, – не слишком уверенно сказала она. – Хотя раньше мне хотелось плюнуть тебе в лицо.

Он удивился.

– Всего лишь? Ты не кровожадна. Наверное, это в тебе от Ветты. – При этих словах Марко мельком взглянул ей в глаза. – Ты должна кое-что знать. Тогда я уехал, потому что не мог…

– Я это знаю, – вмешалась она, чтобы он больше не видел нужды оправдываться. – Она хотела, чтобы ты оставил дядьку в живых. – Теперь, видя Марко прямо перед собой, Итка с трудом хваталась за одну из десятков мыслей. Слишком много накопилось вопросов, на которые она не надеялась получить ответы. Итка прекратила попытки их сортировать и выпалила первое, что пришло в голову: – Расскажи мне, ты любил маму? По-настоящему?

Марко опустил взгляд. Давно не стриженные седые волосы легли бледной тенью на обветренное лицо. «У Куницы никто не лжет», – отозвалось из прошлого болью и горечью. «Как бывает досадно, – сказал как-то на трезвую голову дядька, – что мы, моя девочка, те, кто мы есть».

– Ветта, – начал Марко размеренно и осторожно, как будто ступал по тонкому льду, – была моим безмятежным сном. Но она умерла, и я проснулся. Тогда я понял, отчего мне не по себе в родных стенах, среди батраков и в заботах об урожае. Я должен был вернуться обратно в Хаггеду. На войну.

Итка ожидала другого ответа. «Те, кто мы есть», – напомнил дядька Войцех.

Они молчали, не поднимая глаз друг на друга – чужие, незнакомые люди одного имени, одной крови. Итка погладила мех на воротнике и у самой шеи сжала ладонь в кулак, выдергивая рыжие волоски: она проделала очень долгий путь, чтобы этот разговор состоялся. Расправив плечи, спросила:

– Что было в Хаггеде?

– Там было все, – расплывчато ответил Марко. – Бруно не рассказывал тебе, как спас мою жизнь? Раньше он любил кичиться своими подвигами.

– В тот раз он был на удивление краток.

– Тогда слушай.

Его голос слегка изменился, став глубже и тише. Итка смотрела не отрываясь, как маленький Еник на старика, который рассказывал страшную сказку.

Только это совсем не сказка.

Погода портится. Он, промокший до нитки, все равно сохраняет бодрый настрой: что в этом мире может его огорчить? Он молод, силен, говорят еще, будто недурен собой – и не так давно заслужил настоящее почетное прозвище. «Господин Марко, – обращается к нему теперь солдатня, – Крушитель Черепов».

Из тех, кто приехал в Хаггеду с ним, остались уже немногие, но каждый из них умудряется задираться за десятерых. Все они здесь, рядом, злые и продрогшие, но гордые и нацеленные на победу. «Не берите в голову, господин, – выражает поддержку Ристек, преданный оруженосец. – Этот сыч каждый раз обсирается, увидев боевую колесницу».

Марко и не думает больше о недавней ссоре со стариком – он уже высказал брату владыки все, что хотел. Теперь нужно выполнить, наконец, приказ, который отдали, чтобы на время убрать Марко с глаз долой, и вернуться туда, где ему самое место – на передовую, в грязь, пот и кровь.

Война – его ремесло; он знает ее законы, чувствует в собственных легких ее тяжелое, смрадное дыхание. Она отвратительна и понятна, как подгнивающая в сырости книга, в которой записаны имена павших – многие из них Марко вписал туда сам одним ударом булавы. «Ведь должна же быть где-то такая книга?» – спросил Ристек после битвы на Сонном поле, окинув взглядом десятки и сотни остывших тел, которые вчера еще двигались, дышали и говорили. Этого Марко не знал, но вполне представлял себе, каким увесистым мог быть подобный том.

С того дня прошел уже целый месяц, на войне – почти что целая жизнь. За это время тут похолодало, небо налилось желчью, а дикари неожиданно осмелели. В последней стычке многие берстонцы получили ранения, и теперь Марко должен найти неподалеку место, где можно встать лагерем и разместить их в тепле. С этим несложно справиться: будь у командующего столь же хорошее чутье, не пришлось бы доказывать, что придуманный Марко способ борьбы с колесницами стоит проверки. «Я в достаточной мере восхищен вашей личной отвагой, – снисходительным тоном сообщил господин Шилга, – но вы не полководец». Марко ловит пальцами зудящую под ухом гнусь и делает людям знак подойти поближе.

Перед ними поляна на берегу неглубокой реки, усеянная разной высоты пеньками; можно подумать, здесь раньше паслась гигантская лошадь, как траву подщипавшая все деревья. Посреди поляны – будто бы заброшенный длинный дом. Марко думает: «Слишком благостно» – и подбирается к нему осторожно, с щитом у сердца, ожидая атаки в любой момент. На земле, где каждая собака может оказаться твоим врагом, быстро привыкаешь не выпускать оружие из рук. И настает миг, когда приходится его обнажить.

Дом все так же пуст, окна его заколочены изнутри, но Марко крепко сжимает рукоять булавы, завидев на той стороне поляны группу неизвестных. Они, кажется, расслаблены, даже смеются, однако вооружены и чересчур хорошо одеты. Разговаривая, не присвистывают на каждом слове – значит, по крайней мере, не хаггедцы. Их шестеро против шестерых. Марко устраивают эти шансы.

Его люди выходят из укрытия, чужаки застывают на месте. Один из них, высокий, с бритыми висками и косой на затылке, всматривается во встречных с той же целью, что и Марко – выявить лидера.

«Я так понимаю, вы из армии господина Шилги», – говорит этот человек голосом, который подошел бы скорее поэту, чем воину. Марко на это не ведется, и незнакомец продолжает: «Меня зовут Бруно. Мы идем из Гроцки, чтобы к вам присоединиться».

Они сходятся у порога длинного дома, представляются и приветствуют друг друга по-союзнически, но металлическая тяжесть недоверия висит у каждого над головой. «Гроцка – это где виноград хороший?» – почесывая шею, спрашивает бывший запойный пьяница Ристек, не бравший в рот ни капли спиртного со дня своего первого боя. «Лучшее вино делают в Сааргете, – с улыбкой отвечает Бруно, – но Гроцка отличилась талантливым художником».

Марко прокашливается – проклятая сырость – и вдруг вскидывает сжатый кулак: «Всем молчать». Скрип, напоминающий шаги, повторяется со стороны дома: что же, он, получается, не пустой. Они оставляют двоих на страже; Бруно вызывается пойти первым, но Марко молча снимает засов, и они переступают порог одновременно.

Дождевая вода тонкими ручьями льет с людей, и изрытый кротовыми норами земляной пол жалобно всхлипывает под ногами. Если здесь не положены доски, что тогда могло так скрипеть? Вокруг жутко темно, и единственное пятно света – зазор в высокой соломенной крыше – показывает лишь сломанный, замшелый пиршественный стол.

Внутри дом кажется много больше, чем выглядит снаружи. Может быть, из-за темноты? Глаза постепенно к ней привыкают, начинают замечать юркие перебежки обосновавшихся здесь грызунов. Ристек говорит: «Я займусь огнем». Бруно выходит на свет, и бледный луч играет на серебристой бусине в его волосах. «Что за глупость?» – успевает задаться вопросом Марко, прежде чем кто-то несмело кладет ладонь ему на плечо и шепчет: «Не шевелитесь».

Он поворачивает голову на этот шепот и чувствует, как вцепившиеся в доспех пальцы начинают дрожать. Потом один из них выпрямляется, указывая на что-то впереди. Марко переводит взгляд в том направлении. Черное пятно, простое отсутствие света, обретает форму и становится присутствием тьмы.

У противоположной стены Ристек зажигает огонь, но мрачная тень, метнувшись к яркому пламени, в это же мгновение его пожирает. «Да что за херня», – сетует оруженосец, и это последние внятные его слова.

Марко поднимает щит и делает шаг назад, потому что тьма открывает глаза.

Предсмертный вопль Ристека еще звенит в ушах, когда воины по приказу строятся в кольцо и поднимают мечи. Те двое, которых оставили снаружи, прибегают на шум, и входная дверь за ними захлопывается – вряд ли от сквозняка. Тень растворяется в глубине бесконечного зала, но ее присутствие скрежещет по сердцу, отравляет страхом нечистый воздух.

«Выходи, дикарь!» – орет один из тех, кто пришел с Бруно, и с готовностью выставляет клинок. Марко слышит словно у себя в голове на странность разборчивую хаггедскую речь, а потом понимает, что это бормочет шепелявый берстонец. Но их здесь двенадцать – теперь одиннадцать, кто-то из вновь прибывших картавит, а в отряде Ройды есть один заика. Все еще не понимая, откуда голос, Марко случайно бросает взгляд на высокий стул во главе стола и замечает, что место отнюдь не свободно. «Шемья, шемья, моя шемья!» – шепчет кто-то сломанным, сорванным голосом. Этот шепот – у них над головами.

Выживают те, кто успевает обернуться на крики погибающих. Кольцо обороны распадается. Марко наносит удар, но промахивается и отступает спиной к стене. Глаза не могут уловить движения противника: слишком быстро он перемещается из тени в тень, каждый раз забирая по одной жизни.

Тот, смелый, который звал «дикаря» на бой, оказывается напротив, и по тому, как парень держит одноручный меч двумя руками, Марко делает неутешительный вывод. Заику, пытающегося прорваться к выходу, нечто мертвой хваткой вытягивает из полосы света.

Беднягу больше никто не видит, но влажный звук разрываемой плоти навсегда отпечатывается в памяти. На смену этому звуку приходит писк такой громкий, как будто дюжине крыс отдавили хвосты, а потом все обрывается и затихает. Раздается откуда-то голос Бруно: «Ты живой, Крушитель Черепов?»

Марко односложно откликается, и голос продолжает: «Мы его достали. Это всего лишь человек. Похоже, он очень долго был тут один». Марко хочет сказать: «Не один», но, когда снова смотрит во главу стола, стул оказывается не занят. Рваная тень того, кто его оставил, вырастает за спиной неумелого смельчака. Марко предупреждает его об опасности и чувствует, как от чужого дыхания встают дыбом волосы на затылке.

Резко разворачивается, бьет наотмашь, но острые шипы туго вязнут там, где должна быть… голова. Лица уже нет, а на его месте – древесная кора с трещинами. Из горла, разодранного изнутри, стекает вязкая кровавая слюна. Это не человек, это просто не может быть человеком, у людей черепа не обрастают мхом. Когтистая лапа, которая была когда-то рукой, отбрасывает булаву, как детскую игрушку. Марко пятится, прикрываясь щитом, и вдруг оказывается на земле. Смельчак снова орет, на этот раз от ужаса, а в пятне света, как статуя победителя, вырастает фигура Бруно.

Мелкая крыса бежит по ноге Марко и прыгает на щит, подбирается к лицу, но он вовремя откидывает ее в стену, ломая хребет. Смельчак во все горло зовет на помощь. Фигура на свету достает из-за пояса нож. Между ударами сердца Марко думает: «Я погиб». Неужели вот так, напрасно и бесславно? Он собирался прожить еще хотя бы лет двадцать, но смерть уже здесь, прямо перед ним, и никак от нее не спастись. От ее грязной шерсти смердит тысячей трупов. Смерть рычит, завывает и тянет к нему изломанные конечности.

Крик застывает у Марко в горле, будто на шее затянули петлю, холодеют губы, немеет язык. Чудовище вырывает щит из рук. Теперь – все, никого, ничего не осталось, «прости меня, брат, это я рассказал отцу про подсвечник». Марко, не моргая, глядит гибели в лицо и видит, как на нем расплывается большое пятно.

Клокочущий вой превращается в визг, врезается в гнилую плоть лезвие кинжала, и в этот момент Марко рывком поднимают на ноги. Нетопырь взлетает под крышу, пока его не прихлопнула тяжелая лапа, Бруно наносит чудовищу еще один размашистый удар. Мрачная тень с застывшей гримасой, кажется, задевает человека когтями, но потом он снова оказывается ловчее. «Беги отсюда, дурак!» – рычит он, с силой толкает Марко в плечо и в два быстрых движения добивает противника – если в нем оставалась жизнь, чтобы ее отнимать.

Полосу света темной стрелой пересекает нетопырь, под ногами мешается чей-то труп. «Жильма, твою мать! – зовет Бруно срывающимся голосом. – Горун!» Смельчак не отзывается, а на пиршественный стол падает оторванное черное крыло.

Марко выбивает дверь и слепнет от ударившего в глаза серебристого света: дождь успел закончиться, позволив неприветливому солнцу выглянуть из-за туч. Они ставят засов на место, и Марко понимает, что умрет, если прямо сейчас не глотнет воды; на коленях он подползает к луже и пьет из нее, как взмыленный конь. Бруно ложится на спину у крыльца длинного дома и истерически смеется: «Мать твою, даже Горушка! Что ж за… ха-ха-ха-ха!»

Когда они добираются до своих, Марко задает волнующий вопрос: «Почему я, а не он?» – не представляя, каким может оказаться ответ. Бруно поправляет повязку на свежей – несерьезной – ране, всматривается цепкими зелеными глазами и вдруг говорит: «Потому что я здесь по поручению твоего брата».

Марко прочищает горло: «Тебя прислали за мной следить?» Потирая вплетенную в волосы бусину, Бруно мотает головой: «Это никак с тобой не связано».

«Гребаный подсвечник, – думает Марко, а вслух спрашивает: – Тогда с чем?»

Итка вскинула голову.

– Он искал амулет, который дает силу десяти медведей?

– Если бы только десяти, – очень сухо произнес Марко. – Как много ты знаешь о колдовстве?

«Знаний никогда не бывает достаточно», – сказал Бруно, подводя итог одной из своих баек. Итка сделала глубокий вдох. В ушах забилось еще одно, маленькое сердечко. Мышка забралась наверх по ножке стола и прыгнула прямо в ладонь; Итка почесала крохотную голову пальцем. По повисшей в воздухе напряженной тишине стало очевидно, что Марко расценил знак верно. Отпустив мышь восвояси, Итка решила спросить о другом:

– Зачем Гельмуту понадобился этот амулет?

Марко как будто очнулся от оцепенения.

– А почему люди ищут власти? Гораздо важнее, зачем он теперь нужен Бруно. Он говорил тебе, что его мать была хаггедкой?

Итка отвела глаза, через бойницу заметила, как взметнулся черный конский хвост, и подумала: «Нужно тебя напоить. Вдруг ты только выглядишь такой безразличной, а на самом деле тебе нужна забота».

– Не говорил. Но я подозревала.

– А о том, что мы с ним почти год воевали бок о бок? – Итка только беззвучно открыла рот, Марко поджал губы и цокнул языком. – После случившегося Бруно не перестал думать о задании, но решил на время остаться в армии. В походе я узнал его достаточно. Уверен, теперь он убивает берстонцев с таким же задором, с каким резал хаггедцев. Он поделился со мной своей историей от самого детства до смерти отца, не называя никаких имен. Кроме одного – имени любимой женщины, которая помогла ему бежать из замка прежде, чем люди мачехи до него добрались. Когда Ветта сказала, что хочет назвать сына Войцехом, я подумал, будет правильно дать этому имени новую жизнь. Хорошо, что Свида исполнил мою волю. И хорошо, что ты не родилась мальчиком.

«Иначе ты и меня презирал бы, как Войцеха», – подумала Итка. В ее голос просочился яд:

– Может, тебе будет отрадно знать, что дядька страшно мучился перед смертью?

– Да, – прямо ответил Марко, – он это заслужил. Недостойный и мерзкий был человек.

Итка сорвалась.

– Ты меня бросил! – выкрикнула она ему в лицо. – Ушел и оставил ребенка на такого человека! Именно этот недостойный человек был рядом со мной, когда погибла бабушка!

– Я тоже там был, – спокойно возразил Марко. Она не спросила, как это вышло: он хотел рассказать все сам. – После поражения в Клюквенной пади, за год до конца войны, я перестал спать, потому что каждую ночь ко мне приходила Ветта. Звала на помощь, плакала, умоляла ее навестить. Я думал, что могу с этим жить, но потом мои сны превратились в кошмары. Ветта выла не своим голосом, корчилась в мучениях, впивалась мне ногтями в лицо. Это продолжалось неделю за неделей, и однажды я сдался. Покинул лагерь в темноте и помчался на запад, к ее кургану. Когда приехал в Ольху, она уже горела. До госпожи Берты я добраться не смог, только Гашека оттащил подальше от огня. Он был такой чумазый, что я даже не сразу его узнал. А тебя…

– Теперь я это помню, – сказала Итка. Как бы ей хотелось, чтобы Гашек мог быть здесь сейчас. – Почему ты не остался?

– Потому что я дезертир, – дрогнувшим голосом ответил Марко. – Недостойный, ничем не лучше Войцеха. Я бросил меч и навсегда потерял честь. Как можно после такого вернуться домой? – Боль, с которой он произнес эти слова, отозвалась в Итке, как собственная. – О мире с Хаггедой я узнал, наверное, позже всех, и дела стали только хуже. Я искал смерти, которая имела бы хоть немного смысла – по крайней мере, больше, чем моя жизнь. Но получилось так, что я вытащил на берег человека, который едва не утонул в болоте вместе с груженным трофеями конем. Я представился чужим именем и не смог отказаться, когда он позвал меня к себе на службу. По дороге господин Артуш без умолку болтал о жене: как встретил ее много лет назад, как она была богата и благородна, а он отважен и влюблен. Рассказывал, что добивался ее руки, принося на блюде одну за другой головы хаггедских воительниц. Когда подъезжали к замку, тыкал пальцем в башню, с вершины которой она выкрикнула «да». Так я попал в Сааргет.

Итку передернуло: «Бруно, сааргетский ублюдок». Она почти ощутила на себе прожигающий взгляд его зеленых глаз.

– Ты знал, что это за место?

– Выяснил через некоторое время. Артуш сделал меня начальником стражи, и один из моих подчиненных обмолвился, что здесь когда-то заживо сожгли женщину, любовницу господского ублюдка. Постепенно все встало на свои места. Сразу после свадьбы сестра Бруно объявила награду за его голову – поэтому он так внезапно исчез на одной из наших стоянок. Я спрашивал Артуша, чем все кончилось, и из его слов понял, что она своего добилась. Им не стоило знать о моем знакомстве с Бруно, а вот о том, кто я такой, они догадались быстро. Договорились, что это останется в кругу семьи. Несколько лет все было спокойно. – Голос Марко словно оттаял из-подо льда. – Я учил близнецов обращаться с оружием, младшего помню еще в колыбели. Близнецы – это мальчик и девочка. Артуш сначала был против того, чтобы его дочь тренировалась вместе с братом, но госпожа Мергардис его убедила.

Стало тесно и душно, вернулись непрошеные воспоминания: последние слова этой женщины были о ее детях.

– Значит, так ее звали, – тихо сказала Итка, сглотнув подступившую к горлу желчь. – Мергардис – красивое имя.

Лицо Марко еще сильнее осунулось и помрачнело.

– Она мертва, да?

Итка едва заметно кивнула: «Да, и я участвовала в ее убийстве». Он не сдержался и ударил кулаком по стене так сильно, что задрожал стол. Показалось, будто скрипит старое колесо – с таким трудом Марко все-таки взял себя в руки. «И по чьей же вине я родилась преждевременно?» – думала Итка, чувствуя, как катится по спине капля пота. Несмотря на поганый привкус во рту, опять захотелось есть.

– Ох, – вздохнула Итка и, расстегнув кафтан, жадно отпила воды из кувшина.

– Пусть Бруно думает, что победил, – процедил Марко, будто вовсе не замечая духоты. – Он еще не знает этих детей. Госпожа воспитала их в ненависти ко всему хаггедскому, а сила ненависти разрушительна. Смерть отца сплотила их, а теперь… без матери они будут стоять друг за друга горой. Хотя, конечно, у всех есть слабости, – заговорил он несколько мягче. – Мергардис боролась с ранним пристрастием Освальда к девицам и выпивке, но что поделать, если он растет на винодельне? В Сааргете всегда откупорена по меньшей мере одна бочка красного. А что до Ортрун… – Взгляд Марко стал потерянным, будто мысли его унеслись далеко. – Ты чем-то на нее похожа. Не лицом, но…

– И в этом ее недостаток? – скривившись, уточнила Итка.

– Нет. Конечно, нет. – Он снова пришел в себя. – Извини меня, я отвлекся. Беда Ортрун в том, что она, возможно, бесплодна. У нее не бывает женских кровотечений, хотя она твоя ровесница. Госпожа Мергардис держала это в строжайшей тайне, советовалась с лекарями и надеялась, что со временем все наладится. Но когда с брачным предложением прибыл гонец от Корсахов, ей пришлось согласиться.

Марко говорил об этом с таким спокойствием, что Итка напряглась. Отдавал ли он себе отчет в том, как эти сведения можно использовать?

– Похоже, тайна не так уж строга, раз в нее посвящен мужчина.

– Госпожа не знает, что я знаю, – по ошибке сказал он о ней, как о живой. – Ортрун мне доверяет. Может быть, даже чрезмерно.

«Это точно», – отметила про себя Итка, покрутив в руках ясеневую ложку. Что за угрюмый дом: всего одна ложка, одна миска и хозяин, который не ждет гостей.

– Погоди. – Итка зажмурилась, чтобы не упустить внезапную мысль. – Если ты все эти годы жил в Сааргете, кто тогда притворялся Горуном Жильмой?

– Никто им не притворялся. Эта хижина, и частокол, и ловушки – все его рук дело. Не знаю, как, но он выжил в том длинном доме, выполнил задание Гельмута и вернулся домой с помутненным рассудком. Я встретил его случайно, когда вытаскивал Освальда с чужого сеновала, и Жильма едва не выдал мое настоящее имя всей округе. Кричал, что из-за амулета на меня падет гнев Матушки, как когда-то на моего брата. Мне пришлось отправить парня домой, оттащить Жильму за угол и убить. Как оказалось, за нами наблюдали. Люди Бруно должны были схватить Освальда, но заподозрили, что я что-то знаю, и передумали гнаться за ним. Я их не ждал и не справился, а после… – Он нервно сглотнул. – Они узнали от меня почти всю правду. Войцех стал крайним. Будто бы обчистил карманы Гельмута после убийства и припрятал все, что нашел. Они не собирались избавляться от меня, пока не достанут Корень, и я сбежал при первой возможности.

«Все-таки убил дядьку, – стараясь не вспылить, подумала Итка, – чужими руками». У нее едва не свело челюсти.

– Так где же он на самом деле, этот его дурацкий амулет?

– В Тильбе, – ответил Марко, и Итка опешила. – Уже очень много лет. В последний раз я видел его на шее покойного Вернера.

– Как так вышло? Он хоть знал, что это такое?

– Не думаю, что даже Гельмут до конца понимал, с чем столкнулся. Я смог разобраться далеко не сразу, но ты мне очень в этом помогла.

– При чем тут я? – не поняла Итка.

– Когда Ветта забеременела, мы со Свидой решили, что нужно переделать под нее братнин кабинет. Как только сдвинули кровать, стало ясно, почему я не мог ничего разобрать в записях Гельмута: самые важные из них он спрятал. Среди прочего я нашел перечень всего, что он отдал в награду человеку по имени Горун Жильма. Огромная сумма, можно расходовать ее целый год. Я перерыл весь замок, но амулета нигде не нашел. Вот только Гельмут не расстался бы с ним просто так. А потом я получил тревожное письмо из Тильбе, поехал туда, чтобы проведать Вернера. Нишка встретила меня вся бледная, отвела к нему. Паралич отступил, но Вернеру стало хуже. Он сошел с ума. Его приходилось держать в цепях, чтобы он никому не навредил, а его кожа… – Марко сделал неопределенный, дерганый жест пальцами. – Я видел подобное в длинном доме. Вернеру никто не смог бы помочь. Думаю, Гельмут передал амулет другу, когда заподозрил, что заболевает, и, к сожалению, в его характере было ничего при этом не объяснить. Судя по записям, он пытался найти решение, но не смог. Или не успел. Посвящать Нишку в эту историю слишком рискованно, так что я не стал ничего говорить.

– Почему рискованно?

– Потому что она женщина.

– И что с того?

Марко не сразу нашел слова.

– У меня было время подумать об увиденном в Хаггеде. Иш’тарзы очень хороши в бою, но мы проигрывали не только им. Ты слышала о битве при Сосновом Утесе? – спросил он и, когда Итка мотнула головой, с досадой продолжил: – Первое, самое жестокое из наших поражений. Черный день. Сколько людей пало от рук других людей, столько же погибло от когтей и клыков. Всякая живая тварь на этой земле, до последнего муравья, обратилась тогда против нас. В знак того, что они не отступят, хаггедцы встали спиной к скале, а на ее вершине, ручаюсь тебе, я видел их царицу. Я точно знаю, она наслала на нас особое колдовство. Бруно считал, что амулет, за которым охотился Гельмут, не единственный в своем роде. А я предполагаю, что только женщина может обладать этой силой без вреда для себя.

– Она обязательно должна быть колдуньей?

– Не знаю, это просто догадка. В любом случае помни об осторожности и не подпускай к Корню своего мужа.

– Странно, что ты не доверяешь Нишке, но при этом волнуешься за Отто.

– Если Освальд станет нашим владыкой, будет еще одна война, – без тени сомнений заявил Марко. – Мы снова проиграем, и страна этого не переживет. Сейм должен выбрать Отто Тильбе, Итка. Помоги ему победить.

– Так ты мне все это рассказываешь, чтобы…

– Чтобы ты знала, как действовать дальше. Бруно хочет лично возложить обруч на голову нового владыки, сделать его своим должником и заставить признать права ублюдка на Сааргет. Ты знакома с ним и должна понимать, что этого допустить нельзя. Ты – госпожа по праву рождения, ты владеешь землей и вместе с ней судьбами. Если все сложится как нужно, в твоих руках окажется Берстонь.

– Если все сложится как нужно, – повторила Итка, – я стану только женой владыки.

– Я повидал немало за свою жизнь, – произнес он, ужасно напомнив при этом Свиду. – С годами начинаешь разбираться, чего и от кого ожидать. Теперь я смотрю на тебя и думаю, что ты будешь владычицей.

– Но…

Вместо ответа Итка неожиданно длинно зевнула. Губы Марко дрогнули в подобии улыбки.

– Мне давно не выпадало возможности поговорить с кем-то… по собственному желанию. – Он очень постарался выстроить речь так, чтобы не пришлось упоминать пытки. – Наверное, это утомляет.

Итка, в самом деле измотанная последними событиями, смутилась.

– Нет, я просто скакала всю ночь. Мне бы напоить лошадь.

– Я все сделаю, – заверил Марко. – Отдохни. Еще успеем обсудить планы на будущее.

Она растерянно огляделась.

– А где я могу?..

– Скамья была подлиннее, пока мне не понадобилась хорошая доска, – словно извиняясь, объяснил Марко. – Можешь ящик поставить в ноги, думаю, этого должно хватить.

Едва Итка преклонила голову, весь сон испарился. Опять бросало в жар, хотя без кафтана становилось зябко. Никак не удавалось найти удобную позу. Марко отсутствовал довольно долго и вернулся, когда Итка собиралась уже пойти за ним. Он сел прямо на пол, прислонившись спиной к стене, отвернулся от света и устало прикрыл глаза.

– Ты всегда спишь сидя? – из любопытства поинтересовалась Итка.

– Привычка. Часто приходилось спать в седле. Ветта тоже этому удивлялась. – По голосу казалось, что Марко улыбнулся. – Она была добрая женщина и очень любила своего непутевого брата. А я – своего.

Итка подтянула ноги к животу: мысли о матери, о тех особенных чувствах, которых она никогда не знала, всегда вызывали в ней далекую, как эхо, грусть. Свида тоже так отзывался о госпоже Ветте: «Добрая, хорошая женщина». Была ли она счастлива с мужем, была ли хоть ненадолго в него влюблена? «Буду ли я счастлива? – сомневалась Итка. – Может быть, я уже влюблена?»

Она сунула руку под щеку, почувствовав прохладный укус золотой серьги. Материнский совет очень бы пригодился.

Марко подобрал под себя полы старого плаща. Итка шмыгнула носом, поднялась и взяла в руки волчью шкуру.

– Я тоже умею спать в седле.

Марко ничего не ответил или, может, не успел подобрать слова: положив голову ему на плечо, Итка провалилась в сон.

Ей привиделось, что пробивающиеся сквозь бойницы лучи закатного солнца расцветили скромную хижину алым и золотым. Птицы пели прощальные песни, улетая зимовать на юг, к светлым берегам Бездонного моря. Итке хотелось вдохнуть таинственный морской запах, обратиться рыбой и найти-таки глубокое дно. Вдруг забралась под кожу зыбкая неуверенность. Разве может море так сильно пахнуть гарью?

Итка открыла глаза.

Запах гари ей не приснился. «Нет, пожалуйста, – умоляла она, – только не снова». Пожар потух уже давным-давно, Итка много раз ездила на пепелище, курганы поросли травой.

– Вставай, – велел кто-то смутно знакомый, – пора уходить.

Только теперь рассеялась перед глазами туманная пелена: Итка осознала, что находится не в Ольхе. Она вдохнула и зашлась ужасным надрывным кашлем. Скрипнула дверная петля, открылась огромная пасть в полу. Марко взял Итку под руки и спустил в погреб, с тревогой оглянулся на бойницы. Света в них не осталось.

«Сколько я спала?» – пыталась сообразить Итка. Над собой она увидела очень явственно, во всех чертах, лицо в обрамлении седых волос и с замиранием сердца поняла, что изо всех сил старается его запомнить. Марко склонился к ней, заговорил отрывисто и четко:

– Здесь за мешками дверь, дерни на себя и беги по тоннелю. Упрешься в тупик, справа нащупай лестницу. Твоя лошадь у выхода. Скачи на запад до реки, потом против течения, за полдня выберешься к большому тракту. Никого не бойся, дочка. И прощай.

Дверь погреба захлопнулась, в замке повернулся ключ. Дым и слезы туго сдавили Итке горло.

И она побежала.