В первый раз он пришел поздним вечером того дня, когда Отто уехал охотиться. Не назвал даже имени – сказал только, что он здесь ненадолго. Она окаменела, услышав шорох снимаемой одежды, и вцепилась намертво в простыни.

– Ты тоже раздевайся, – велел он довольно высоким для юноши голосом, – госпожа.

– Я не хочу, – шепнула она в ответ.

– Да и я не в восторге, – через губу выговорил незнакомец и забрался с ногами на кровать. – Значит, так. Будет проще, если ты сейчас…

Госпожа тогда сделала все, как он сказал. А потом на следующий день, и на следующий за ним тоже. Она всегда делала, что ей говорят. Взрослые очень хвалили ее за это.

«Неужели так теперь будет всю мою жизнь?» – задавалась госпожа бессмысленным вопросом. «Вы ведь знаете, будет так, как пожелает госпожа Нишка», – надтреснутым голосом отвечала ей Стельга, молодая жена управляющего, мать двоих миловидных – совсем не в отца – детей.

Госпожа познакомилась с ней еще до того, как злые люди, помимо имени, забрали у нее глаза, и казалось, будто лишь в сердцах Отто да этой светловолосой красавицы найдется сочувствие ее положению. Служанки же, которых приставила Нишка, хоть и гладили госпожу по рукам, когда она плакала, даже не старались делать это искренне: просто хотели, чтобы та перестала хныкать и доставлять всем множество неудобств.

Эти две служанки всюду таскались следом, ведя под локти через узкие проходы и помогая присесть, если госпожа уставала. Когда она пожелала отправиться в сад, попытались нарядить ее в меха, но госпожа вежливо отказалась.

– Там холодно, – предупредила одна из служанок.

– Ничего страшного. Я выросла на природе.

В коридоре воняло мокрой шерстью. «Что здесь делает псарь?» – задумалась госпожа. Или это Отто собственной персоной вернулся, обласканный своими собаками?

Господин Тильбе обожал волкодавов и гончих, а они взаимно обожали его. Он терпеливо лечил больных и не избавлялся даже от «зрящих» собак, бросающихся на всех безо всякой причины, совершенно непригодных для охоты. Отто всегда знал, как подойти к такой беспутной гончей, чем угостить и что сказать. Он не брал их с собой, когда уезжал охотиться, по обыкновению, не меньше чем на пару дней, и по возвращении хозяина зрящие облизывали его с ног до головы, не подпуская при этом никого другого.

– Ну, привет, Сорванец, – услышала госпожа знакомый голос, а потом – радостный собачий лай. Тогда Отто заметил и ее. – Здравствуй.

Она поприветствовала мужа, и в воздухе повисло напряжение: сопровождавшие Отто слуги вдруг замолчали, даже псы перестали скулить. «Я снова сделала что-то не так?» – забеспокоилась она, ощупывая шнуровку на одежде: кажется, все в порядке.

– День добрый, господин Отто, – сказал возникший позади управляющий.

Он приближался короткими, крысиными шажками. «Теперь, когда мой муж вернулся, продолжишь по ночам присылать ко мне того человека?» – могла бы спросить госпожа, но не стала. «С чего ты взяла, что Отто не знает?» – услышала она в голове грубый голос старухи Тильбе. Этому голосу отвечать не хотелось.

Хозяин и слуга поговорили немного о том и другом, как будто не замечая присутствия госпожи. Служанки за спиной начали шептаться о своем. «Лучше бы я, наверное, никуда не ходила, – рассуждала госпожа, – как советовала бедная Стельга».

Наконец Отто спросил:

– Что говорит лекарь? – имея в виду: «Как ее дела?»

– Что на этой кобылке хоть сейчас лес возить, – усмехнувшись, ответил управляющий.

Вот бы сейчас увидеть это мерзкое лицо и щедро плеснуть в него кипятком.

– А моя мать здесь? – неожиданно сменил тему Отто.

– Госпожа Нишка уехала в Кирту, посмотреть, как идут работы.

– Отлично, – с облегчением выдохнул господин Тильбе. – Значит, слушай меня внимательно.

Служанки в один голос охнули; послышался глухой стук, а потом – тихий, рваный хрип, как будто кому-то сдавили горло.

– Эта женщина – моя законная жена, – совсем иначе заговорил Отто. – Ты будешь звать ее госпожой, будешь кланяться ей и стоять в ее присутствии. Если узнаю, что ты позволил себе косой взгляд в ее сторону, моя мать тебя не защитит. Все понял? Хорошо. Теперь иди и приготовь мне баню.

Когда мелкие шаги управляющего растворились в коридоре, Отто, немного помявшись, сослался на усталость и тоже ушел к себе.

Без старухи все здесь слегка забываются.

Наконец госпожа оказалась в саду. Его звуки и запахи притихли, съежились от холода, но она уже различала новые, особенные зимние оттенки: так дрожит на ветру оголенное дерево, так пахнет продрогшая земля. «Теперь управляющий, может, начнет мне кланяться, – горько усмехнулась собственным мыслям госпожа, – только что мне делать с его поклонами?» Ветер пропал, и в саду стало совсем пусто – наверное, даже к лучшему.

– Оставьте меня одну, – велела она служанкам.

– Госпожа…

– Пожалуйста.

– Как скажете, – притворно покорились они: приминая ногами подмерзшую траву, служанки отошли на несколько шагов назад и остановились.

Госпожа сорвалась на крик.

– Я слышу, как вы дышите, проклятые занозы! Вон отсюда!

И на этот раз они в самом деле ушли. Выждав немного, госпожа приподняла коричневую юбку – она всегда спрашивала, какого цвета на ней сегодня одежда – и сняла обувь. Как дома.

Госпожа печально вздохнула, почувствовав босыми ногами, как колется сонная земля. Сделала короткий шажок, затем еще и еще, ускорилась – и споткнулась, кажется, о табурет. Замахала руками, чтобы не упасть, случайно схватилась за большую прялку. Вернув равновесие, нащупала впереди ствол дерева и прислонилась к нему плечом.

«Чтоб тебе пусто было, Итка Ройда», – мысленно плюнула она в лицо самой себе. С настоящей госпожой разве стали бы они так обращаться? Каково это вообще – родиться благородной женщиной, за спиной которой боятся шептаться?

«Тебе никогда не понять, – заговорил в ушах голос управляющего, – ты навсегда останешься батрачкой».

Все эти мысли жутко ее разозлили. Она схватилась за облетевшую ветку и дернула на себя; ветка только хлестнула по плечу и вернулась на место, а вот юная госпожа порезала до крови руку. «Я все делаю только хуже», – рассердилась она уже на себя и облизала порез. Вкус и запах крови заронил в голову странную мысль, которая с каждым мгновением звучала все более заманчиво: «Нет! Почему нет?.. А может быть… да».

Госпожа распустила маленькие пучки из кос, которые служанки заплели ей утром, и закрутила волосы в тугой жгут. Потом обернула вокруг тонкой шеи. Зачем-то набрала в грудь воздуха и затянула петлю. Оказалось вовсе не больно, хотя именно этого госпожа и боялась, – но пришел иной, доселе неизвестный страх. «Я смогу, – убеждала себя она, слегка ослабляя хватку, – я должна это сделать, потому что другого выхода нет».

Вдруг госпожа услышала – хотя, скорее, почувствовала, – что кто-то идет. Вздрогнув, распустила волосы и притворилась, будто плетет косу. Звук шагов становился громче, ритмичный, как если бы идущий напевал про себя песню, и замолк совсем рядом.

– Наконец-то, – сладким голосом протянул Фирюль. – Я уж думал, эти девчонки никогда не отстанут.

Недолго продлилось уединение.

– Что тебе от меня надо? – устало спросила госпожа.

Злость ее уже остыла, и так скоро распалиться вновь просто не могла.

– Я бы начал с того, что ты все делаешь неправильно, – поучительным тоном проговорил Фирюль. – Петлю надо тянуть назад и немного вверх. Все равно не то, но будет ближе к правде, чем если просто сдавливать. Ты же собралась вешаться, а не просить кого-то задушить тебя, верно?

– С тобой посоветоваться забыла, – огрызнулась госпожа, испугавшись, что это мог видеть кто-нибудь еще.

Фирюль фальшиво вздохнул.

– Действительно, меня ведь так и не повесили, плохой из меня советчик. Но я вообще-то не с этим пришел. Вот что мне скажи: хочешь ли ты стать женой владыки?

«А не того ли ради все эти муки?» – рассудила она, впервые задумавшись о своей – не Итки Ройды – роли в этой истории. Говорят, мол, городская жизнь, в особенности столичная, совсем не такая, как в глуши, а с Отто есть возможность оказаться на самой вершине горы. Еще говорят, большой город сильно меняет человека – вдруг он сможет сделать госпожу из батрачки?

– Чего же еще я могу хотеть? – Она пожала плечами. – Счастья, что ли? Меня ведь уже отдали человеку, который не может любить женщину.

Фирюль понизил голос:

– Если я понял правильно, и это значит «да», то я должен задать тебе еще один вопрос. Ты ощущала когда-нибудь, будто ты – это не ты вовсе?

Она ощутила только закипающий гнев.

– Ты надо мной издеваешься?

– О, и правда, – весело протянул Фирюль. – Виноват, госпожа, не подумал. Но я не это имел в виду. Ты колдунья?

– Что?! – воскликнула она и шикнула на него, вспоминая слова вращающего глазами сельского старосты: «Ни за что нельзя говорить о колдунах. Иначе кого-нибудь могут повесить».

– Да тише ты, тише. Ничего тебе не будет. Я вот тоже колдун.

Испуг немного утих. Она, призадумавшись, аккуратно пригладила волосы. И не без сожаления ответила:

– А я нет.

– Может, просто не знаешь, как это проверить? Ладно, я все равно должен убедиться. Когда-нибудь держала в руках змею?

– Нет, я только… Ай! – охнула она, обжегшись касанием холодной чешуи.

Госпожа не заметила, как Фирюль сунул ей в руки это тонкое извивающееся создание. Змея оказалась на ощупь как ремень из мягкой кожи, но странная живость ее длинного тела жутко тревожила. Не успела госпожа опомниться, как Фирюль взял ее за подбородок и поцеловал в губы.

Она так оторопела от настойчивой наглости, с которой чужой язык забрался в рот, что выпустила из рук змею, яростно оттолкнула Фирюля и тут же утерлась рукавом.

– Ты что делаешь?!

– Жаль. Похоже, и правда не колдунья. Надеялся, ты меня укусишь. Ну, не ты, а медянка.

Змея, наверное, тут же уползла прочь.

– И зачем это все понадобилось? – успокоившись, поинтересовалась госпожа.

– Узнаешь, – заговорщицки шепнул Фирюль. – Плевать, что ты не из наших. Мы с тобой все равно можем друг другу помочь. Встретимся у тебя вечером. – Он коснулся ее руки и со смешком добавил: – Не опаздывай.

Госпожа тоже перешла на шепот:

– Как же мы встретимся? Ко мне придет этот…

– Не придет, – у самого ее уха произнес Фирюль, – я позабочусь.

И он исчез – будто у него выросли крылья, чтобы взмыть в воздух прямо с места. Или это она так разволновалась, что не услышала шагов?