Кунице не сиделось на месте – если плечо еще и болело, Итке он в этом не признавался. Она каждый раз слегка вздрагивала, когда при осмотре раны Саттар грудным голосом протягивал: «У-у-у, сука!» – пока не привыкла, что так громила выражает удовлетворение результатом трудов. Хаггедец не одобрял Куницыной прыти, но сдерживать ее не считал нужным, и в последнее время они проводили дни где угодно, кроме комнаты, возвращаясь туда только спать.

Сегодня выбрали самую высокую из замковых башен, сохранившуюся лучше других. Итка вспомнила, как подмастерье лекаря заставил их с Гашеком пройти пешком, по ощущениям, целую тысячу ступеней, чтобы взобраться на вершину тардовской башни.

Уютно там, в Тарде. Будь у них с Гашеком время, могли бы остаться подольше и поучиться чему-нибудь у старого мастера.

До сих пор познания Итки в лекарском искусстве ограничивались рецептами нескольких отваров да умением обработать неглубокий порез. Повезло, что в пути, не считая происшествия на хуторе, с ней или Гашеком не случалось ничего серьезнее несварения – очень обидно, наверное, испустить дух в канаве, получив в бок разбойничьим ножом.

– А это очень больно? – спросила Итка, усаживаясь рядом с Куницей, на козьи шкуры. – Ну, когда тебя ранят.

– Ужасно! – оживился юноша. – Смотри, я даже язык чуть не прокусил…

Он придвинулся ближе и поцеловал ее. Как во всем, что он делал с ней или для нее, в этом чувствовались легкость, тепло и немного смеха.

– Я за тобой не успеваю, – выдохнула Итка. – Ты слишком быстро думаешь.

Куница поднял палец.

– Вот поэтому в академии я выбрал музыку, а не живопись. Не мое это – просиживать штаны за «Утром в коровнике» и всякой подобной чепухой. То ли дело песня! Жива, мимолетна, неуловимо прекрасна. Выбор прирожденного артиста!

– А я, наверное, занялась бы изобразительным искусством, – призналась Итка.

– Чего это? Ты совсем не похожа на зануду.

Она улыбнулась, но в мыслях ее возник отталкивающий образ Драгаша из Гроцки. Он тоже не особенно походил на зануду. Только на опустившегося грязного пьяницу, который оказался еще и лжецом.

– Я хотела бы написать портрет матери, – совсем о другом заговорила Итка, – будь она жива. Большой, парадный и такой же красивый, как бабкин.

Куница прищурился, осторожно коснулся ее подбородка, заглянул в глаза. Скользнув пальцами по щеке, отбросил назад волосы, заплетенные в тугую косу, и с улыбкой щелкнул по золотой серьге.

– Говорят, ты вылитая Берта Ольшанская в юности, – с наигранной задумчивостью протянул Куница. – Выходит, она и впрямь была очень красива. Ты знала, что ей посвящали стихи?

– Бабушка упоминала об этом, но никогда не давала мне их прочесть. А потом все сгорело. Первые стихи, которые мне довелось услышать с тех пор: «Весь честной народ Столицы побывал уж у Бойницы».

Куница от души рассмеялся – и вдруг закашлялся, повел раненым плечом. Поморщился, пряча за кулаком выражение боли на лице.

– Да, измельчали нынче поэты.

Итка постаралась сделать вид, будто ничего не заметила, но решила, что нужно сообщить Саттару. Уцепившись за тему разговора, почувствовала, как вопрос прямо колется на языке, и поборола стеснение.

– А ты бывал у Бойницы?

Куница бодро кивнул.

– Вообще не впечатлило, – бросил он так, будто речь шла о вине или сыре. – Она на плаву только из-за глашатая. Дельный, кстати, парень, не зря Бруно его выбрал.

– Выбрал для чего?

Куница, похоже, сказал лишнего, и стеснение тут же вернулось.

– Зато Бойница точно не забыла нашу встречу, – легко нашелся он. – Ты ведь знаешь, меня зовут Десятируким не только потому, что я отлично жонглирую.

Итка смутилась еще пуще прежнего и неосознанно прижала ладони к лицу, чтобы остудить пылающие щеки. Куница словно этого и добивался – таким он выглядел довольным.

– Да ладно тебе. – Он мягко приобнял ее здоровой рукой. – Я имел в виду свое заплечных дел мастерство.

«Умеешь ты сгладить углы», – мысленно посетовала Итка, хотя кровавые подробности чужих историй, в отличие от поцелуев и ласк, давно уже перестали ее смущать.

– И многих ты пытал?

– Раньше я этим зарабатывал, – ностальгически начал он, – потом допрашивал нескольких людей для ханзы, а после Крушителя Черепов мне попался всего один скучный мужичонка. Так что я с нетерпением жду, когда мы выкурим Ройду из его лесной норы. Он первый, кто убедительно солгал мне под пыткой, и он же, клянусь тебе, станет последним.

Ее слегка передернуло, но Куница, казалось, не обратил внимания. Позже они стали говорить о более приятных вещах – еде, праздниках, детских забавах, но маленькое черное семечко легло в благодатную почву рыхлых, не до конца оформившихся мыслей.

После полудня резко похолодало. Снег больше не падал, но короткая осень на глазах слабела, уступая место ранней зиме. «Странный год», – подумалось Итке, когда она шла за дровами для печки. За точильным камнем, согнувшись, Саттар трудился над секирой с длинным крюком. Страшное оружие, а в руках громилы металл и вовсе блестел так, будто сама смерть подмигивает с недоброй улыбкой.

– Куницу раньше завтра разбуди, – буркнул хаггедец, не поднимая головы, – надо посмотреть на рану. А то любит он, зараза, поваляться.

– Он врет, что все уже прошло, но ты ему не верь, – предупредила Итка. Саттар ничего не ответил, и повисло неловкое молчание. Она натянуто улыбнулась и кивнула на оселок. – Собираешься в дальний опасный путь?

– Да тут ехать-то, – небрежно бросил хаггедец. – Иди, тень твоя мешает.

Возвращаясь, Итка ненадолго задержалась в коридоре. Дверь в просторную спальню, которую заняла Танаис, оказалась чуть приоткрыта; оттуда пахло печеными яблоками. Воительница сидела у окна и, напевая себе под нос, расчесывала деревянным гребнем густые волосы. Итка присмотрелась к длинному шраму на голове Танаис – жуткая, должно быть, за этой отметиной стояла история.

– Тебя-то я и ищу, – вдруг раздался позади моложавый голос. Бруно подкрался совсем-совсем тихо, как кот. – Заходи, примерь. Должно подойти.

Вожак положил пухлый сверток на охапку дров, которую Итка держала в руках, и подтолкнул в спину. Танаис улыбнулась вошедшим и отложила гребень, уступив место на свету. На поверку сверток оказался черным шерстяным кафтаном с меховой оторочкой. Сняв жилетку, которая стала уже все равно что вторая кожа, Итка ловко просунула руки в длинные рукава, потрогала мех на оборках – кажется, лиса.

Хаггедка помогла застегнуть кафтан на ремешки с коваными пряжками, одернула полы, осмотрела Итку с ног до головы: чуть широко в плечах – верно, шито на юношу, – но в остальном сидело неплохо.

– Впору? Прекрасно! Эноля строго наказала мне держать немочей в тепле, – усмехнулся вожак, выразительно потрясая кулаком. – Как можно ослушаться эту женщину?

– Саар’тарза, – вполголоса произнесла Танаис. – Красавица.

Она с улыбкой поднесла Итке маленькое круглое зеркальце. «Да я ли это?» – поразилась она, взглянув в глаза отражению. Эти глаза, когда-то живые, ярко-голубые, словно потемнели, и высокое небо стало глубоким озером. Гашек говорил, что в ее лице есть кое-что и от матери – госпожа Ветта, даже чуть раздобрев от беременности, немного походила на ребенка.

«Теперь Матей не назвал бы меня девчонкой», – подумала Итка, не видя более ничего детского в собственных чертах. Черный всегда ей шел, а мех с рыжиной подчеркивал красоту волос.

– Я могла бы купить кое-что в ближайшей деревне и сделать еще лучше, – как бы невзначай сказала Итка, возвращая зеркало хаггедке.

– Да, мы обязательно заедем по дороге, – кивнув, ответил вожак. Итка поблагодарила за подарок. – Носи на здоровье.

Увидев ее, Куница присвистнул, отобрал дрова и сам занялся печкой; ему нравилось разводить огонь. «А ты пока погуляй, – смеялся юноша, – негоже такой роскошной госпоже пачкать ручки». Щелкнув его по носу, Итка отправилась искать Гашека – давно они не говорили наедине. Замок будто уснул: все занимались делом, и она не слышала ничьих голосов.

Итка столкнулась с Гашеком у выхода из кладовой. Жуя сушеные фрукты из закромов ханзы, он вопросительно оглядел новый наряд. Итка приосанилась, показала кафтан со всех сторон. Гашек покивал, но несколько безучастно.

– Мне это не нравится, – вдруг заговорил он, дожевав и выплюнув косточку. – Просто чтоб ты знала.

– Что не нравится? – не поняла Итка, критически оглядев кафтан.

– Куница.

Она нахмурилась.

– Это еще почему?

– Во-первых, у тебя жених. – Гашек загнул большой палец. – А во-вторых… Ну, куда это все придет?

– А ты о чем думал, когда трахал дочку Гислы? – прошипела Итка. – Между прочим, я и слова тебе не сказала.

Гашек замялся.

– Это другое.

– Ой ли?! – Она едва не разошлась еще сильнее, но усилием воли взяла себя в руки: не время ссориться. Казалось, Гашек и сам пожалел, что завел этот разговор. Итка мягко коснулась его руки. – Послушай, Гашек, ты ведь как брат мне, и…

– Вообще-то, я и есть твой брат! – он вдруг повысил голос. – Последний мужчина в этой проклятой семье!

– Не последний, – возразила она, немного растерявшись. – Мой отец жив.

– Ненадолго, – отрезал Гашек и разгрыз сухофрукт.

Они помолчали, долго не решаясь сделать следующий шаг по кривой дорожке.

– Как раз это я и хотела обсудить, – выдохнула Итка. – Ты сам видел, что стало… как мы поступили с той женщиной у холма. Что же будет, когда мы найдем моего отца?

– Не знаю, и мне все равно. Ты тоже как-то сказала, что не прочь плюнуть на его курган.

– Я не так сказала. – Она отвела взгляд. – И сейчас мне стыдно за эти слова.

Гашек досадливо покачал головой.

– Да будь что будет. В глаза бы ему только заглянуть.

Итка лишь неуверенно кивнула в ответ и ушла, так и не сказав того, что хотела. Прежде чем вернуться к себе, поднялась на поросшую плющом и мхами галерею. Хотелось вдохнуть полной грудью, избавиться от железной тяжести под ключицами, невыносимой, необъяснимой. Итка сама стала как этот белый камень – надтреснутая и брошенная, обвитая живой сетью.

«Он мог стоять вот так же и смотреть на воду, как я», – подумала Итка о господине этого замка. Или не только о нем? Она вспоминала, как под окнами Кирты переливалась, дышала брызгами река. В ее чистых, прозрачных водах давно разложилось тело дядьки Войцеха.

Итке разные люди рассказывали, как он однажды пропал на многие месяцы, чтобы вернуться, все поставив с ног на голову, а дядька в ответ на все вопросы отмахивался и говорил только: «Бежишь – не оглядывайся».

Вечером, греясь у натопленной печки, она обратилась к Кунице с просьбой:

– Сыграй для меня на чем-нибудь.

– Наконец-то! – возликовал он. – Я уж думал предложить сам. Где-то здесь валялась не совсем кривая поперечная флейта, но…

– Завтра, – перебила Итка. – Можем собраться все вместе в зале, споем, потанцуем. Сейчас мне хочется… другой музыки.

Куница весело усмехнулся, взял ее за руку и притянул к себе.

Следующим утром, когда хаггедец пришел проведать раненого, Итка спустилась во двор. Там происходило странное. Нацепив на голову покусанный ржавчиной шлем, Гашек яростно шагал взад-вперед, выставив перед собой затупленный меч. Оружие описывало всякие дуги в воздухе – наверное, защиты и атаки. Вдруг на извилистом пути меча возник другой клинок; Бруно раз или два отбил удары Гашека и пошел в наступление, но не давил, оставляя возможность ответить.

Итка вспомнила, как ей предлагали попробовать, но в тот момент это казалось пустой тратой времени. «Девочка права, – неожиданно поддержал Саттар, – если дойдет до схватки лицом к лицу, ей в любом случае хана». Куница хихикнул и спросил, отчего сложилось такое мнение у человека, выросшего среди воительниц, и получил в ответ тяжелый и мрачный взгляд. «В том-то, сука, и дело, – объяснил громила. – Иш’тарзы учатся воевать всю жизнь. Танаис не даст соврать: мало просто уметь колдовать, чтобы стать как они. Парень-то хотя бы большой и тяжелый – если треснет по башке со всей дури, будет неприятно. А ей, – указал он на Итку, – лучше бы держать при себе собаку и отстреливаться из нычки».

Вожак поднял руку, останавливая бой, и снял шлем. Гашек едва взглянул в сторону Итки и решил, что рассматривать узор из трещин на стенах намного интереснее.

– Давай сам, и не опускай меч, – напомнил Бруно, отложив оружие, и обратился к Итке: – Слушаю, милая.

– Сходим на охоту?

Вожак приподнял бровь.

– Зачем? Здесь полным-полно припасов, да и выезжать скоро. Еще надоест охотиться.

– Мне хочется свежего мяса, – совершенно честно сказала она, – и раненому будет полезно.

Проницательный взгляд зеленых глаз выдержать оказалось непросто. На всякий случай Итка пару раз моргнула и почесала живот.

Наконец Бруно кивнул, слегка оттянув за бусину длинную бороду.

– Спроси Танаис. Думаю, она не откажет. Нам с Гашеком, – усмехнулся он, – понимаешь ли, есть чем заняться.

Хаггедка в самом деле согласилась. Пока она искала в оружейной кабанье копье, Итка с интересом разглядывала полки: мечи, топоры и даже ржавые чеканы – чего только не хранилось в этом затхлом месте. Некоторые углы, казалось, не трогали с тех самых пор, как собаки загрызли хозяина замка. Если, конечно, тогда все случилось именно так.

Итка взяла с собой лук и нож, доставшийся от Якуба. «Как можно назвать кобылу Мухой?» – все еще удивлялась она, седлая вечно безучастную лошадь. Имей вороная возможность говорить, точно выбрала бы другое имя – что-нибудь отрешенное, равнодушное и сухое.

Одинаково безразлично они наблюдали, как Танаис открывает скрипучие ворота – ровно настолько, чтобы прошел один всадник. Потом друг за другом, колдунья зрелая, колдунья юная, они выехали в лесную прохладу.

Пока небо не потемнело, подстрелили одну только мелкую птицу – хаггедка похвалила Итку за хорошую реакцию, но дальше разговор не клеился. До самых сумерек бродили среди дубов и буков, иногда останавливаясь рассмотреть следы. Промелькнула тень; Итка задрала голову, увидела в просвете между деревьями стаю белых журавлей и вздохнула.

– Полететь бы за ними. Туда, где хоть немного теплее.

– Сейчас придется наоборот, – нежно погладив лисий мех кафтана, подбодрила Танаис, – но с этим не замерзнешь.

Когда земля под ногами начала хлюпать, лошади остались на сухом островке: дальше лучше пешком. Хаггедка обратила внимание на ободранную кору деревьев – судя по высоте, на которой заканчивались следы, зверь здесь обитал здоровый. В прибитой холодом траве Итка заметила старый капкан, в чьей пасти давно потемнели кости дикого зверя, погибшего бессмысленной, печальной смертью: неизвестный охотник так и не вернулся за добычей.

Выйдя на крохотную поляну, Танаис опустилась на колено и взяла в ладонь комок сырой черной грязи. Итка уловила звук из глубины леса, не похожий на обычный неживой шорох, и поправила колчан на поясе. Хаггедка тоже наверняка услышала, но никак этого не выказала. Поежившись, Итка спросила:

– Ты совсем ничего не боишься?

– Боюсь, – с улыбкой ответила Танаис, сжимая кулак, – но земля разделяет со мной мой страх. Мы просим ее о защите, – поднесла руку ко лбу, – и она бережет нас. Она – Сестра сестер, – прижала к сердцу, – и Мать матерей, – опустила вниз, к животу. Снова коснулась земли, вернув на место то, что взяла. Вдруг заговорила тише: – Я не всегда была… как сейчас. Моя царица пришла на тринадцатый год мучений, а до тех пор лишь царица жизни знала боль этого сердца. Кое-что есть в памяти с того времени. – Поднявшись на ноги, заглянула Итке в глаза. – Чтобы стать охотницей, побудь добычей.

Она поняла. Опустив голову, постаралась очистить разум от собственных мыслей. Прислушалась.

В каждом лесу десятки, сотни разных голосов, но ей нужен один – тоненький, тревожный, дрожащий у самой земли. Итка ощутила нарастающее беспокойство, не видя никаких опасностей, но зная, что зверь рядом, рыщет, голодный и одинокий. «Старый секач, – подумала она, – будет драться насмерть».

Они увидели его издалека: очень крупный, мохнатый, с длинными изогнутыми клыками. Итка засела в укрытии и положила стрелу на тетиву, осознавая, впрочем, что даже точное попадание может вепря не остановить. Подобравшись к одинцу на расстояние в пару десятков шагов, Танаис сделала знак: «Стреляй», – а сама, выбрав удобное место, встала так, чтобы зверь видел, и уткнула длинное копье в бедро.

– А-ач! А-ач! – закричала хаггедка, топнув несколько раз ногой.

Секач вскинул голову, запыхтел, развернулся к Танаис огромной мордой и, направив страшные клыки в ноги охотницы, бросился в яростную атаку.

Стрела попала, кажется, рядом с легкими, но зверь этого будто и не заметил. Второй выстрел Итка сделать не успевала. Ей оставалось только смотреть, как между ударами сердца сильное тело Танаис напряглось и застыло, обратившись в каменную преграду, на которую жестоко напоролся старый кабан. Последний удар копья оборвал жуткий хрип.

Вздохнув с облегчением, хаггедка указала на тяжелую тушу.

– Тащить домой.

Танаис раскраснелась, и бледные шрамы на лице стали намного заметнее. Итка не стала спрашивать, что творилось в те тринадцать лет – если подумать, теперь это не так уж и важно.

В замке охотниц встретили одобрительным свистом; Саттар шумно сокрушался, что не отправился вместе с ними. Добычу тут же утащили внутрь, чтобы к ночи устроить настоящий пир. Гашек расседлал и напоил лошадей, Куница вихрем унесся на поиски флейты.

Итка ненадолго осталась одна и воспользовалась передышкой, чтобы собраться с мыслями. Загнула по очереди три пальца. Глубоко вздохнула, поправила кафтан на плечах, коснулась золотой серьги в левом ухе. Зима надвигалась, становилась все ближе и ближе… Но Итка еще не закончила.

Некоторое время спустя она протянула Танаис целую охапку трав.

– Для твоего отвара, – пояснила Итка.

Хаггедка ласково улыбнулась и с пониманием кивнула.

– Не увлекайся, – только и сказала она.

Ужина Итка ждала, наблюдая за разделкой кабаньей туши. Немтырь и Саттар управлялись с ножами так ловко, будто прослужили на кухне всю жизнь. Громила объяснялся с товарищем на родном языке, не обращая внимания на присутствие Итки, и она вдруг поняла, что улавливает смысл отдельных слов – немногих, может, с пято́к, но это оказалась приятно.

Пир удался на славу. Ханза достала лучшее, что нашлось в замке, словно на самом деле прощалась с домом. Стол украшало добытое на охоте мясо. От пуза наевшись, Саттар подобрел и стал показывать Гашеку фокусы, наслаждаясь его неподдельным удивлением. Куница играл на длинной флейте сперва сложные, ужасно напыщенные мелодии, хвастаясь мастерством, но совместными усилиями юношу уговорили на песенки попроще. Берстонские народные не пела только Танаис – даже Немтырь, и тот мычал в такт. Хаггедка разлила по кружкам травяной отвар и прошлась по залу, не обделив никого вниманием.

– Извини, дружище, сейчас мы начнем фальшивить, – рассмеялся Бруно, выпив до дна.

– И все равно будете звучать лучше большинства благородных школяров, – с язвительной улыбкой ответил Куница.

Итка сделала пару небольших глотков и оглядела зал. Гашек и Саттар в перерывах между пением увлеченно обсуждали искусство иллюзионистов. Вожак, полулежа на шкурах, задумчиво обгладывал большую кость; Танаис сидела рядом с ним и ворошила угли в жаровне. Немтырь, не замечая огромной капли кабаньего жира на щеке, чесал за ухом кота, ожидающего, когда кто-нибудь поделится мясом. Убедившись, что никто не смотрит на нее, Итка, тихонько охнув, схватилась за живот.

– Многовато я съела, – шепнула она Кунице, – скоро вернусь.

Он кивнул и махнул рукой, мол, давай, а потом заиграл незнакомую мелодию. К песне присоединялись сильные, громкие голоса. Выходя из зала, Итка не обернулась, а в коридоре, за углом, сунула в рот два пальца и срыгнула все, что ела и пила за ужином.

Спрятанные сумки с едой и деньгами пришлось еще поискать в такой темноте. Лук и охотничьи ножи ждали своего часа в куче сена за конюшнями. Под навесом приятно пахло – домом, счастьем и миром, совсем другой, старой жизнью. «Когда-нибудь, – пообещала себе Итка. – Когда-нибудь так и будет».

Красавцы-кони, сытые и довольные, тихо спали в деннике. Итка открыла дверцу и вошла внутрь; запустила пальцы в длинную черную гриву, ощутила ласковое тепло шерсти. Мягко приобняв сильную шею, вывела буланого из стойла под бледный свет.

Две пары ушей слышали отголоски веселого пира, две пары глаз смотрели на стены забытого замка. Подчиняясь Итке, конь лег на живот; она встала на колени. «Все будет хорошо», – сказал однажды Куница.

– Все хорошо, – шепнула Итка его коню и перерезала ему горло.

Пальцы, сжимающие нож, ослабели. «Только не шуметь», – твердила себе Итка, леденея и теряясь в пространстве. Тело стало таким тяжелым, что она упала прямо в лужу крови и почуяла соленый привкус на языке. «Я не хочу умирать!» – рвалось изнутри, жгло агонией человека и зверя. Ноги и руки свело жуткой судорогой, невыносимо захотелось пить – и вдруг, оборвав все мысли и чувства, каменной, зловонной тяжестью навалилась смерть.

Трещины в белых стенах зияли ранами, кровоточили безжизненной пустотой. Итка с трудом пошевелилась и прижалась грудью к земле, надеясь услышать собственное сердцебиение. «Сестра всех сестер, Мать всех матерей, – взывала Итка к последней заступнице, – помоги мне, дай сил сделать это опять».

И сердце забилось – бубном на деревенских танцах, маленьким мотыльком в окно. Могильный холод отступил, побежденный отчаянной волей к жизни. Итка поднялась на ноги и набралась смелости, чтобы войти в эти конюшни снова.

И снова, и снова, и снова.

Вороная, навьюченная дорожным скарбом, вышла спокойно, не проявив ни капли интереса к пяти остывающим трупам сородичей. Старые ворота глубоко вздохнули, открываясь нехотя, с трудом, но Итке стало уже все равно: пусть и услышат, какая разница. Она взобралась в седло, напевая вдовью колыбельную, и тронула лошадь пятками.

Преодолев мост, Итка отмахнулась от назойливых мыслей о том, что могла что-нибудь забыть, но тревога никуда не исчезла. Древние стены будто тянули через ров оплетающие их ветви и листья, не желая никого отпускать на свободу. Чей-то взгляд едва ли не дергал за волосы на затылке.

Итка резко выдохнула и развернула лошадь. В воротах, держа высоко над головой факел, стоял Немтырь.

Итка узнала его, несмотря на жуткую маску на лице – не ту ли, в которой их встретил покойный Авни? Кобыла в нетерпении ударила копытом. Итка согласилась: в самом деле, пора заканчивать.

Она закрыла глаза и представила, как все вокруг растворяется в темной ледяной воде и остаются одни лишь дикие инстинкты. Дыхание оборвалось, подчинившись иным законам, чувства притупились, чтобы обостриться снова.

Вкус воды изменился. Кто-то топтал землю на берегу. «Это моя вороная, – осознала Итка, – тяжелая со всем этим грузом». Открыв глаза, она до боли сжала поводья, и в это мгновение усатая рыбина всем весом влетела в опору моста.

Камень дрогнул и затрещал, потрясенный силой удара. Ров взбаламутился, запрыгал волнами, и тут – опять толчок, еще свирепее, еще отчаяннее. Итка боролась, чтобы не потерять контроль, не отпускала эту холодную мощь. Мост посыпался, разрушаемый спустя сотни лет исправной службы, и не мог больше сдержать ее натиска.

Она хлестнула хвостом по другой опоре, отплыла в сторону, почуяла новые, чуждые запахи. И как в тот день, когда ханза вернулась домой с трофеями, выпрыгнула из воды, обрушилась на обломки моста, увлекая их за собой в ров.

Придя в себя, Итка взглянула на ворота. Немтырь медленно снял деревянную маску. Она приготовилась, сама не зная к чему, но он только сделал шаг назад – и широко улыбнулся беззубым ртом. Усатая рыбина еще раз подплыла к поверхности, показав блестящую спину, и ушла на дно.

«Прощай», – с горечью подумала Итка, отвернулась и пустила вороную галопом.

За пределами замка ночная тьма окутала черным саваном, но Итка не стала зажигать фонарь. Придержав вороную, вдохнула запахи, прислушалась к тихим звукам. С каждым ударом сердца трески и шорохи становились громче, ближе, ярче, говорили с Иткой на причудливом языке. «Сейчас я – охотница», – повторяла она про себя, отвечая на зов земли.

Вдруг: «У-у! У-у-у!» – донесся грозный голос из лесной чащи. «Подойдет», – решила Итка, и вскоре в длинный рукав кафтана вцепилась когтями безухая сова.

Голодная птица высматривала, чем бы поживиться, пока Итка ее глазами искала дорогу. Выехав к узкому тракту, на развилке свернула на север, и болотница удовлетворенно ухнула: совсем неподалеку ее гнездо. К рассвету сова улетела, оказав Итке услугу и заодно набив до отвала брюхо.

На восток от тракта уходила проторенная тропа, ведущая к большой деревне, очертания домов которой угадывались в утреннем тумане. С запада над дорогой нависал поредевший лес; его голоса звучали немного тише, чем в окрестностях старого замка. Увидев на сосновом стволе странную отметину, Итка подвела лошадь ближе и присмотрелась. Зарубка крест-накрест, довольно старая.

Итка распрямилась и окинула взглядом нестройные ряды деревьев: кто-то через одно пометил их такими же знаками. Вороная прошагала немного дальше по тракту, и засечки следовали за ней. «Их могли оставить лесорубы, – попыталась рассуждать Итка. – Или не лесорубы».

Поломать бы сейчас вместе с Гашеком головы над этой загадкой.

Груженная скарбом кобыла почти по-человечьи вздохнула, словно намекая, что предпочла бы пастись на зеленом лугу, а не тащить на себе все Иткины тяжести. Неужто проявление недовольства? Так и до задорного ржания недалеко.

Навстречу выехала телега, запряженная счастливой соловой лошадкой, которую совсем не торопил возница. Итка давно усвоила, что от незнакомцев можно ожидать чего угодно, и заранее немного отпустила поводья. Мужчина на телеге помахал рукой и, когда поравнялись, остановился.

– Здравствуй, красавица, – добродушно поприветствовал батрак. – Едешь домой погостить?

– Я… да, – подхватила Итка. – Я живу… далеко. А что это за…

– Вот и я за дочкой в город еду, – не дослушав, с гордостью протянул он. – Умница она у меня, студентка. Ганной зовут. Знаешь, может, такую?

– Кажется, слыхала, – солгала она и подумала: «Несчастный. Как же он расстроится, когда узнает, что девочек не берут в академии». – А что это за отметки, дяденька?

– На деревцах-то? Да Горýшка баловался, – отмахнулся возница и, не получив ответа от растерявшейся Итки, усмехнулся. – Совсем ты, видать, издалека. Все здесь Горушку знают.

Потом они обменялись вкусностями из дорожных сумок, как принято в этих краях, и Карел – так звали возницу – рассказал историю Горуна Жильмы.

Сын деревенского мельника, он, как все горячие головы, мечтал однажды покинуть дом и отправиться изучать мир. И вот началась война с дикарями-хаггедцами, обещавшая, ко всему прочему, легкую наживу. Горушу не удержать: мать рыдает и кровь кипит, а господин-то набирает войско. Выпорхнув на свободу, Жильма – в прямом и переносном смысле – немедленно расшиб лоб о тяготы походных будней. О военном периоде бурной жизни Горуна мало что известно, но поговаривали, будто в настоящей армии он не задержался.

– А что столько лет можно делать на вражьей земле – это ты понимай как знаешь, – многозначительно добавил рассказчик.

Но вот однажды, еще до заключения мира, блудный мельничий сын Горушка вернулся домой: с ног до головы в серебре да злате. Израненный, постаревший, страшный. И совершенно, вдребезги безумный.

Рыдающая от счастья мать вскоре опять плакала от горя, а Горуна Жильму стали видеть то тут, то там, в корчмах да на задворках, но не далее пары дней пешком от родимой мельницы – здесь Карел указал в сторону деревни. Со временем люди заметили, что в теплое время года Горушка почти здоровый человек; весной и летом мать даже спокойно принимала его в доме. К холодам бедняге плохело. Он становился сам не свой и убеждал всех, что война не кончилась, что звери-хаггедцы у порога, что нужно взять оружие и спрятаться.

И Жильма спрятался – в этом самом лесу, в старой охотничьей хижине, обустроив ее как крепость. Засечки на деревьях значили, что здесь его «безопасная» территория, куда смели заходить только самые опытные охотники: надеясь обезвредить врагов, безумный Горуша расставлял по всей чаще ловушки.

– Он, говорят, даже стрельнуть может с перепугу. – Карел угрожающе потряс пальцем. – Или камушком в тебя бросить. Рано он что-то в этот год ушел, – вдруг вздохнул батрак, – даже девки еще вокруг костра не сплясали. Так я вот о чем: захочется тебе в кусты – выбери те, что от меченых деревьев подальше.

Поболтав чуть-чуть о разной ерунде и с искренним сожалением распрощавшись, Итка выждала, пока телега Карела растворится вдалеке, и направила вороную в лес.

Засечки быстро кончились – видно, Горуше наскучило их оставлять. Но в том, что его жилище все ближе, сомневаться не приходилось: тут и там развешанные на голых ветвях кости и тряпки нагоняли, наверное, жути на врагов. «Земля разделяет со мной мой страх», – вспомнила Итка и спешилась, перехватив поводья.

Она шла осторожно и каждый шаг выверяла дважды, не полагаясь только на себя: лес всегда помогал ей, не подвел и в этот раз. Проведя вороную мимо больших силков, Итка взяла в руку горсть земли и повторила жест хаггедки: голова, сердце, чрево. Потом утрамбовала комок и, широко размахнувшись, бросила прямо перед собой. Натянутый костяной дротик распрямился, целя в тело крупного животного – или незадачливого путешественника. Стоя на безопасном расстоянии, они с кобылой одновременно фыркнули: чересчур заметно.

Якуб раскритиковал бы такую ловушку. Червей в курган ему, этой сволочи.

Юркая белка подсказала, где расставлен подвешивающий капкан; еще один острый дротик Итка обошла, почуяв беспокойство матерого оленя. Но чем ближе она подбиралась к хижине Горуна Жильмы, тем четче осознавала, что подлинная опасность кроется совсем не в ловушках.

На пути стали попадаться насаженные на колья звериные черепа; хотелось надеяться, что обойдется без человеческих, но надежда эта не оправдалась. «Поймет ли он, о чем я его спрашиваю?» – задумалась Итка, вспоминая, как неистово вращал глазами Карел, описывая степень безумия Горушки.

Вдруг среди деревьев показалась соломенная крыша. Сделав с дюжину шагов вперед, Итка едва не присвистнула от размаха «укреплений». На настоящем земляном валу вокруг хижины ощетинился частокол из спряженных бревен, заостренных на концах. Вдруг за пределами этой своеобразной крепости почудилось движение, а в следующее мгновение Итка вздрогнула от грозного окрика:

– Ни шагу дальше!

Она не сразу разглядела сидящего за большим муравейником человека в плаще, из-под капюшона которого торчала седая борода. Итка кожей чувствовала, что на нее наставлено оружие. Это осознание, как ни странно, не слишком ее беспокоило.

– Простите меня, я заблудилась! – слегка изменившимся голосом крикнула она. – Это, верно, Горушкин дом?

– Чего тебе, девушка? – буркнул старик, разрядив арбалет выстрелом в мягкую землю. – Не бродила бы здесь. К западу нет ловушек. Садись в седло да скачи вперед.

Кобылу будто укололи эти слова: она вдруг заартачилась, потянула повод, расфырчалась – и вздыбилась, хотя не чуяла поблизости змей или других причин для беспокойства. Над головой возмущенно каркнул ворон. Итку затрясло.

«Держи спину прямо», – велел он ей, укоротив стремя под маленькую детскую ногу. Итка скакала вперед, прочь от горящей усадьбы. Не обернулась. Не запомнила его лица.

– Папа…

Белый ворон взмыл в небо и улетел по своим делам.