Оказалось, зажившие раны порой болят к холодам. Вечерами, что становились все темнее, Гашек бродил по старому замку, прихрамывая на одну ногу. Время как будто умерло.

Иногда Гашек встречал Танаис или Бруно; они улыбались или кивали, словно точно знали, о чем он думает – хотя он вообще ни о чем не думал. Итку видел редко: под руководством Саттара она занималась плечом Куницы.

Громила-хаггедец оказался недурным врачевателем, и когда Гашек спросил, где тот всему научился, получил привычный ответ: «В плену». Далее следовал поток изобретательных ругательств, смысл которого сводился к тому, что Саттар не настроен на задушевную беседу. «Да я, в общем, тоже», – не обиделся Гашек.

От боли в зарубцевавшейся ране он выпил пару глотков душистого отвара, приготовленного для Куницы, решив, что с того не убудет. «Авни справлялся лучше, – вдруг вздохнул громила. – Какая же, так его растак, досада».

Хранителя очага похоронили на следующий день после бойни в осеннем лесу. За рвом у южной стены вырос рядом с десятком других безымянный курган. Странный наряд из веток и листьев, в котором Авни встретил ханзу в воротах, сожгли здесь же, у мутной воды, хранящей темные тайны.

В ту безумную ночь, последнюю в жизни хранителя, он, пьяный, несколько раз подходил к Гашеку на нетвердых ногах, чтобы повторить одни и те же слова: «Белая лошадь оседлана, конюшонок? Сдается мне, кто-то порезал подпруги». Мог ли Авни догадываться, что ему предстоит скоро умереть? Почему же так глупо, от руки перепуганной девчонки, лежа на сене посреди амбара? «Не тебе, сыну Гельмута Ройды, рассуждать о бесславной гибели, – заметил в ответ на это Бруно. – Без обид».

Мертвое время никуда не спешило, но дни исправно сменяли ночи, и однажды главарь снова позвал Гашека на старый погост. В вечернем сумраке среди курганов мрачными истуканами выделялись три темных фигуры. Едва Гашек приблизился, одна из теней отошла в сторону и преклонила колени – он узнал Немтыря. Ханзеец туго опоясался бечевкой, закопал ее длинный конец неглубоко в землю у самого рва и поправил узел на животе. Склонил голову, сделал странный жест правой рукой, коснувшись поочередно лба, груди и паха. Немтырь заметно нервничал, и Гашеку тоже стало зябко – слишком много всего случилось за последнее время.

При этом странном обряде присутствовали только мужчины – кроме Куницы, уже много дней не покидавшего комнаты. Не очень-то приятно думать о том, что у него там с Иткой, особенно теперь, когда она вроде как замужем. На месте Отто Тильбе Гашек по меньшей мере поскрипел бы зубами. «Но я не на его месте, – одернул себя он, – и надо об этом помнить».

Немтырь высыпал горсть пепла в серебряный кубок, которым зачерпнул воды изо рва, выпил в два глотка и плюнул через левое плечо. «Я скажу за тебя, дружище, – ободрил его главарь, – думаю, это уместно».

Бруно говорил на чужом языке, но тон его ужасно напоминал речь, что произносят на памятной трапезе. Гашек заметил в окне силуэт Итки и вспомнил, как провожали дух госпожи Берты: Войцех пил, Лянка строила из себя невесть что, Свида горевал неподдельно. Ту часть обряда, что надо проводить над курганом, они выполнили втроем: Итка, Гашек и управляющий. «Такая вот она, жизнь, – горько вздохнул Свида. – По звену растет цепь чужих смертей, пока не порвется и не ударит тебя прямо в темя». Хорошо бы кто-нибудь его похоронил.

Гашек работал в конюшне, когда за воротник вдруг капнуло что-то влажное и холодное, и выглянул из-под соломенного навеса. Снег. Зима торопилась, бежала, подбирая юбки, и позабыла, что надо бы дать людям время набить погреба.

«Красавица любила валяться в сугробах», – вспомнил Гашек, и руки сами собой опустились. Нестерпимо чесался шрам на бедре. Гашек спрятался под козырьком и снял кожаные перчатки. Здесь же, в конюшне, обретался матерый рыжий кот. Потерся о ноги, надеясь, наверное, на угощение. Предложить оказалось нечего.

– Ну, кто тут? – спросил Гашек, не зная, в шутку или всерьез. – Танаис или Итка?

Он погладил грязную шерсть. Кот быстро понял, что здесь ловить нечего, и, презрительно дернув коротким хвостом, ушел на охоту. На обожженной коже рук мгновенно таяли маленькие снежинки.

Поймать бы странную рыбину, что живет во рву, и накормить ею целую армию рыжих котов.

Один из братцев-буланых забил копытом, недовольный переменой погоды, заворчал, обнажив крепкие зубы и бледно-розовые десны. Гашек вспомнил, что собирался расчесать коней. Ухаживать за ними – как пить господское вино: слишком большая честь для ублюдка. Гладкая шерсть – как гречишный мед, ловила и преображала каждый лучик света; черные гривы – холодный уголь, пальцы будто темнели от прикосновения.

– Где твое стойло, красавец? – Гашек приласкал взволнованного зверя. – Где же твой теплый дом?

– А твой? – металлически-звонкий, раздался голос невеселого главаря.

Бруно, конечно же, улыбался – он всегда улыбался, как будто от этого зависело что-нибудь важное, но временами бледное пламя в глазах затухало, обращаясь тлением. За это время Гашек хорошо изучил повадки главаря, но никогда не мог угадать, каким будет следующий шаг.

Буланый всхрапнул.

– Не знаю, – честно ответил Гашек. О возвращении в Кирту думать не хотелось: как вернуться туда, где много лет прожито бок о бок с убийцей? Хутор Гислы наконец-то совсем перестал сниться – оно и к лучшему. А где еще Гашека могут ждать? Кому до него есть дело? Конь опустил голову и пихнул Гашека в плечо, словно бы дружески ободрял. – Не могу сказать.

Бруно остался доволен.

– Ты совершенно прав, всему свое время. Вижу пользу от наших умственных упражнений, однако не будем забывать о физических. Ты уже побеждаешь ростовую куклу?

Пришлось опустить глаза: ни «да», ни «нет». Гашек мог затыкать чучело в упор, но стоило отойти подальше и натянуть тетиву короткого лука, как воинская стать бесследно испарялась. Исколов стрелами всю замшелую стену, Гашек так и не попал в цель даже со скромной дистанции. Некоторые его тренировки, как выразился Бруно, «носили характер сугубо индивидуальный», но однажды во время прицеливания на отведенное назад плечо опустилась женская рука.

«Ч-ху, – странно выразилась Танаис, – ошибки».

Гашек почувствовал обиду и раздражение, как в детстве, когда его учили подковывать лошадь. Старший говорил: «Ты делаешь неправильно», – и никогда не объяснял, что именно нужно исправить. Но хаггедка поступила иначе.

Оказалось, все это время Гашек «провожал» стрелу пальцами, не отпуская хвостовик одновременно с тетивой. Попадание в цель ощущалось сродни первому опыту с женщиной: неловко, но потом очень даже приятно. Танаис, глядеть на которую Гашек по разным причинам стыдился, потянула его за отросшую бороду и заставила приподнять голову. Хаггедка так улыбалась, как будто хотела снова его поцеловать, и шрамы на ее красивом лице стали почти незаметны. «Кто же ты такая?» – хотелось узнать Гашеку, но она каждый раз уходила, а он не решался остановить.

«В Хаггеде все женщины умеют сражаться, как ты?» – спросил он вместо этого, и улыбка Танаис потухла.

«Будет сложно понять, у вас… странно, – говорила она, медленно подбирая слова. – Здесь муж – это лук, а жена – колчан. Из него ты берешь, и берешь, и берешь, и в конце он остается пустой. В моей стране наоборот. Мы есть оружие, мы – земля, мы даем жизнь и забираем. Сражаться для нас не всегда значит держать лук в руках, но мы решаем, куда полетит стрела».

– Мои стрелы сами решают, куда им лететь, – вздохнул Гашек, не вдаваясь в подробности.

Главарь коротко усмехнулся.

– Не переживай, скоро начнет получаться. А ближнему бою я тебя научу.

– Зачем тебе это?

– Просто мне так хочется. Приятно знать, что твой товарищ может сам за себя постоять. Нет нужды постоянно оглядываться.

– А-а, – немного расстроенно протянул Гашек. – Ну, да. – Он сглотнул, уцепившись взглядом за амбар, торчащий колтуном посреди двора. – А Итку тоже станешь учить?

– Если попросит, с удовольствием дам несколько уроков. К слову, ты ведь много старше нашей госпожи Тильбе, почему до сих пор не женился?

– Я об этом не думал. – Гашек пожал плечами. – Вернее, думал… То есть думали за меня. Господин, когда напивался сильнее обычного, был прямо-таки одержим идеей меня женить. – Он пнул носком сапога застывший комок навоза. Неприятно вспоминать о Войцехе. – Хотя у меня нет никакого имущества или дела, чтоб чесаться насчет потомства. А ты?

Между ударами сердца обветренное лицо главаря потемнело, состарившись. Его моложавый голос чуть-чуть надломился.

– Ее убили, – сказал он на выдохе. Поднял глаза, тлеющие угли. Гашеку стало не по себе. – Мать моей сестры велела сжечь Итку заживо, чтобы больше никому не пришло в голову помочь мне словом или делом. Что ж, урок усвоен как следует. Когда я вернусь домой, первым делом разворошу курган этой суки, разотру в труху ее гнилые кости и затолкаю в пасти щенкам. Но я отвлекся, прошу меня извинить! – Бруно снова улыбнулся, суеверно прикоснувшись к бусине в бороде. – Я женюсь после выборов. Мне нужен будет наследник.

Гашек прочистил горло. «Вот тебе объяснение необъяснимой жестокости, – думал он, видя перед собой отрезанную женскую голову. – Его достаточно?» Гашек сделал глубокий вдох, набираясь смелости. Когда Бруно отвлекся на ворчание буланого, произнес вполголоса:

– Ты незаконный. – Гашек ожидал чего угодно, но главарь на него и не взглянул. – Даже если не станет всех твоих родичей, земля отойдет владыке, пока он не решит, кому ее пожаловать. Господином тебе не стать.

– Пойдем-ка, – отворачиваясь, позвал через плечо Бруно. Его круглая голова уже обрастала темными волосами. – Расскажу тебе, из чего сделаны господа.

В коридоре со старой облупившейся фреской они встретили Немтыря. Он улыбнулся беззубым ртом и кивнул, но от блеклого взгляда защекотало спину. Оно показалось знакомым, это страшное предчувствие, что, коль ты попался ему на глаза, живым тебе не уйти.

На всякий случай Гашек предпочел не выпускать Немтыря из виду и немного отстал от главаря. Тишина звенела в ушах. «Что произошло? – подумал Гашек и вздрогнул, случайно задев плечом стену и содрав с нее немного краски. – Почему я его боюсь?» С того обряда среди курганов прошло уже порядочно времени, в течение которого они виделись, может, раз или два – и только издалека. Что-то в этом человеке изменилось, что-то исчезло, уступив место новому и неизвестному, а Гашек никогда не любил загадки.

Догнав Бруно, он хотел спросить, в чем заключался смысл обряда на погосте, но главарь толкнул дверь одной из комнат, и мысль улетучилась: потерялась в заполненном сундуками хранилище. Гашек в жизни не видел столько богатств в одном месте; привезенные господином Марко трофеи, которые много лет назад казались ему несметными сокровищами, затерялись бы среди всего этого серебра, золота и камней.

– В этих сундуках заключены последние несколько лет моей жизни, – с гордостью произнес главарь. – Вот, погляди, мы ставим их в хронологическом порядке: здесь присоединился Немтырь, а между этими появился Куница.

– Зачем тебе столько денег? – опомнился, наконец, Гашек, вернув на место рубин с половину ладони.

– «Лей, лей серебро в благородные глотки! Дай песню их чудным голосам!» – продекламировал Бруно, широко раскинув руки, как тогда, в столице, будто снова притворялся скоморохом. На Гашека поэзия воздействия не произвела, и главарь продолжил обычным тоном: – Из любимого сборника моей сестры. Но вот вопрос: чью силу и мудрость восславят прекрасные голоса, кого назовут первым из господ? Нам ведь особенно не из кого выбирать: те же Ольшанские спутались с Ройдами и выродились в одну шестнадцатилетнюю девочку, старым аристократам навести бы порядок в своих владениях, а новые мало что из себя представляют. Меня вполне устроит Отто Тильбе, и я готов убрать препятствия с его пути.

– Препятствия? Других кандидатов?

– Верно. Знаешь, стоит чернильной тени власти лишь пасть на слабого человека, и мысль о ней въестся в его разум намертво. Вот и владыка Корсах не хочет расставаться с государственной казной. Потому-то он собирался породниться с моей сестрой и поддержать на выборах ее щенка. Брачный сговор мы сорвали, – главарь дважды ударил ладонью по крышке сундука, добытого в жестокой резне, – но на их стороне остаются Иголки.

– Это кто?

– Те, что убили твою кобылу. Их еще зовут «синяки».

– Люди в синих шапках? Я думал, их носят все хаггедские торговцы.

– Не все, просто Иголок легче высмотреть в толпе. Они не ладят с царицей и действуют в интересах наших общих врагов.

Гашек вдруг вспомнил, как им с Иткой пришлось бежать из Бронта, чтобы не попасться не пойми откуда взявшимся «синякам». Драгаш привел их к дому вдовы, а сам так и не появился. Не смог или все-таки не собирался? С чего бы Гроцка мог связаться с какими-то хаггедцами? Как выяснилось, даже у самых диких вещей есть определенные причины, но, видимо, пока не спросишь сам – не узнаешь.

– Гашек? Ты в ступоре или в задумчивости?

Когда вопросов слишком много, трудно выбрать, какой из них задать первым, но Гашек все-таки определился.

– Раз царица привела Хаггеду к победе в войне, – осторожно начал он, – почему «синяки» ею недовольны?

– О, это хороший вопрос. Видишь ли, большая политика копошится там, на вершине столичной горы, а все те, кто живет у подножия, только камни ловят на свои головы. Внизу мало кто слышал о том, что в ходе мирных переговоров царица предложила нам унию, чем вызвала недовольство среди Иголок и ужасный переполох в сейме.

– Она что, собиралась нас захватить?

– Нет, она хотела объединиться.

– И почему это плохо?

– Рад, что ты спросил! Иголки не простили берстонцам убийства своей предводительницы, равноправный союз их не устроит – они требуют нашего полного подчинения. Берстонских же господ напугала мысль о скрепляющем унию династическом браке – династии ведь у нас нет, а Корсах, будучи совсем не против положить ей начало, уже строил грандиозные планы… Очень многие остались бы не у дел, уступив места владычьей родне. И, само собой, об этом вскоре стало известно – сразу после шумной попойки, в которой принял участие личный толмач Корсаха. Мечта – она ведь как мозаика: одна неверная деталь, и все очарование рушится. Вот нашему владыке испортил настроение чужой отрезанный язык.

Ткнув пальцем в сторону коридора, Гашек едва успел открыть рот, как Бруно без слов ответил: «Да, ты все понял правильно».

– Бедняга, – только и смог произнести Гашек. – Как-то это чересчур.

– Согласен, – кивнул главарь, не уловив намека. – Не знаю, на что Корсах рассчитывал, пытаясь сохранить эти планы в тайне от сейма, и почему весь гнев выместил на одном человеке. Говорят, лучезарная сестра владыки даже повздорила с ним на этот счет, но сделанного не воротишь. В общем, Корсах – не лучший кандидат на роль отца династии по многим причинам, но замысел хорош. Я считаю, его воплощение слишком затянулось. – Бруно задумчиво повертел в пальцах серебряную монету с профилем одного из предыдущих владык. – Понимаешь, мы ведь живем по неприлично старому закону, который сложно толковать и еще сложнее соблюдать. На третьей странице сказано: «Всяк честный человек да не бросит меча своего, да не оставит земли своей, да не обманет жену свою». Чей светлый ум прочел здесь, что нельзя неженатому мужчине признать права собственных детей?

«Господин Гашек!» – смеялась когда-то Итка. «Господин Гашек», – невесело подумал он.

– В свое время мой отец пытался поднять этот вопрос на сейме, но потерпел неудачу. Дополнять текст Вольдемаровой книги почти невозможно, – искренне возмущаясь, продолжал Бруно, – ведь для этого, согласно написанному в пятой строке шестнадцатой страницы, требуется одобрение большинства членов сейма, а сейм разбегается, как только новый владыка произносит клятву. От пережитков прошлого пора избавляться, иначе нам никогда не выбраться из ямы, в которую мы сами себя загнали. По этой причине Берстони нужен государь, а не чучело с обручем на голове. Нужен властитель, уверенный в своей силе, и силу эту ему дам я.

– А что будет с тем, кого ты не поддержишь?

– Не знаю. С каждым из нас что угодно может случиться, правда? Резвые юноши иногда впопыхах поскальзываются на мокром полу… или в думах о высоком падают из крепостных бойниц. Не нам ли с тобой, первенцам благородных господ, знать, что они мрут как мухи. Часто – в неподходящее время. Иногда – ужасно неблагородным образом.

«Матушка-земля жестоко обошлась со своим первенцем, – с горечью подумал Гашек, – и теперь это, похоже, традиция».

– Может, у господина Гельмута были еще дети, я этого не знаю, – сказал он вслух, разглядывая плохенько выгравированную на одном из сундуков эмблему.

– Пусть даже и были, что тебе с того? Один ты дожил до зрелых лет и, что важнее, вырос при отце. Не сомневаюсь, твоя мать этим очень гордилась.

– А я вот не уверен. – Гашека потянуло на откровенность. – Я даже голос ее плохо помню, она очень рано умерла. То есть, возможно, ее убили.

– Неужели? – неподдельно удивился Бруно. – Кто, как, зачем?

– Не представляю. Лекарь, который осматривал ее, сказал, что она могла умереть от яда.

– Дела! А Гельмут об этом знал? – Гашек неохотно кивнул. – И?..

– Ничего. Совсем. Как будто ему было наплевать.

Главарь подбросил в воздухе серебряную монету и, поймав ее, на мгновение прикрыл ладонью. Мысли шептались в его голове. Гашеку ощутимо полегчало: с Иткой они об этом почти не говорили, ей с лихвой хватало собственных бед. «А кроме нее у меня никого нет, – подумал он и вдруг сам себя поправил: – Не было».

Бруно тяжело вздохнул.

– Думаю, ему в самом деле было наплевать, – потерев обратную сторону монеты, без выражения произнес он. – В Вольдемаровой книге есть по меньшей мере одна правильная мысль: когда ставишь себя выше других, будь готов отвечать за тех, над кем вознесся. Гельмут Ройда, как видишь, был не таков, да и братец его… Ай, ну их! – с досадой бросил главарь. – Идем отсюда, во дворе еще полно работы.

Снег уже успел растаять – не время еще зиме устанавливать новый порядок. Бруно рассказывал, как хочет к ней подготовиться: в паре мест подлатать крышу и разобраться с каминами. Танаис несла через двор целое ведро воды. Саттар, поругиваясь, колол дрова. Казалось, вот-вот покажется круглая лысина Свиды, а из конюшен позовут по имени.

«Но это другой замок, – напомнил себе Гашек, – другие люди. И кони другие».

Черногривые красавцы терпеливо ожидали прикосновения заботливой руки.

– Мы не смогли устоять, – отметил Бруно, приблизившись к конюшне. – Особенно когда выяснилось, что коней везут в подарок владыке. Немтырь первым своего выбрал, но теперь, думаю, он твой, – вдруг провозгласил главарь, прикоснувшись к ноздрям буланого. Гашек раскрыл рот, но так и не понял, что именно хотел сказать. – Прокатись, как закончишь с делами. Вам надо друг к другу привыкнуть.

В темном углу рыжий кот с аппетитом обгладывал мелкие крысиные косточки.