Жара, жара! Здесь и сейчас – все батрацкие дочери, самые видные на деревне. Строятся колечком вокруг разожженного солнцем костра, в ночь, проглотившую лучший день лета. Последний лучик упал сюда, к ним, на землю, и загорелись сухие ветки, раздулось пламя, поднялся дым. «Сегодня я стану любимицей Матушки», – думает каждая из собравшихся девиц.

Она тоже надеется.

В волосах одуванчики, подол длинного сарафана бьет по босым ногам. Тут человек двадцать, все незамужние, юные и прекрасные. Зевак пруд пруди! Каждый хочет увидеть, кого выберет этой ночью земля.

«У меня очень сильные ноги, – думает она, оглядывая подруг-соперниц, – сегодня останусь я».

У местного рыбака в руках бубен, кожа на деревянном ободе; пасечник разминается с глиняной дудочкой. Одна из девушек громко чихает: бывает, от сока рвань-травы ужасно чешется нос, но без него в эту ночь нельзя – все рисуют на лицах дивные узоры, разминая пушистые листья в пальцах.

Она отбрасывает рыжую косу на спину. Девицы берутся за руки, замыкая кольцо вокруг пляшущего огня. «Бум! Бум!» – ударяет бубен. Рыбак заводит обрядовый напев, а они – лихой хоровод.

«Бум!» – быстрее! «Бум-бум!» – еще! Бегут, путаясь в юбках. Дудочка – разжимают руки, поднимают, кружатся на месте, как дубовые листья. Этой ночью осень вступает в права, начиная отсчет холодов. Танец призван напомнить, что жизнь продолжается – и пляшут, пляшут, пляшут они, одаренные силой родить, как земля. Умолкает дудочка – пускаются в бег, и кое-кто, запинаясь, падает.

С каждым кругом их меньше и меньше, дудочка поет трижды – и она останавливается, глубоко вздыхая. Кажется, можно прыгнуть в костер и выйти невредимой – Матушка сегодня на ее стороне.

Еще немного, еще, еще! Нельзя закрывать глаза, не то перекружишься и упадешь. Кое-кто подпевает голосу рыбака: гремит и крепчает обрядовая песнь. Мелькают, несутся лица и звуки, пляшет заодно с ними дикий огонь.

Она создана для этой ночи: тело не знает усталости, с каждым движением хочет большего. Соперницы выбывают из круга, падают в объятия счастливых зевак. Взмах рукой – как крылом, сердце рвется вон из груди. Пять, четыре, три и – две! Ну-ка, кто из них будет посильней?

Она путает местами небо и землю, и вот, наконец, звучит протяжный стон дудочки. Все встает на места. Она – любимица, она осталась последней. «Скоро выйдешь замуж», – поздравляют ее. В ответ она улыбается и просит еще имбирной браги.

Никто пока не знает, как удивительно скоро случится ее замужество – и как попытается ее погубить. Венчают голову пестрой короной, на плечи бросают красивый плащ. Пару капель браги – в костер, и раскинуть руки пошире в стороны. Теперь каждая девица даст ей своей крови, каждая по чуть-чуть, но вместе они сделают ее подобной Первенцам. Вытирая о белую ткань сарафана порезанные ладони, они глядят ей в глаза без злобы и зависти. В этих взглядах восторг и немного страха, ведь до рассвета она не совсем человек.

Теперь красавица – зелень, кровь, молоко – идет в каждую хату, чтобы выпить, поесть и коснуться серпа или плуга. Ее рукой Матушка осеняет людей дарами, прочит большой урожай на следующий год. «Пусть родится у тебя много здоровых детей», – желают ей на прощание.

Она часто слышит, что хорошо сложена для родов, только вот парней в их деревне не густо – и засиделась в девках до шестнадцати. «В этом году точно найду мужа, – радуется она. – Матушка поможет».

Когда она выходит из последней хаты, уже светает: начинается новый день. Хочется остановить время, побыть подольше любимицей этой ночи. Она ощущает босыми ногами влажное тепло земли, не успевшей остыть после самого жаркого дня за целое лето. Тепло ползет вверх от кончиков пальцев по всему телу, и она наполняется силой, которая требует, чтобы ее применили. «У тебя большое будущее», – обещает ей говорящая с курганами старуха из хаты на краю села. Верится! Полная жизни, она ко всему готова – по крайней мере, кажется, что ко всему.

Она проснулась от резкой боли внизу живота. Приподнялась на локтях, но снова упала, не смогла преодолеть слабость в мышцах. В горле пересохло, и позвать на помощь не получилось – вместо слов изо рта вылетел зловонный воздух.

«Я совсем одна, – с грустью подумалось ей. – Одна-одинешенька». Боль в животе нарастала до невыносимой. Вставать. Срочно вставать.

– Лежите, госпожа, – вдруг раздался над ухом смутно знакомый женский голос. – Я принесу ведерко.

Она попыталась открыть глаза, чтобы увидеть, кто это сказал, и к собственному ужасу осознала: глаза открыты, но затянуты кромешной тьмой. Потрогала лицо – убедиться, что это не повязка. От испуга едва могла вздохнуть.

– Давайте я помогу, – вновь заговорила женщина. – Вот так, молодец. Лекарь ждет за дверью. Теперь ложимся обратно, осторожней, не ударьтесь об изголовье. Удобно? Умница. Позвать господина Отто?

«Отто – это мой жених, – вспомнила она. – То есть, кажется, уже муж». Кивнула. Боль немного утихла. Она снова коснулась прикрытых век и ощутила на ресницах влагу. Услышав звук тяжелых шагов, смахнула непрошеные слезы.

– Мочится с кровью? Покажи-ка. Н-да. Спасибо. Доброе утро, юная госпожа! – поприветствовал лекарь. Она нашла в себе силы улыбнуться: этот человек, похоже, спас ее фальшивую жизнь. – Рад видеть вас, наконец, в сознании.

– А я ничего не вижу, – робко выговорила госпожа. – Совсем ничегошеньки.

Он взял ее лицо в теплые шершавые ладони, слегка оттянул пальцами опухшие веки. «Почему это все случилось со мной? – в отчаянии взывала она к справедливости. – Почему не с Иткой Ройдой?»

Лекарь досадливо защелкал языком. «Тебя зовут Итка Ройда, – донесся из прошлого грубый голос госпожи Нишки. – Это вроде бы нетрудно заучить». Когда присутствовавший при том разговоре Отто поинтересовался, к чему все это ряженье, старуха невесело усмехнулась: «В политике, мальчик мой, иметь двойника – это даже не роскошь, а залог безопасности». Вскоре этот голос зазвучал и в настоящем.

– Что там, мастер? – спросила госпожа Тильбе так, словно невестки тут нет. – Будет жить?

– Лечение помогает, – подтвердил он. – Но я не знаю, как быть со зрением.

– Она что, не видит? – проворчала Нишка. Не составляло труда представить, как она в привычной манере складывает руки за спиной и теребит пальцами ажурный манжет. – В сущности, зрение не столь уж необходимо, чтоб зачинать да рожать детей, а в нашей ситуации так даже излишне. Но со слепой невесткой больше хлопот, поэтому я предпочла бы зрячую. Как это устроить?

– Найдите другую. Или обратитесь к мастеру Матею.

«Они меня выкинут, – ужаснулась она. – Заменят на соломенное чучело». Именно так обзывался здешний управляющий, когда никто не слышал.

– К Матею из Тарды? Невозможно, – решительно отвергла предложение Нишка. – Он знаком с оригиналом и распознает подделку.

– Может, стоило все же повременить? – вдруг совсем рядом заговорил Отто. Молодая жена ему даже обрадовалась. Почувствовав прикосновение нежной господской руки, едва не завыла волком. Отто тихо спросил: – Как ты себя чувствуешь?

– Ужасно, – шепнула она, не забыв о манерах: – Спасибо.

Отто бесшумно усмехнулся: кожу пощекотало его дыхание. «Тебя воспитывала Берта Ольшанская, – учили в этой усадьбе, – и ты ведешь себя, как положено госпоже».

– Повременить до чего? – осуждающе уточнила старуха Тильбе. – Пока Корсахи найдут отравителя поискусней? Старый крыс Вольдемар подрастерял хватку, но сыновья – один другого краше. Уверена, убийство на свадьбе придумал кто-то из них, а исполнительницу нанял экономный владыка. Хватило воплей Фирюля из соседней камеры, чтобы девчонка сдала с потрохами своих господ. Что ж, в текущей партии «осел» – Корсах. Надо бы аккуратнее с мелкими картами.

– Значит, Корсахи, – задумчиво произнес Отто. – Не Иголки.

– Ну что ты, не Иголки, конечно. В Хаггеде в принципе не жалуют яды, а эти мятежники работают и того грубее.

– Они не мятежники, – поправил лекарь, громыхая склянками. – Царица не объявляла их вне закона.

– А стоило бы, – цокнула госпожа Нишка, – надавать как следует по шапкам, и дело с концом.

– Даже хаггедская царица не так скора на расправу, как ты, матушка, – вставил Отто. – Тебе не кажется, что Фирюль наказан достаточно?

– Коль уж тебе всех кругом жалко, дорогой сын, подумай-ка вот о чем: если бы твой дружок прискакал с донесением сразу, а не после того, как потерял след, наша девочка была бы сейчас здорова. – Лежак прогнулся слева, у ног: Нишка присела на постель. – Но этот наглец вздумал, будто ему виднее, которая цель приоритетна, и остался вынюхивать бронтские делишки. Фирюлю повезло, что я его не казнила. А плетей немного не повредит. Верно говорю, золотко? – обратилась к невестке старуха, взяв ее ладонь в свою, сухую, колючую.

Юная госпожа тоже недолюбливала Фирюля, но не стала выражать согласие вслух: обидеть Отто хотелось меньше всего. Впрочем, старуха в поддержке и не нуждалась. Пару раз ободряюще хлопнув невестку по руке, Нишка встала и зашагала прочь. В комнате запахло спиртом. Вспомнился сон о пляске в летнюю ночь, и глаза снова заслезились.

– Если позволите, господин, я произведу несколько манипуляций, – вежливо сообщил лекарь.

Госпожа вздрогнула. На ощупь нашла ладонь Отто и сжала, как утопающая.

– Что со мной будет? Что будет дальше?

– Я сдержу клятву. – Он поцеловал ее дрожащие пальцы. – Ты теперь моя жена.

– А если найдется Итка Ройда?

– Сомневаюсь, что это случится, – не очень уверенно успокоил Отто. – Поправляйся. А я пока выручу друга.

И он ушел, оставив жену наедине с лекарем и его жутким искусством. «Ты клялся любить и защищать меня, – думала она, сжимая зубы, чтобы не вскрикнуть от боли, – но не уберег даже Фирюля». Хотелось вырвать себе невидящие глаза и протереть, как грязную посуду.

– Вы молодец, госпожа, – хвалил медикус. – У вас крепкое тело.

«Знаю, – могла бы сказать она. – Я последней осталась у костра». Но что значило быть любимицей Матушки, «юной госпожой», если вот она, здесь, беспомощная, одинокая?

В старой сказке говорится, будто Первенец-Солнышко обозлился, потому что ему не досталось даров. А что, если с ним поступили так же, как с ней: одной рукой дали, забрав другой? На что теперь дорогие меха и парча, в которые наряжают госпожу Тильбе, если она ничего не видит?

– Я пришлю кого-нибудь тут посидеть, – сказал на прощание лекарь. – Отдыхайте.

И в то короткое время, когда рядом не осталось этих странных, чужих людей, она обратилась к Матушке вслух:

– Почему ты выбрала меня? – Никакого ответа. – Почему?

Тишина, темнота и неведение – вот и все ее девичье приданое.