Покачиваясь в седле, Итка осторожно расплетала тугие косы. На ухабах, которых не разглядишь во мраке, она резко напрягала мышцы бедер, крепко обхватывая бока вороной кобылы. Пальцы все время цеплялись за перекрученные волосы, отчего Итка то и дело со свистом втягивала ртом воздух. На этот звук, вздрагивая, оборачивался Гашек.

«Вырядился», – злобно думала она, осматривая испачканную, снятую с трупа кольчугу, которую на него нацепил Саттар. Итка злилась на всех и вся, включая саму себя, с того мгновения, когда вместе с волчьей «шкурой» избавилась от чувства стаи – и от звериного голода.

После резни мертвые тела, мешавшие развернуть повозку, просто отбросили в кусты. Бруно и огромный хаггедец теперь ехали вместе с выжившей девчонкой. Через толстые стенки не получалось расслышать, о чем там говорят, хотя Итка держалась почти вплотную – изнутри доносились только гулкие отзвуки мужских голосов да время от времени короткие визги. Куница порывался присоединиться к ним для «профессионального» допроса, но вожак только усмехнулся: «При всем безмерном уважении к твоему искусству, не думаю, что в этом случае оно нам потребуется, – но сердечно благодарю за намерение!»

Гашек повел плечами и закряхтел – видимо, с непривычки тяжеловато таскать на себе металл. Итка, наконец, расплела волосы. «Здесь две сути, – плохо проговаривая звуки, объяснила Танаис, когда делала ей эту странную прическу. – Ты есть разум, – говорила хаггедка, прикасаясь к стройным рядам кос, – и инстинкт, – и она расчесывала пальцами оставшиеся свободными локоны. – Ты есть контроль и хаос. Ты – человек и зверь».

Провожая день, Итка думала, что от зверя в каждом из них все-таки больше. Ее мать была, наверное, ровесницей женщины, чье безголовое тело осталось гнить в придорожных кустах. «Они сделали то же самое с дядькой, – подумала Итка, ощутив нарастающий, как топот бегущего человека, жестокий гнев. – И Бруно считает, что справедливо».

«А как же те люди на хуторе Гислы, которых ты бросила в выгребную яму?» – робким шепотом напомнила совесть. Итка решительно возразила этому шепоту: «Они убили хозяина. И я бросила их в хоть какую-то яму». Совесть не настаивала, но поцарапала грудь на прощание.

Кобыла под седлом равнодушно перешагнула через труп ежа. Наверное, она тоже думала что-то по этому поводу, но Итку мнение вороной не слишком-то интересовало – тем более что лошадь даже не собиралась его выражать.

По стенке повозки требовательно постучали изнутри. Тройка буланых остановилась; сидящий на козлах Немтырь обернулся, удивленно приподняв мохнатую бровь. Из повозки, хохоча во весь голос, выпрыгнул Бруно. Вслед за ним взметнулась, но тут же скрылась желтая ткань длинной юбки, и раздался звонкий шлепок.

– Милая Итка! – утирая слезу, с трудом проговорил вожак. – Ха-ха-ха! Вот это я понимаю, талант!

– Да в чем дело? – буркнула она.

Бруно, похлопав себя по животу, шумно выдохнул.

– Ты теперь госпожа Тильбе! – провозгласил он, будто на церемонии, и опять рассмеялся.

Немтырь, сохраняя все то же удивленное выражение лица, высморкался. Его выражение перекочевало и на лица остальных.

Итка настороженно протянула:

– Это как?

– Госпожа Нишка, потрясающий образчик новой аристократки, которой повезло выскочить за породистого мерина, – не смог удержаться от замечания Бруно, – без лишних условностей женила сына на Итке Ройде. Не то что гости не понадобились – не пригласили даже невесту! Ха-ха-ха! Послушай, как думаешь, тебя заменили чучелом или какой-нибудь прислугой? Хотел бы я это видеть! Ох, отлучусь ненадолго, а вы тут пока осваивайтесь, юная госпожа. Новый статус – это ведь так волнительно!

И он, все еще хохочущий, потерялся в чаще.

Итка глядела туда, где вздрагивали костлявые ветви, и ничего не видела. От напряжения заныли скулы. Она держала себя в руках, пережидая налетевший ураган мыслей. Ее укрытием стала вдовья колыбельная.

«И правда помогает», – безучастно заключила Итка, «госпожа Тильбе», решив, что подумает об этом позже. Прямо сейчас все равно ничего не сделаешь.

Вернувшись, Бруно легко вскочил на подножку повозки и махнул Немтырю.

– Трогай, дружище! Пора, пора домой!

Только где он теперь, дом Итки?

Она снова вспомнила пожар в Ольхе. Когда Гашек сказал, что память обманывала Итку, она не сразу поверила: казалось, никак иначе просто не могло быть. Кто-то – неизвестный, выходит, чужой – помог ей спастись, усадив, маленькую, в седло и отправив в замок, подальше от огня и смерти. Тогда Итка не слишком хорошо ездила верхом и все время боялась упасть с коня. Ворон сам привез ее в Кирту, зычно заржал у ворот, привлекая внимание.

Итка помнила, как Свида поднял ее на руки и вытер чумазое, все в пепле и грязи, лицо. «Что же это, – причитал старик, – как же это так, внучечка!» На помощь Гашеку сразу выслали людей, а дядька, от которого пахло чем-то ужасно кислым, осторожно, будто опасаясь, что Итка укусит, взял ее у Свиды – и вдруг, прижав к груди, зарыдал. «Вот и все! – всхлипывал Войцех. – Вот и все!»

Итка обхватила дядьку за шею и тоже заплакала: только в тот миг поняла, что бабушка не спаслась. Так, в огне и слезах, ковалась их с Войцехом друг к другу привязанность. Они никогда больше не проявляли ее столь горячо, как в тот злополучный день, самый жаркий за целое лето, – но всегда ощущали невесомой тяжестью, словно якорь, брошенный у родных берегов.

– Как они это сделали? – размышлял вслух Гашек, возвращая ее к насущному. – Ну, Тильбе.

– Не знаю. – Итка пожала плечами. – Какая разница?

– И зачем?

– Я не имею понятия, Гашек! – не сдержалась она и повысила голос. – Не терпелось Отто жениться! Все вы одинаковые, вечно чешется там, в штанах!

– Эй, парень, – свистнул позади Куница, – у Танаис есть что-то сказать.

Он подъехал к Итке справа и повел коня рядом с вороно́й. Гашек исчез из поля зрения, и злоба ушла вместе с ним. «А ведь после смерти дядьки он – единственная моя родня, – со вздохом подумала Итка. – Кроме отца».

«И еще Тильбе!» – раздался в ушах громогласный хохот вожака. Отложить на потом мысли о «новом статусе», очевидно, не получалось.

– Не болит? – вдруг отвлек ее вопросом Куница. – Ухо.

Она покачала головой: сережка теперь даже не оттягивала мочку.

– Вроде нет, – ответила Итка. – Спасибо.

Куница подбросил в воздухе массивное золотое ожерелье. Звук показался очень приятным.

– Можно купить даже две лютни, – протянул довольный юноша.

– На что тебе лютня?

– Ну, я же не родился с топором в зубах. – Куница улыбнулся так хищно, что закрадывались сомнения в истинности его слов. – Вообще-то я бронтский школяр.

– Ты учился в Бронте? – не поверила Итка. – В которой академии?

– Искусств, вестимо, – вычурно изрек жонглер. – Но я не закончил. Это было давно и неправда. А музыку страсть как люблю до сих пор.

Она попыталась представить себе Куницу с лютней в руках. Вот он, нарядно одетый, присаживается на стул на высокой ножке. Ладно сколоченная деревянная сцена глубока и уходит в тень. Зрители стараются задержать дыхание, чтобы ни один звук не помешал насладиться музыкой.

Лютнист улыбается, благодарит публику кивком, трогает тонкие струны. По резному орнаменту под ними пускаются в бегство капельки крови. Артист бросает инструмент, смотрит на руки: алые, словно измазанные в свежей краске. Задние ряды шепчутся; лютнист трет ладони о парчовую курточку, и благородная ткань некрасиво пачкается. Он смотрит прямо, и вдруг его губы растягиваются в улыбке, а изо рта показываются клыки.

Итка потерла глаза рукавом, чтобы прогнать наваждение. Куница не показал виду, что приметил ее замешательство.

– Это я придумал прикинуться артистами, – похвалился юноша. – По-моему, хорошо получилось.

– А что вы делали в Столице? – решила уточнить Итка.

– Да как и все, – хихикнул он, – готовились к выборам.

«Точно, выборы, – вспомнила Итка. – Скоро зима. А мне-то, выходит, уже шестнадцать».

Вдалеке послышался плеск воды. Куница еще больше оживился, обогнал вороную, заколотил в дверь повозки. Заблестела в ярком лунном свете круглая лысина: выглянув наружу, Бруно зевнул.

– Да-да?

– Подъезжаем, – доложил юноша. – Ну как там?

– Просто прекрасно. – Вожак щелкнул пальцем по серебристой бусине в бороде. – Мы все обсудили и даже успели чуть-чуть подремать. Представь себе, – он показал на закрепленные у повозки сундуки, – это только задаток. Приданое впятеро крупнее!

– Вот же мразь. – Куница сплюнул. – Все ее батраки, небось, и за двадцать лет столько денег не видели.

– Думаю, за двадцать лет столько не видит даже ректор столичного училища, на чье место владыка Корсах готовит младшего. В общем, все сложилось самым удачным образом. Дело за малым. А пока можно и отдохнуть.

Бруно исчез во тьме деревянного короба. Итка снова услышала, как что-то упало в воду, и пристально вгляделась туда, откуда шел звук, но облысевшие деревья цеплялись друг за друга тощими ветками, не давая ничего рассмотреть. Вдруг надрывно завыли сопровождавшие ханзу волки, и стало понятно – на прощание.

Куница привстал в стременах и вытянулся, как пес, учуявший чужака. Привлек внимание Итки жестом и указал вперед, где понемногу редели стройные ряды деревьев. И, наконец, она его увидела – дом, достойный самого владыки.

Белокаменный замок высился посреди огромного озера – то есть, конечно, не озера, а рукотворного рва. К вратам острой надвратной башни с узенькой колоколенкой вел израненный каменный мост. Водоросли и мох оплетали зеленой сетью его опоры.

Ветви торчали из черных окон, будто взывая о помощи. На ветру деревья казались живыми, но замок вымер давным-давно: лес захватил опустевшую людскую твердыню, перешагнув даже глубокий ров. Дом словно спал под сияющей луной, но мерное дыхание не вздымало его высокую грудь. Это место, подумала Итка, прекрасное и недоступное, как бледный диск, отраженный в поверхности воды. Это контроль и хаос, о которых Танаис говорила, заплетая тугие косы, – и хаос здесь победил.

Женщина что-то прошелестела; из повозки прямо в стремя буланого коня выставил ногу Саттар. Хаггедцы возглавили колонну и первыми въехали на старый мост.

Ворота, запертые уже целую вечность, непреодолимым препятствием стояли у них на пути. Спокойная вода вдруг словно закипела, как похлебка в котле Немтыря. Лошади забили копытами по белому камню, заржали, яростно вскинули гривастые головы. Вороная кобыла Итки проявила обычное безразличие, даже когда всадница раскрыла от изумления рот.

Справа от моста вздыбилась кривым горбом вода, и когда пузырь лопнул, в воздух взмыла усатая рыбина – размером едва ли не больше взрослого коня. Мутный дождь с ее заостренного хвоста окатил Саттара и Танаис с головы до пят. Причудливо изогнувшись, рыбина, как толстая утка, перелетела мост и с ужасным всплеском ушла обратно на глубину.

– Песье гузно! – отплевываясь, заорал на ворота Саттар. – Вконец там ошалел, дубень! А ну, зараза, открывай!

– С кем он говорит? – шепнула Итка совершенно счастливому Кунице.

– А сейчас увидишь, – усмехнулся он так же тихонько.

Они-то едва успели въехать на мост сразу за упряжкой, и брызгами почти их не задело.

На крики хаггедца выглянул из повозки Бруно.

– Я так понимаю, мы прибыли, – констатировал он и тоже обратился к воротам: – Дружище, нехорошо встречать товарищей подобными фокусами! Мы же к тебе не с пустыми руками!

Он вышел из повозки, дернув за собой сжавшуюся, обезумевшую от ужаса девушку. У Итки заныло в животе. «Я не могу ей помочь, – убеждала себя она. – Ничего не могу».

Завизжали истошным голосом окованные створки, зашевелились лениво, как пальцы немощной старухи. Кто-то открывал ворота, преодолевая месяцы – или годы? – застоя.

Одинокая тень распростерла руки в приветственном жесте. Она напоминала очертаниями человека, но намного крупнее, и оказалась увенчана удивительной короной из сплетенных ветвей.

– Добро пожаловать домой! – воскликнула тень обыкновенным мужским голосом. – Я уж заждался!

– Это Авни, хранитель нашего очага, – представил его новобранцам Бруно. – Помоги-ка парням разгрузиться, а мы пока тут осмотримся с твоей новой хранительницей.

Несчастная девчонка совсем ссутулилась, ожидая побоев, но вожак просто толкнул ее в спину, и оба скрылись за воротами. Итка пошла следом. Разминувшись с коронованным Авни, она поняла, что его диковатый силуэт создавало одеяние, похожее на старательную маскировку: хранитель очага с ног до головы опутал себя растениями и кусками древесной коры, под слоем которых кое-где виднелась нормальная одежда. Лицо он закрыл грубой деревянной маской, а в ее верхней прорези яркими звездочками светились безумные глаза.

«Вдруг у меня такие же?» – подумалось Итке.

Пленница ойкнула, когда Бруно пинком под зад втолкнул ее в амбар и поставил под дверь тяжелую бочку. Как только вожак ушел к остальным, а Танаис скрылась за колодцем, Итка, пригнувшись, подкралась к небольшой щели в дощатой стенке и шепнула: «Т-с-с!»

В амбаре что-то зашуршало.

– Как тебя зовут? – тихонько спросила Итка. До нее донесся приглушенный всхлип. – Я не обижу, – заверила она и на всякий случай добавила: – Честно.

– Зофка, – прошептала пленница. – Спасите, добрая госпожа! Мне домой надо! Очень сильно!

– Не кричи, – цыкнула Итка, опасливо оглядываясь. – О чем вы там говорили? В повозке.

– Он сказал, что отвезет меня домой… Я боюсь, госпожа! Он же злобный полукровка!

Выглянув из-за амбара на подозрительный шум, Итка заметила, как блеснуло в лунном свете окованное железом ведро: Танаис возвращалась. Пришлось на время оставить Зофку наедине с ее страхами.

Хаггедка сунула Итке странную мокрую траву.

– Собери, – как всегда коротко велела она. – Побольше.

– Так ведь глаз выколи, – возразила Итка.

Танаис, похоже, решила, что эти слова означают согласие.

Пока Итка собирала траву – остролистную, с приятным запахом, никогда раньше не попадавшуюся под ноги, – над головой вдруг очень кстати возник источник света. Гашек притащил факел. Итка поблагодарила кивком и продолжила скучное занятие, но вскоре остановилась, распрямившись.

– Мы должны освободить служанку, – неожиданно для самой себя решительно произнесла она. – Сегодня же.

Итка не стала оборачиваться, чтобы взглянуть Гашеку в лицо, и видела лишь пляшущую на камнях тень.

– Зачем? – немного изменившимся голосом спросил он. – Она может о нас рассказать.

Итка сдавила пучок пахучей травы, и та пустила прозрачный сок. Кому теперь есть до них дело?

– Мы людей убивали, Итка, – продолжил Гашек, и тень задрожала сильнее, запрыгала по бледной стене. – Не разбойников, а наемную стражу. Не хочу, чтобы нас за это повесили. Хотя тебе-то, госпожа Тильбе, – как-то неприятно произнес он, – верно, бояться нечего.

– Они сами выбрали такую работу, – огрызнулась Итка. – А Зофка здесь ни при чем.

– Достаточно, – раздался вдруг позади голос Танаис.

Итка вздрогнула и даже отскочила в сторону. Хаггедка протянула руку, чтобы забрать тра́вы, и в беспокойном свете факела казалось, что она улыбается недоброй улыбкой. «Она слышала, – лихорадочно думала Итка, – она догадалась».

Но Танаис просто ушла, ничего никому не сказав.

Мужчины распрягали повозку, сгружали сундуки во внутреннем дворе. Подобраться к амбару незаметно не получилось бы никак. Итка мысленно попросила у Зофки прощения за эту заминку.

Зато теперь нашлось время – и удобный фонарь, – чтобы внимательно изучить замок. В одной из комнат Итка обнаружила целую постройку из разных сундуков – не обязательно в них заглядывать, чтобы понять, что внутри серебро. «Они даже не запирают дверь, – заметила про себя Итка, – словно вообще ничего не боятся».

Впрочем, ханза действительно не ведала страха: покончив с добычей и празднуя «счастливый исход» дела, они зашумели на всю округу.

– Тебя-то мне и надо! – напугал Итку бесшумно подошедший вожак. – Да, немало добра мы скопили. – Он с гордостью оглядел сундуки. – На, выпей и пойдем, все уже отдыхают в большом зале.

– Все пьяны? – Итка нахмурилась, принимая из рук Бруно отвар, в котором учуяла запах той странной травы. – А кто стережет замок?

– Хранительница очага, конечно, – усмехнулся вожак. Его немного пошатывало. – Строго говоря, остерегаться тут некого. Я ведь рассказывал тебе о замке, где началось крестьянское восстание? Ох, столько светских бесед, всего и не упомнишь! – Он постучал кулаком по мшистой стене. – Вот в этом самом месте и родились проклятые суеверия! Но мы, милая, умеем подчинять себе разные враждебные сущности, поэтому обосновались здесь. А до ближайших соседей – как до столичной горы. До сих пор, темные дураки, боятся.

Они вместе выпили по кружке горячего отвара – Итка только теперь почувствовала, как сильно ее мучила жажда, – и направились в большой зал. Бруно напевал под нос батрацкую песню. Шум праздничного пира нарастал. На голову время от времени что-то капало, противно утекая за воротник.

Свида навел бы здесь порядок.

Они прошли вдоль разрисованной длинной стены: краска сильно облупилась, но Итка узнала изображенный сюжет – легенду о Первенцах. Очень давно старая служанка Гавра рассказывала сказку о гневе Матушки, и в этих персонажах Итка узнавала бабку и дядьку. У края стены неизвестный художник изобразил сцену, в которой Солнышку даруют прощение. Итке стало ужасно горько, что это всего лишь фреска.

Бруно жестом пригласил войти в распахнутые двери. В зале оказалось светло, как днем – зажгли камин и несколько жаровен. Итка не сразу узнала в глупо улыбающемся человеке с одутловатым морщинистым лицом того самого Авни, что встретил их у ворот. Он чем-то напоминал Драгаша Гроцку – может быть, очевидным пристрастием к выпивке.

Хранитель, делая размашистые жесты, разглагольствовал. Слушал его рассеянный, пьяный Гашек. Танаис и Саттар, полулежа на звериных шкурах, оживленно беседовали на родном наречии. Итка споткнулась о рыжего кота, настолько смелого, что он зашипел на нее, вместо того чтобы убежать.

Она шикнула в ответ и услышала смех Немтыря. Обернувшись, столкнулась с ним лицом к лицу. Он открыл беззубый рот, высунул тонкий раздвоенный язык. Итка отшатнулась.

– Что-то ты рановато, – еще пуще расхохотался Немтырь. У него выпали волосы и отросла борода с серебристой бусиной. – Правильно сказала Эноля: немочь!

Итка указала пальцем на маленькое украшение. «Зачем нужна эта бусина?» – хотела спросить она и не могла, но Бруно понял ее без слов.

– В твою честь, дорогая Итка, – ласково произнес он. – Помнишь, я подарил тебе бусы в утешение, когда ты скинула наше первое дитя? Как же мы были молоды! Такой я запомнил тебя, такой ты приходила ко мне во снах. Ты хотела, чтобы я отомстил за твою страшную смерть, и я это сделал, моя милая Итка! За время нашей разлуки подлая сука разродилась щенками, но это пустяк. Скоро я себе все верну. Без тебя ничего бы не вышло.

Он приобнял ее за плечи и поцеловал – влажно и очень неловко. Его лицо расплывалось бельмом, пахло сыростью и кислой испариной. Он вдруг оставил Итку, отпрянул – и почему-то оказался Куницей.

– Учиться еще и учиться, – хихикнул он и потянул ее за собой.

Она с трудом сосредоточила взгляд на бледных пятнах, плавно движущихся у Куницы за плечом. Только это не пятна, поняла Итка, а обнаженные люди.

Танаис распустила темные волосы, длинные и блестящие, как ухоженная конская грива; Бруно целовал изящную шею и грудь, изрезанную паутиной шрамов. Сильное тело Саттара блестело от пота и вина, которое тонкой струйкой лила из кувшина хаггедка. Итка засмотрелась, совсем не стыдясь, – это все казалось таким прекрасным и настоящим.

Любовь – морозный пар изо рта, говорила бабушка Берта. Всегда зависит от внешних обстоятельств и неизбежно растворяется в пустоте. Итка перевела взгляд на горящие угли жаровен, пульсирующие, как вены под кожей, и подумала, что бабушка ничего не понимала в любви.

Куница изломанными путями увел ее из душного зала. Бывшая жилая комната напомнила кабинет Гельмута – правда, здесь не оказалось несуразно огромной кровати. Вместо нее Итка упала на обычную лежанку: вся кровь будто прилила к сердцу, и ноги стали мягкими, как солома. Куница достал откуда-то волчий плащ с капюшоном и велел:

– Накинь. Тут бывает прохладно.

Итка укуталась и поняла, что дрожит совсем не от холода. Странный привкус во рту и пыльный воздух мешали вдохнуть полной грудью. Итка прислонилась к стене и попыталась справиться с головокружением, глядя в одну точку. Краем глаза заметила, как рядом с ней усаживается Куница.

– Хорошо жахнуло, – одобрительно заворчал юноша. – Знают свое дело наши хаггедцы.

– Почему они не носят шапки? – не отрывая взгляда от противоположной стены, с трудом выговорила Итка.

– Чтоб ты спросила, – икнул Куница, но потом задумался. – Шапки – синие такие оладьи, что ли? Точно! Не говори о них с громилой. Это будет то же, что кинуть улей в муравейник: глупо, обидно и больно.

– Почему?.. – начала она, но не справилась с подошедшей к горлу отрыжкой.

Куница чувствовал себя намного лучше и ужасно этим раздражал.

– Ну, там у них нелады. Синяки-Иголки – это, что называется, оппозиция. Спроси лучше Бруно, он разбирается.

«А зачем улей бросать в муравейник?» – почесав нос, подумала Итка. Представила себе результат этого действия и запоздало рассмеялась. Моргнула. Открыв глаза, поняла, что светлое овальное пятно, которое она видит, – это лицо Куницы.

– Надо же, – усмехнулся он, – как тебя плющит. Ну, поспи, а я печку пойду затоплю. Холод тут собачий.

Она хотела ответить, открыла рот, а потом запрокинула голову и провалилась в темноту.

Итка очнулась оттого, что дышать стало трудно. Дернувшись, осознала: она завернута в ткань, как мертвец, а правое плечо упирается в чужое холодное тело. Итка боялась поворачивать голову, но плотный саван мешал сделать вдох, и пришлось взглянуть на своего соседа.

Огромными распахнутыми глазами неопределенного цвета на нее смотрела молодая женщина. Итка попыталась отодвинуться и случайно коснулась длинной окровавленной рубашки. Женщина не дышала вовсе.

– Оставь его, – странным голосом протянула она. – Прошу тебя, не надо мести. Останови кровь… Так больно…

Итка в ужасе оттолкнула ее от себя, хотела разорвать саван, наконец, задышать. Выпученные глаза женщины растаяли, как коровье масло, и обнажили пустые глазницы. Обтягивающая череп кожа высохла, сошла хлопьями. Итка закричала и очнулась по-настоящему.

– Ты чего? – спрашивал Куница, осторожно ее расталкивая. – Ты меня слышишь, Итка?

Она слышала. Зажмурившись, спрятала лицо у него на груди.

Жуткое видение растворилось в тепле. Пощекотал кожу волчий мех плаща. Дрожь унялась. Куница запустил пальцы в спутанные волосы Итки. Она подняла голову и коротко коснулась губами его губ.

– Скромно, – хохотнул Куница и поцеловал ее как следует. – Не бойся. Все будет хорошо.

Какие простые слова – и как сильно Итка нуждалась в том, чтобы кто-нибудь их произнес.

Позже она осознавала себя лишь яркими вспышками; все остальное время телом владели чувства – хищные, безрассудные, обостренные. «Я ничего не понимаю в любви», – думала Итка в те редкие моменты, когда могла думать. Забывшись до рассвета, не видела снов.

Ее разбудил ласково-колючий холодок по коже. Итка открыла глаза: печка остыла. Куница натягивал рубаху. Просунув голову в воротник, заметил, что Итка проснулась, и сказал без улыбки:

– Давай скорее. Неладно что-то.

Со двора доносился шум: ругань на хаггедском и лошадиное ржание. Одевшись, Итка с Куницей выскочили на улицу и едва не попали под горячую руку Саттара.

– Я же, драть его кобылой, говорил! – орал он, захлопывая дверь амбара.

Оттуда тянулась вереница кровавых следов. Итка осторожно заглянула внутрь: на соломенной лежанке, раскинув руки, словно для объятий, лежал окровавленный труп хранителя Авни.

– Угомонись, – мрачно буркнул Бруно. – Мы ее найдем.

Больно кольнуло в груди, едва не вырвалось: «Зофка! Я совсем о тебе не подумала». Итка снова ощутила грызливую злость: позволила себя напоить, одурманить, собственными руками собрала ту дурацкую траву. Сидящий на стенке колодца Гашек осматривал всех совершенно пустым взглядом. Обычно это означало, что он напряженно думает.

Немтырь вошел в амбар с отрезом ткани в руках. Итка вздрогнула, вспомнив ночное видение.

Танаис, стоявшая лицом к распахнутым воротам, развернулась и быстро-быстро зашипела что-то на хаггедском наречии. Куница тронул Итку за плечо.

– Сейчас увидишь, что такое улей в муравейнике, – шепнул он и побежал к коновязи.

Итка безотчетно последовала за ним. В мгновение ока все, кроме Немтыря, оказались верхом и при оружии. Бруно оглянулся, нашел глазами Итку и Гашека и хотел что-то сказать, но лишь покачал головой, тронул пятками бока буланого и первым выскочил на мост.

Ханза бросилась через лес, в погоню.

Ветер свистел в ушах, трепал распущенные волосы. Когда в изрезанном голыми ветками утреннем свете замелькало грязно-желтое платье, Итка придержала кобылу, чтобы не вылететь из седла.

Бедная Зофка бежала, не оглядываясь, и цеплялась за коряги испачканной в крови юбкой. «Что он с тобой сделал, – чувствуя, как шевелятся волосы, подумала Итка. – Что мы с тобой сделали…»

– Стойте! – закричала она опередившим ее всадникам. – Подождите! Не надо!

Итка проехала несколько шагов, и солнце вдруг засветило прямо в глаза. Она прикрыла лицо ладонью и крепче схватила поводья. Вороная кобыла сама, без понуканий, решила немного подвинуться вправо. Там, откуда она ушла, тут же вошло в землю короткое копье.

Итка услышала недобрый смех Куницы и без раздумий помчалась вперед.

На широкой поляне в грязи умирала, раненная дротиком в шею, Красавица. Вокруг нее сошлись в неистовой схватке звери и люди; Итка заметила несколько синих шапок, заткнутых за пояса. Злые, поджарые охотничьи псы защищали от ханзы незнакомцев.

За дубовым стволом спряталась выбившаяся из сил Зофка. Итка пригнулась к шее вороной, уклоняясь от летящего копья.

Против ханзы дрались и женщины, воительницы-иш’тарзы. Одна из них снова прицелилась, чтобы бросить дротик. С дерева на нее прыгнул мелкий зверек, впился в щеку острыми зубами.

«Куница, – угадала Итка. – Спасибо».

Она нашла взглядом Гашека, которого отрезали от остальных два грозных «синяка», и потянулась за луком и стрелами. Итка решила последовать примеру товарищей и оставить лошадь, чтобы не испытывать удачу с колдовскими собаками. Без всадницы вороная тут же сообразила ускакать прочь.

Гашек неуклюже ткнул перед собой копьем и чуть не лишился руки. Высунувшись из укрытия в зарослях, Итка сделала первый выстрел, и на этот раз Гашек справился. Второй «синяк» обернулся и получил стрелу в основание шеи. Врагов осталось по одному на каждого в ханзе – и еще охотничья псина. «Ну, давайте, – разгорячившись, думала Итка. – У меня для вас полный колчан».

Одна из воительниц яростно зашипела по-хаггедски – Танаис ничего не ответила, а Саттар показал неприличный жест. Затем незнакомая женщина взглянула на Итку. От этого взгляда защекотало спину.

Положив стрелу на тетиву, Итка ждала – сама не зная, чего. Агрессивно рявкнула у ног хаггедки гончая. Итка решилась, выстрелила и ощутила вкус крови во рту. Воительница упала навзничь. Собака прижала острые уши. Забилось быстрее сердце. Потерявший шапку в бою «синяк» издал возглас удивления, который тут же утонул в отчаянном вопле: гончая вцепилась хаггедцу в воротник.

Куница глухо охнул и опустил занесенный для броска топор: в остром плече выросла стрела. Итка даже не поняла, когда последняя иш’тарза успела выстрелить, но сделать это еще раз ей не удалось – Танаис оказалась ловчее.

Остался один «синяк», чью смерть Итка уже не увидела: позабыв о собаке, которую тоже зарезали, осматривала рану Куницы. Обхватила стрелу за древко, но убрала руки, услышав над ухом рев Саттара:

– Не тронь, дура!

Он грубо отпихнул Итку, и она заметила, как от Бруно пятится перепуганная, заплаканная Зофка. В руке у нее блеснул металл. Прежде чем Итка успела вскрикнуть, отчаявшаяся служанка ударила себя кинжалом в живот. Упав в грязь, Зофка из последних сил продолжала ползти прочь, пока Бруно все не прекратил.

Второй раз Итка видела кровь на его мече, второй раз ощущала ее на своих руках. Теперь эта кровь принадлежала Кунице; Саттар, одним движением протолкнув стрелу насквозь, обломал концы и вытащил остаток древка. Куница взвыл сквозь сжатые зубы и провалился в забытье.

Хаггедец подозвал коня и усадил юношу в седло перед собой. Гашек стоял на коленях над мертвой Красавицей. Итка забыла, что должна чувствовать холод.

– Они шли за тобой, – услышала она голос Бруно, глухой, как будто из бочки. – Но ты опередила их совершенно поразительным образом. Будь готова, госпожа Тильбе: свадьба, на которой ты не присутствовала, взбесит очень важных людей, когда они об этом услышат. Лучше держись поближе – ханза тебя защитит.

Итка посмотрела на бледное тело Зофки. Потом – на Гашека, который забрался верхом на буланого коня Танаис и поправил на плечах неудобную кольчугу. «Кто защитит меня от ханзы?» – отстраненно подумала Итка. Давным-давно потеряв все самое дорогое, она только теперь ощутила себя одинокой.