Когда Гашека разбудили, он уже думал, что больше никогда не проснется – настолько пугающе живыми казались образы в его голове. Во сне он в очередной раз очутился в хуторской избе, в тесном уголке, который отвела раненому хозяйка. Напротив сидела, распустив черные волосы, Лета; по лицу ее расползся огромный синяк. Она навзрыд плакала и пыталась стереть его, как обычную грязь, водой и слезами.

Гашек сказал: «Прости. Я не мог взять тебя с собой». Лета перестала плакать, заглянула ему в глаза и широко улыбнулась: «Ну что ты, милый мой Гашек! Теперь я всегда с тобой». Зрачки ее вытянулись в тонкую линию, а улыбка превратилась в оскал.

Когда хаггедец грубым пинком растолкал Гашека, он тихо радовался, что забудет этот сон к вечеру.

На подстилке из Якубова плаща еще сопела Итка. Гашек едва коснулся ее плеча, как она подскочила, хватая ртом воздух: тоже что-то привиделось.

– Это место такое, – с ухмылкой сказал сидящий на корточках у берега Куница, вытирая рукавом только что умытое лицо. – Говорят, в этом пруду когда-то целая семья утонула.

– Там же воды по колено, – критически заметил Гашек.

Куница не растерялся:

– Ну, значит, это была карликовая семья.

Юноша хихикнул над собственной шуткой, прибил на шее комара и пошел к лошадям, многозначительно кивнув Итке. Она еще не отошла от сна и вряд ли заметила, а вот Гашек явственно ощутил, как царапает изнутри досада. Он послал в спину Кунице неприязненный взгляд – на большее пока не хватало решимости и, пожалуй, достаточно веских причин. Случись что из ряда вон выходящее, Итка об этом сказала бы.

– Не помнишь, где мои обереги? – проморгавшись, спросила она.

Гашек задумчиво почесал бороду.

– Вроде бы ты перекладывала их в седельную сумку Вечерницы. В ту, которая поменьше. А что?

– Да, теперь и я вспомнила. Спасибо. Ничего, просто дурной сон.

– Покажи, – вдруг прошелестела Танаис.

Итка притворилась, что не понимает, и хаггедка жестом пояснила: амулеты.

Они обе ушли вслед за Куницей, перебрасываясь короткими фразами. Гашек припомнил разговор с Танаис у костра и ее страшный шрам, прикрытый темными волосами. Тогда она сказала, что это как драгоценность – ее нужно выставлять напоказ только в особых случаях. Ощущение, будто этот день станет особым, витало в воздухе.

«Не к добру все это, – мысленно повторял Гашек, – ох и не к добру».

Саттар показался в его поле зрения с только что выструганными копьями. Беспокойство Гашека лишь усилилось.

Когда ханза наконец оседлала коней и отправилась в путь по утоптанной лесной тропе, Бруно впервые более-менее четко обозначил цель.

– У нас, друзья и союзники, – на месте развернув буланого, сообщил он, поочередно вглядываясь в лица Итки и Гашека, – крайне ответственное задание. Преодолев этот лес, мы пересечемся с группой вооруженных людей: они сопровождают некую особу, совершившую тяжкие преступления. Пострадавшие щедро вознаградят нас за поимку особы и препровождение ее в условленное место. Будьте уверены, что это никоим образом не противоречит нашим с вами договоренностям, – успокоил он «новобранцев». – Успех на пару шагов приблизит нас к Марко Ройде. Если коротко, нам по пути. Надеюсь, вы не станете возражать против участия в этом деле, а также получения доли награды.

– Награды? – переспросил Гашек. – Серебра?

– Я предлагаю вам нечто более ценное, чем монеты, – покачав головой, сказал Бруно. – Но осознать эту ценность вы сможете не сразу. Серебро, конечно, предлагаю тоже. Впридачу.

– Мы согласны, – ответила за двоих Итка, прежде чем Гашек сообразил, что сопровождающих «некую особу» вооруженных людей придется, вероятно, устранить.

Он вдруг понял, что не может представить, как это – взять и убить человека. Итка убивала, но Гашеку не пришло бы в голову ее об этом расспрашивать. К тому же, Бруно не объяснил, что именно натворила «некая особа». «Тяжкие» преступления – это какие? В чем измеряется их вес?

Гашек не выразил ни одной из этих мыслей словами, но Итка все поняла по его лицу – и пожала плечами, мол, извини, так надо. Это немного задело, хотя он никогда не мог злиться на нее слишком долго. Однако Бруно не хватило ответа одной лишь Итки.

– А ты, братец? – обратился главарь к Гашеку. – Пойдешь с нами на дело?

И почесал блестящую лысину. Гашек вздохнул.

– Пойду, – ответил он вполголоса, не до конца уверенный в том, что сказал. На всякий случай повторил: – Пойду.

Бруно удовлетворенно шлепнул себя по затылку.

– Тогда вперед! – призвал он товарищей и взмахнул рукой. – Рысцой!

Все подстегнули коней. Буланый главаря вышел на корпус вперед остальных и опустил голову в знак особого усердия. «Бруно счастлив, – с удивлением обнаружил Гашек, – будто ждал этого всю жизнь». И без того обыкновенно доброжелательный мужчина всю дорогу шутил и рассказывал байки, многие из которых Гашек уже слышал, но Итка так искренне над ними смеялась, что он не стал об этом говорить. Танаис и Куница упражнялись в хаггедском, Саттар угрюмо ковырял грязь из-под ногтей. Колонна замедлилась, когда в просвете между стволами деревьев стала мелькать прогалина.

– Бруно, – вдруг протянула Итка, – я никак не могу понять, почему в Берстони нельзя громко говорить о колдунах. Отчего у нас не так, как в Хаггеде?

Он заохал, предвкушая возможность обсудить волнующий вопрос.

– Милая Итка, – ласково обратился Бруно, подведя коня ближе к Вечернице, – тебя учили отечественной истории?

– Очень давно, – немного смутившись, ответила она. – Бабушка рассказывала мне кое-что на ночь вместо сказок.

– Твоя бабушка? – Бруно поднял брови. – Берта Ольшанская? Воистину, Марко Ройда не заслуживал такой тещи. Что ж, выходит, мне выпала честь продолжить дело твоей прекрасной родственницы. Постараюсь не подвести. – Он прочистил горло. – Лет эдак четыреста назад внеочередной сейм наших благородных господ принял один из немногих здравых законов за всю историю Вольдемаровой книги. Этот сейм постановил, что земледелец более не будет привязан намертво к той земле, которую обрабатывает, и, как следствие, ее владельцу. Проще говоря, именно тогда современные нам батраки стали теми, кем они являются, – наемными работными людьми. Кроме того, благодаря этому закону родители, скажем, Куницы, хотя и не аристократы, имели возможность отдать сына на обучение в академию.

– Свида тоже был из батраков, – вставил Гашек, – и учился в Бронте, но его прогнали.

– В таком случае у них с Куницей больше общего, чем мы думали, – усмехнулся Бруно. – Но вернемся к нашим господам. Тогда, четыре столетия назад, они сорвались с насиженных мест и помчались в столицу не от большого рвения, а от ужаса. Они, избалованные вошедшей в привычку вседозволенностью, испугались вил и факелов, которые выросли под окнами их высоких башен, ощетинились тысячами кольев и жаждали насадить их головы на острия. И этот животный страх сделал свое дело: требования восставших были удовлетворены. Здесь мы, дорогие дети, подходим к вопросу о том, почему развитие предпочтительнее переворота: в первом случае не нужно искать виноватых.

В небе закричал на птичьем языке ягнятник. Танаис с закрытыми глазами напевала себе под нос. Гашеку стало любопытно, что она сейчас видит: может, с высоты полета ягнятника вся их ханза похожа на стайку мышей?

– Когда первая кровавая волна улеглась, – продолжал главарь, – поползли слухи, будто восстание началось на востоке страны – в замке, хозяина которого загрызли собственные гончие. Потом нашлись свидетели, которые клялись, что лидеров повстанцев сопровождали дикие звери, раздиравшие неугодных господ на куски. Так постепенно праведный гнев уставших от произвола людей превратился в спланированную атаку коварных, жадных до власти колдунов. И если ранее наши умения считались даром щедрой Матушки, с тех пор они превратились в клеймо подстрекателя. Со временем конкретику припорошило пеплом чумных костров и других напастей, но общий посыл остался прежним. Тогда всем оказалось удобно считать виновниками «злых колдунов»: и зарвавшимся господам, и излишне жестоким крестьянам, не особенно жаждавшим отвечать за то, что они успели натворить. Повесив несколько сотен человек, все успокоились и стали жить дальше. А мы до сей поры имеем, что имеем – полузаконное существование в тени и забвении.

– Бабушка упоминала о сейме, в который однажды приняли Ройд, – сказала жадно слушавшая его Итка. – Мол, они выскочки, обогатившиеся на военных трофеях, и вообще не настоящие господа, как Ольшанские. Это было тогда? В то самое время, когда случилось восстание?

Бруно потер кончиками пальцев бусину в окладистой бороде.

– Все же несколько позже, – ответил он. – Но ты верно уловила суть. Вскоре после тех событий перечень знатных фамилий Берстони существенно расширился за счет состоятельных и предприимчивых людей из низов, скупивших растерзанные бунтовщиками земли. Не могу сказать, откуда именно взялись Ройды, но, думаю, это крайне любопытная история. Разбавлять кровь порой весьма полезно, о чем, к сожалению, нынче уже позабыли.

Эти последние слова главарь произнес так резко, что новый вопрос застыл у Итки на губах. «Откуда тебе все это известно?» – хотел бы знать Гашек, но промолчал.

– К тебе у меня тоже насущный разговор, – перевел тему Бруно, обращаясь уже к Гашеку. – При живом Гельмуте тебя учили обращаться с мечом?

– Нет, – осторожно ответил он, – но я же был просто кон…

– Стрелять из лука?

– Давали попробовать пару раз, – кивая, вспомнил Гашек. – В детстве.

– Как ты вообще выжил за пределами Кирты?

Он искренне не знал, что на это ответить: как-то так, сяк да местами благодаря Итке.

– Наверное, Свида был прав: я везучий господский ублюдок.

Бруно даже перекосило.

– Будь так добр, никогда больше не заикайся при мне о везучести господских ублюдков.

У Гашека закрались некоторые подозрения, но выражение лица собеседника убедило придержать их пока при себе. Танаис что-то сказала по-хаггедски; Бруно, чуть натянув поводья, ответил очень развернуто. Воительница, подумав, кивнула.

– Здесь, – велела она ханзе, подняв руку. – Стоим здесь.

Они собирались оставить лошадей прямо в чаще, не боясь хищников или – вдруг – воров. Гашек догадывался, что для колдунов это в порядке вещей, но не мог избавиться от зудящего беспокойства: он сам не имел возможности быстренько справиться, как там его кобылка – если, конечно, верно представлял себе, как это у них происходит. Бруно попросил у Итки один из ее самодельных оберегов и завязал узелок вокруг древка копья. Протянул его Гашеку.

– Пригодится, – сказал главарь, и в глазах его заплясало бледное пламя. – Думаю, указания не требуются, раз ты справился даже с лопатой. Главное, воюй в нужную сторону, а остальное сделают инстинкты.

– За что мы воюем? – спросил Гашек, примеряясь к весу копья. – И с кем?

– Разумеется, за светлое будущее, – с широким жестом ответил Бруно, – мы сражаемся с темным прошлым.

Гашек вспомнил ту единственную долгую беседу с отцом, когда Гельмут сказал, что людям свойственно называть белое черным, и подумал: «Знать бы еще, что он имел в виду».

– А это разве работает? – Гашек показал на шнурок со звериными лапками. – Ну, обереги.

– Нет, конечно, что за чушь, – посмеялся через плечо главарь. – Просто красивая вещица.

Танаис распустила темные волосы, разделила по линии шрама и заплела с одной стороны в несколько тонких кос от виска к затылку. Поманила Итку пальцем.

– Так нужно, – объяснила женщина, делая ей ту же прическу. – Если идешь драться.

Куница затачивал лезвия топоров, искоса поглядывая на Итку. Саттар говорил с Бруно, показывая в сторону пролеска, открывающего путь к изогнутому тракту. Немтырь, чавкая, жевал гриб. Заметив Гашека, предложил угоститься, но он предпочел воздержаться. Беззубый пожал плечами. Выплюнул горький кусочек. И вдруг, закинув голову, завыл по-волчьи, пробирая до костей истинным подобием звериного голоса.

И спустя несколько ударов сердца лес ответил – их настоящими голосами.

Гашек обернулся на шелест и перехватил поудобнее древко копья. Желтоглазая волчица глядела на человека спокойно, но Бруно оказался прав насчет чутья: готовность защищаться окрепла внутри вместе с осознанием опасности. Однако волки редко бродят поодиночке, и эта хищница исключением не стала. Тут и там среди деревьев Гашек замечал движение. Свело челюсти, зашумело в ушах.

– Это мы, – успокоила Итка. – Мы будем сражаться вместе.

Поблескивала на полуденном солнце ее круглая золотая серьга.

Гашека окружили шесть взрослых волков. Он узнал вожака по пляшущему в зрачках бледно-зеленому пламени. Страх сгорел в этом странном огне, жгучем и холодном, как зимний мороз. Их сила – за его спиной, как огромные крылья. «Ты с нами, братец?» – вспомнил Гашек вопрос главаря и понял, что ответ может быть только один.

С неба им улыбалось кровавое солнце. Все, кроме Бруно и Гашека, положили у ног по набитому колчану и короткому луку. В затылок дышали, высунув розовые языки, озлобленные, голодные волки.

На дороге мелькнуло движение. Гашек растерялся, увидев, как ханза безо всякой команды одновременно кладет стрелы на тетиву. Итка шумно выдохнула, прицеливаясь; подмигнула в ее левом ухе серьга. Он перевел мечущийся взгляд на тракт.

Тропа причудливо изгибалась, обнимая холм. Несколько вооруженных всадников сопровождали тяжелую закрытую повозку. На почтительном расстоянии перед ними держались двое передовых на дорогих лошадях, замыкала колонну троица снаряженных охранников.

Гашек моргнул, и тихонько свистнули стрелы.

Разведчиков убили сразу, а по одному человеку из хвоста кто-то промахнулся – Саттар, судя по раздавшейся страшной брани. Выживший ударил коня пятками и что-то закричал людям у повозки. Вокруг нее выросла стена щитов. Занервничали заводные лошади. Гашек понял, что сейчас случится, и кольнуло под ребром от досады: жаль, до чего же жаль этих прекрасных коней!

Бесшумно, словно вовсе не касаясь земли, сорвались вниз с холма волки.

Всех коней будто разом ужалили оводы. Те, что без седока, разбежались сразу; запряженная тройка сходила с ума, рыла копытами влажную почву. Тесный строй охраны нарушился, ханза сделала еще выстрел; раненые не удержались в седлах. Кровь расцветила белые конские шеи. Неразборчиво рявкнул на своих главный всадник; порубили мечами двух колдовских волков.

Следующим залпом ханза добила раненых. Немтырь зарычал, когда командир послал пару людей на вершину холма. Гашек вцепился в копье, как утопающий, но уже у подножия одна из лошадей пала от стрелы, а вторую вместе с наездником разорвала стая.

Выжившие сгрудились у повозки, как щенки у материнской груди, и это жалкое впечатление не могли сгладить мечи и доспехи. Волки окружили охрану, приводя в неистовство лошадей, и еще один всадник выпал из седла. Он успел зарезать вцепившегося ему в глотку зверя. Саттар снова выругался.

Бруно выпрямился в полный рост.

– Вы двое, за мной, – приказал он, и Гашек не сразу осознал, что обратились в том числе к нему.

Куница толкнул кулаком в спину, и пришлось сдвинуться с места, чтобы не упасть. Потом – вслед за Бруно, вниз с холма, пока из-за спины, как яд из жала, летели стрелы.

Предводитель колонны, раненный в левую руку, бросил поводья и спрыгнул на землю, обнажая меч. Порезав морду одному из волков, пошел ханзе навстречу. Споткнувшись о корень, вдруг ускорился, побежал. Хихикнув, Куница бросил топор прямо человеку в лицо.

Гашек впервые так близко увидел, как дух покидает тело – верно, можно поймать его, протянув руку. Бруно сделал знак лучникам, чтобы спускались с холма.

Прикрываясь щитом, последний выживший стражник забрался на крышу повозки. К нему, медленно переставляя окровавленные лапы, по куче конских трупов подбирался вожак. Охранник, пятясь, выронил щит, спустился на закрепленные у повозки сундуки, а затем спрыгнул в дорожную грязь. С каждым шагом он приближался к Гашеку, который вдруг понял, что все это похоже на партию в «осла и батрака»: чья карта первой будет бита?

Человек развернулся к нему лицом – открытый. Замахнулся блестящим мечом. Сделал шаг. И Гашек ответил выпадом, выставив вперед острие копья.

Опустился блестящий меч. Копье потянуло вниз вместе с обмякшим телом. Гашек выронил оружие. Закончилась короткая партия. «Батрак» победил «осла».

Заскулил волк с разрубленной мордой. Танаис подошла к нему, чтобы осмотреть рану. Бруно, оттолкнув ногой одно из изуродованных тел, с силой распахнул дверь высокой повозки. Оттуда донесся женский визг.

– Вылезайте! – рявкнул Саттар. – Побыстрее, тить!

Одну за другой они с Бруно выволокли трех дорого одетых женщин, в которых Гашек, несмотря на их наряды, признал всего лишь служанок обеспеченной семьи.

В темноте внутри повозки блеснул тонкий, изящный кинжал. Хотя его острие глядело прямо в глаз Бруно, тот не выказал страха или сомнения. Сделав пару шагов назад, главарь позволил владелице кинжала самостоятельно выйти наружу.

Гашек оторопел. Он давно уже не видел таких красивых женщин – а таких богатых, пожалуй, никогда.

– Мы сдаемся, – недрогнувшим голосом произнесла госпожа и бросила клинок в сторону. – Я готова обсудить ваши требования.

Бруно исполнил неглубокий поклон.

– Отдаю честь твоей отваге, сестрица! Ко всеобщему сожалению, время переговоров ушло безвозвратно.

На бледном лице госпожи в мгновение ока сменилось три выражения: гнева, изумления, ужаса.

– Бруно? – выдохнула она и прижала руку к шее. – Как ты… Я… Прошу тебя, – падая на колени, просила госпожа, – умоляю отцовским курганом, счастьем детей моих заклинаю, не надо!

Главарь осмотрелся по сторонам, ни на чем не задерживая горящий взгляд. Вдруг сделал резкое движение; Немтырь и Куница подошли ближе. Они взяли женщину за руки и надавили на плечи. С протяжным стоном упала в обморок одна из служанок.

– Итка! – ласково позвал Бруно, сделав особое ударение на ее имени, и дрожащая госпожа обмочилась. – Будь добра, милая, дай-ка мне птицу.

Гашек сперва не понял, о чем это речь, но вскоре услышал над головой высокий, прерывистый крик сокола. Итка качнулась на месте, когда взмахнули рядом сильные крылья. Танаис придержала ее за локоть и сказала что-то на языке осенних листьев. Сокол сел на вытянутую руку Бруно и коротко вскрикнул, готовый служить.

– Твоими стараниями, – произнес главарь, смакуя каждое слово, – я лишился имени. Ты назначила награду не за «братца Бруно», а за «сааргетского ублюдка». Зря доверилась тем, кто принес полусгнившую голову. Это мой тебе последний урок.

От истошного вопля женщины и звука, с которым сокол клевал ей глаза, Гашека вырвало. Отплевываясь, он успел заметить, как Бруно вынимает из ножен меч. Вдруг крик оборвался на низкой ноте, и послышался будто бы тихий вздох.

Танаис завела колыбельный напев. Итка, отвернувшись, закрыла ладонью рот. Две служанки, оттолкнув увлекшегося происходящим Саттара, бросились бежать в лес. Одну уже через двадцать шагов настигло копье хаггедца, другую – Куницын топор.

– Что ж, этой будет достаточно. – Бруно вытер меч о длинную юбку девушки, которая упала без чувств. – Теперь, как я обещал, награда.

Он велел Кунице сбить замок с верхнего сундука. Подняв тяжелую крышку, жонглер расхохотался.

– Вот это я понимаю! – воскликнул он, подбрасывая, будто обычные яблоки, сверкающие золотом увесистые драгоценности. Захватив целую горсть, Куница с торжествующим видом подошел к Гашеку и нахлобучил ему на голову обруч. – Славься, великий владыка! Куплю себе гребаную бронтскую лютню!

Гашек не мог пошевелиться, опешивший. Странным грузом ощущалась тяжесть золота на голове. Гашек увидел перед собой, как за мутным стеклом, лицо Танаис, почувствовал на щеках ее влажные от крови ладони. Хаггедка подарила ему глубокий, почти страстный поцелуй.

– Смерть с тобой, – змеей прошипела она, – вместе с жизнью.

Танаис вновь растворилась в полупрозрачной дымке, и Гашек понял, что смотрит в пустые глазницы отрубленной головы. Черты исказились, губы расплылись в зверином оскале, растрепались волосы – черные, как у Леты.

– Ну же, братец, приди в себя, – окликнул главарь, и Гашек, скосив глаза, убедился, что отрубленная голова все еще принадлежит незнакомой женщине. – Доверю тебе запрячь наших лошадок в эту дивную повозку. И дай-ка это сюда, – усмехнулся Бруно, снимая с его головы золотой обруч. – Мы с тобой не того поля ягоды.

Гашек прикоснулся к щеке и измазал пальцы в темной крови. В небе вскрикнул на прощание сокол.

Дикие волки обгладывали обезглавленный труп.