Судя по жестоким осенним заморозкам, зима в этом году собиралась прийти пораньше. Итка с нежностью вспомнила хуторянку Гислу: благодаря доброй женщине, которая поделилась чистой рубахой из плотного льна и приделала к жилетке шерстяную подкладку, холод не так больно кусал по вечерам.

В пути они столовались и ночевали в придорожных корчмах: денег на все это вполне хватало. Изредка перебрасывались парой фраз, погруженные в размышления. Гашек, наверное, думал о матери, а Итка пыталась понять, с чего бы Нишке Тильбе желать ей зла, если, конечно, она истолковала верно слова старого колдуна.

Снова вспомнился прыщавый подросток Отто. Не случись нападения на Кирту, Итка сейчас, наверное, шила бы свадебный наряд.

Восточный тракт уходил к горизонту, туда, где белела вершина царственной Гарнаталзбеты. Они приближались к Столице. На дороге бурной рекой шумело движение пеших и верховых людей, груженых и пустых телег, дорогих повозок и деревянных клеток с домашним скотом. Итке приходилось прилагать усилия, чтобы не цепляться за взывающие к ней голоса. Она с трудом засыпала даже на чистых кроватях без клопов, зато ей, к счастью, больше не снились мертвецы.

Солнце клонилось к закату – пришло время выбирать место для ночлега. Гашек погладил по рыжей гриве расшумевшуюся Красавицу.

– Я голодный, как пес. Кажется, она тоже.

Итке захотелось пошутить.

– Ага. Она говорит, что моя нога выглядит вкусной.

Гашек вместо улыбки сделал большие глаза и зашелся вымученным кашлем. Ну и ладно, решила Итка, ну и пожалуйста.

По левую сторону от дороги показалась небольшая корчма – туда-то они и направились. Для грамотных посетителей над входом висела резная вывеска «У Эноли» и приводились расценки за пищу и кров по количеству страждущих путников.

Оставив лошадей у коновязи, они зашли в корчму. В нос ударил запах говяжьего бульона, у Итки заурчало в животе. Хозяйку корчмы узнать оказалось нетрудно: грузная женщина средних лет, правой рукой отвесившая затрещину мальчишке со шваброй, а левой принявшая плату от посетителя, могла быть только той самой Энолей с вывески.

– Супчику? – спросила она, завидев новых гостей. Оглядев их с головы до пят, сама ответила на свой вопрос: – Супчику.

– Вот это я понимаю, гостеприимство! – усмехнулся только что рассчитавшийся посетитель. – До скорого, Эноля. Смотри, чтоб эти двое прям тут не лопнули.

– Да уж не впервой немочей откармливать. – Хозяйка помахала гостю на прощание. – Вы на ночь или только поесть? – обратилась она к Итке и Гашеку. – Утром уедете? Тогда по плошке с пампушкой на рыло – и дуйте наверх, крайняя справа дверь. Еда на печке, посуду увидите, а я пойду порося проверю.

Итка прикинула в уме общую стоимость перечисленных услуг: приемлемо. Они с Гашеком взяли себе поесть и заняли место поближе к печке, чтобы погреться, а заодно видеть и слышать остальных посетителей, надеясь таким нехитрым образом выведать расхожие сплетни.

Самой животрепещущей темой для обсуждений оказалась столичная осенняя ярмарка, которая длилась уже несколько дней. Загорелые батраки за столом напротив делились друг с другом планами на покупку теплых мехов у охотников, промышляющих в лесах на юго-западе страны. При упоминании родных мест Итка нащупала во внутреннем кармане звериные лапки: можно наскоро изготовить и сбыть на ярмарке пару-тройку «оберегов». Еще для местных довольно остро стояла проблема приближающихся холодов: почти весь лес в этой части Берстони вырубили, и добывать пушного зверя стало негде.

– Пойдешь завтра в город смотреть представление? – вдруг сменил тему один из собеседников. – Какие-то бродячие скоморохи приехали.

Итка легонько ткнула Гашека в бок.

– Давай тоже сходим, – предложила она. – Я никогда не видела скоморохов.

Он укусил пампушку и, медленно ее пережевывая, задумался. Потом глотнул бульона и пожал плечами.

– Ну, давай.

Она искренне, радостно улыбнулась – казалось, впервые за целую тысячу лет. Правильно старый Матей назвал ее «совсем девчонкой». Можно подумать, быть девчонкой – это что-то ужасно плохое.

С первыми лучами солнца они уже приехали в Столицу. Восточный торговый тракт растворился на подступах к огромному, больше Бронта в несколько раз, оживленному городу. Итка и Гашек спешились на мощеной улице в очень ранний час, но Столица уже не спала – голоса и звуки городской суеты, казалось, не затихали вовсе. Вдалеке высились белые башни замка, откуда, быть может, прямо сейчас на них глядел берстонский владыка.

По городу запрещалось ездить верхом; всех путешественников обязывали оставить лошадей в конюшнях. Итка прочитала об этом на табличке, висевшей на арке, которая обозначала – весьма, впрочем, условно – врата в Столицу. Немного странно видеть их уже посреди городских кварталов. Видимо, арку построили во времена, когда столичная территория еще не так разрослась. На табличке заботливо указали направление к конюшням – Итка и Гашек послушно последовали этому указанию.

Едва они приблизились к месту назначения, перед ними выросли два дюжих молодца, которые без лишних слов перехватили поводья лошадей. Гашек едва успел снять с Красавицы сумку с припасами. Распорядитель взял предоплату за ночь и заверил, что молодые кобылки в надежных руках: «У нас еще не случалось ни одной нежелательной беременности».

– А вы не знаете, где будут выступать скоморохи? – спросила Итка, пряча кошель с оставшимися деньгами.

– Вроде за рынком, точно не знаю, – пожав плечами, ответил распорядитель. – Рынок легко найдете – идите вон за тем мужиком в хаггедской шапке.

Итка вздрогнула, но поблагодарила за подсказку. Следуя за хаггедским торговцем, они держались на предельно почтительном расстоянии.

Отыскать рынок в самом деле оказалось несложно: толпа там собралась внушительная, и плоская шапка быстро в ней затерялась. Площадь обрамляли разноцветные дома в два-три этажа. На одном из них, с широким деревянным балконом, висела большая алая вывеска с рисунком странного содержания. Итка взглянула на Гашека и по выражению его лица догадалась, что это бордель.

Под балконом, выразительно жестикулируя, отрабатывал, видимо, свою долю молодой зазывала.

– Захотите насладиться – загляните-ка к Бойнице!

– К Бойнице? – не поняла Итка.

Гашек очень тяжело вздохнул и почесал шею.

– Ну… Продажные женщины редко пользуются именами.

– А-а.

Заметив их, зазывала поманил пальцем и прокричал:

– Юным нечего стыдиться – все им объяснит Бойница!

Гашеку совсем поплохело. Итка подтолкнула его к ближайшей лавке и завязала разговор с продавцом. Зазывала ни капли не расстроился, задорно продолжая зачитывать вирши.

– Весь честной народ Столицы побывал уж у Бойницы!

– Неужто весь? – издевательски уточнила голосистая женщина, совершающая покупки. – И ты, сволочь, побывал?

Это она обратилась к человеку, который нес в руках ее корзинку – очевидно, мужу. Тот сразу сгорбился, отмахнулся от предлагавшего товар лавочника и, схватив за рукав довольную собственной выходкой жену, поспешил скрыться между рядами.

– Ты чего мне сделку срываешь, дурень! – переключился на зазывалу расстроенный лавочник.

– В нравственном падении общем я не виноват уж точно! – попытался оправдаться юноша, но толпа уже возбудилась, и он сделал только хуже.

«Интересно, когда в Столице бывает больше народу: во время ярмарки или выборов?» – задалась Итка праздным вопросом, стараясь отвлечься. Рыночная площадь взревела: в узком проходе завязалась драка. Итка подумала, что в период выборов, когда в Столицу съезжаются богатые люди, находиться здесь опасно для здоровья.

Каждую десятую зиму – то есть под самый конец года – сейм берстонских господ избирал нового владыку из числа своих представителей. Не всякий аристократ, обладающий правом голоса, считал нужным присутствовать на съезде лично – равнодушные к большой политике землевладельцы посылали в Столицу доверенных слуг.

Итка не знала, откуда пошел этот обычай, но помнила, что должна особенно гордиться принадлежностью к роду Ольшанских: члены этой семьи не раз становились владыками. «И правили всегда мудро и справедливо», – подчеркивала бабушка Берта. Правда, Итка с трудом представляла, в чем именно заключалось «правление» – за всю жизнь она так ни разу и не ощутила над собой власть берстонского владыки. В Кирте этот вопрос будто вовсе никого не касался. В Ольхе же лишь однажды, за пару лет до пожара, госпожа Берта собрала домочадцев и раздала каждому по монете с профилем нового правителя – маленькая Итка не запомнила даже его имени.

Теперь-то она, конечно, знала, что в этом году подходил к концу срок полномочий Вольдемара Корсаха, тезки другого владыки, правившего давным-давно. Тот древний владыка составил единый свод законов, по которым и поныне жила Берстонь, так и названный – Вольдемарова книга. Кроме имени, ничем особенным нынешний владыка не отличался.

Драчунов быстро разняли лавочники, не желающие терять покупателей из-за чьих-то семейных неурядиц. Рынок успокоился, и все пошло своим чередом. Итка с Гашеком миновали площадь и тут же влились в другую толпу, по разговорам в которой сразу поняли: эти люди тоже идут на представление. Поток, заполнивший все пространство между зданиями, вынес их на большой перекресток, в котором сходились сразу несколько городских улиц, – это тоже напоминало площадь, только, в отличие от рынка, не вымощенную камнем.

Здесь располагались два небольших шатра: черный, закрытый, расшитый изображениями небесных светил, и белый, с подвернутым пологом, – внутри сидели люди и лежал различный инвентарь. Перед ним стоял, вороша палкой угли в жаровне, налысо бритый, неопределенного возраста мужчина. Кончик его темной, тронутой сединой бороды стягивала серебристая бусина.

Когда зрители собрались, мужчина выпрямился во весь высокий рост, развел мускулистыми руками и провозгласил:

– Приветствую вас, жители и гости великой Столицы!

Его голос прозвучал на удивление молодо для такой внешности. Толпа притихла, перешептываясь: «Началось, ну-ка, началось!» Итке и Гашеку повезло оказаться в первых рядах: за их спинами кто-то активно толкался, чтобы пробиться поближе к «сцене». Мужчина – похоже, лидер труппы – жестом поблагодарил собравшихся и объявил:

– Мы, скромные бродячие артисты, покажем вам чудеса, подсмотренные в самых разных концах света! Встречайте: перед вами Десятирукий!

С этими словами он указал на белый шатер, откуда вышел, кусая зеленое яблоко, совсем молодой парнишка. Толпа тихонько зароптала: «Как так? У него всего две руки!»

Юноша обвел зрителей хитрым, внимательным взглядом и – Итка могла в этом поклясться – подмигнул ей. Потом подбросил надкусанное яблоко, ловко вынул из карманов куртки еще два и вдруг заставил их кувыркаться в воздухе, догоняя друг друга. Скоморох жонглировал так искусно, что казалось, он вовсе ни к чему не прикасается.

– Вот бы так научиться, – шепнула Итка.

– Э-э… – протянул увлеченный зрелищем Гашек. – Зачем?..

Вдруг с задних рядов в Десятирукого бросили еще одно яблоко: тот совсем не растерялся и, поймав его на лету, легко присоединил к удивительному воздушному танцу. Затем из ниоткуда взялось пятое яблоко – скоморох стал подбрасывать все по очереди на разной высоте, пока кто-то не засвистел от восторга. Толпа одобрительно загудела; юноша, повернувшись вокруг себя, поймал яблоки, коротко поклонился и, пятясь, скрылся в белом шатре.

– Теперь, дорогие зрители, глядите в оба: это Мастер Иллюзий! – представил главный следующего артиста.

Из шатра вышел самый настоящий великан: Итка вполне могла представить его с секирой в руках, сокрушающего одним ударом всех врагов. Однако он, протянув к толпе огромные раскрытые ладони, продемонстрировал, что в каждой из них лежит по серебряной монете. Затем великан сжал кулаки, сделал несколько резких движений и снова показал ладони – пустые!

Итка нахмурилась, не поверив своим глазам.

Гигант взмахнул руками, и толпа ахнула: исчезнувшие монеты вернулись на места. Он повторил это несколько раз, все время как-то по-новому, и Итка окончательно запуталась. Когда Мастер Иллюзий откланялся и ушел обратно в шатер, лидер бродячей труппы поднял над головой кувшин.

– Узрите, жители и гости великой Столицы, укрощение стихии огня!

Мужчина вылил все на тлеющие в жаровне угли: пламя устремилось в небо, а солнце вдруг скрылось за тяжелыми тучами, словно побоялось обжечься.

Перед зрителями снова возник «Десятирукий» юноша с тремя небольшими факелами, которые один за другим поджег от жаровни. Сперва он просто жонглировал ими – так же, как яблоками, – и это выглядело, конечно, опасно, но как-то не слишком впечатляло. А затем, поймав факелы и воткнув все, кроме одного, в землю – вокруг него образовалось огненное кольцо, – юноша проглотил горящую паклю.

Итка вскрикнула от неожиданности. Толпа замерла. Десятирукий вынул факел изо рта и вдруг выдохнул целый поток алого пламени.

Зрители в испуге отпрянули, но, когда юноша с улыбкой исполнил поклон, захлопали в ладоши и даже засвистели.

В это время главный вынес из шатра причудливо сплетенные в форме колеса ветки, местами обмотанные веревкой, и зажег их с помощью торчащих из земли факелов. Потом передал Десятирукому – возникло второе огненное кольцо, которое быстро-быстро закрутилось в воздухе. Языки пламени, казалось, исполняли обрядовый танец и собирались сорваться, пуститься в неистовый пляс, увлекая за собой все и вся. Завороженная Итка забывала дышать.

– Как красиво! – восторженно произнесла она, обращаясь к Гашеку.

Он не ответил. Она повернулась и поняла, что вообще не видит его в толпе.

– Спасибо вам, дорогие зрители! – поблагодарил главный: выступление кончилось, и Десятирукий снова исчез. – Для тех, кому на сегодня не хватило чудес, открыт наш черный шатер: провидица за небольшую плату предскажет вашу судьбу! А пока поддержите бродячих артистов чеканной монетой!

И он пошел собирать пожертвования в огромное медное блюдо.

Толпа зашумела, перемешалась: Итка, безуспешно пытаясь защититься от ударов острых локтей, сама не поняла, как оказалась у загадочного шатра. Сильная рука толкнула ее внутрь: «Давай, шевелись! Здесь очередь!» На мгновение Итка будто ослепла, но во мраке загорелись ароматные свечи.

– Садись, – произнес таинственный женский голос из глубин шатра.

Она разглядела, наконец, маленький круглый стол, над которым тасовала карты провидица. Итка с опаской к ней подошла и присела на предложенный пенек.

– Сколько я буду должна?

Из-под черного капюшона показывалась только нижняя часть лица провидицы. Женщина улыбнулась, протянула Итке колоду и велела:

– Снимай.

Подумав, Итка сдвинула пальцем половину карт. Убрав их из колоды, провидица снова перетасовала оставшиеся.

– Так сколько… – хотела уточнить Итка, но женщина приложила палец к губам.

– Спрашивай, – наконец велела она.

Итка к этому не готовилась, поэтому ненадолго в шатре воцарилась тишина. Казалось, уличные звуки застревают в черном полотне.

– Я ищу своего отца, – решилась Итка. – Что мне надо делать?

Женщина кивнула. Выложив на стол три верхние карты – Итка не могла разглядеть, что на них изображено, – она некоторое время рассматривала их, прежде чем сказала:

– Смотреть. Слушать. Сомневаться.

И указала пальцем на выход из шатра. Итка совсем перестала понимать, что происходит.

– Но я… Что значит… А как же плата?..

Провидица вдруг встала из-за стола, подошла к Итке, приобняла ее за плечи и вытолкнула наружу. Перед ней, поначалу зажмурившейся от ударившего в лицо света, вдруг вырос взволнованный Гашек.

– Ты куда пропала? Идем. Я видел, где тут можно снять комнату. Тяжеловато все на себе таскать.

Итка пошла за ним и услышала, как позади нее страшно возмутилась очередь, но не успела посмотреть, в чем дело – Гашек уже утащил за угол. Они дошагали до конца длинной-предлинной улицы, по пути едва не облитые сверху донизу содержимым ночного горшка, и подошли к крыльцу скромного постоялого дворика.

– Здесь, – сообщил и без того очевидную вещь Гашек.

Итка решила, что город ему не на пользу.

Дверь гостиницы распахнулась. Едва держась на ногах, оттуда вывалился мертвецки пьяный человек.

– Опа, – констатировал он, заметив подошедших, и завел руку за спину.

Итка забеспокоилась, не зная еще, почему именно, и тут же получила ответ – человек вынул из-за пояса длинный нож.

Они с Гашеком, не сговариваясь, развернулись. Там, откуда они пришли, показалась одинокая фигура. Пьяница, отрыгнув, заорал так, что его услышали бы и на вершине горы:

– Где Муха?! – Он икнул в кулак и продолжил мысль: – Где моя кобыла, а, Лянка, клятая ты воровка?!

Как еще Якуб мог назвать красивую вороную кобылу.

Итка бросилась бежать. Гашек, уронив сумку, поступил так же. Одинокий человек на том конце улицы ускорил шаг навстречу: он неотвратимо приближался, намереваясь, похоже, преградить им путь.

– Стой! – закричал Гашек, хватая Итку за рукав. – Назад! Давай обратно!

Теперь она тоже узнала в этом человеке грабителя, на которого бросилась с крюком для чистки копыт. Тогда, в Кирте, Гашек оглушил его лопатой, но сейчас лопаты под рукой не нашлось. Между пьяным Якубом и тем, что ожидало при встрече со старым знакомым, они закономерно выбрали Якуба.

Когда они приблизились, охотник, сжимая нож в нетвердой руке, успел взмахнуть им только раз – безрезультатно. Гашек, отчаянный, с разбегу врезался и сбил Якуба с ног. Итка выхватила у него нож – охотник, плохо владеющий телом, вставал бы с земли достаточно долго, чтобы они оказались уже далеко. Позади нарастал тяжелый топот преследователя.

– Суки, – простонал, глядя в небо, Якуб. – Обоих зарежу.

Они не собирались этого дожидаться и рванули прочь, не разбирая дороги.

В лабиринте незнакомых улиц не получалось понять, оторвались ли они от грабителя. Прохожие шарахались от них, как от чумных. Кто-то окликнул их из окна и спросил, в чем, собственно, дело, но голос растворился далеко позади. Гашек бежал первым – ноги длиннее, – и Итка все сильнее от него отставала.

Выдалась неожиданная передышка, когда на развилке они повернули налево и столкнулись с плотным строем вооруженных людей, которые, похоже, сопровождали важное лицо. Итка огляделась: показалось, что больше никто за ними не гонится. Немного сбавив темп, они вернулись на перекресток и на этот раз пошли направо. Под ребрами кололо так, что не вдохнуть.

Итка недоуменно моргнула, выйдя из-за угла и осознав, что здесь только что проходило скоморошье представление. Шатры валялись на земле, разобранные. На островке черной ткани остался лишь карточный стол.

– Я же сказал, – раздался позади голос Якуба, – зарежу.

За спиной охотника показалось лицо преследовавшего их грабителя.

Будь Гашек в настроении шутить, он, возможно, перефразировал бы известную присказку про везучих господских ублюдков. Будь Итка в настроении смеяться, она бы от души посмеялась.

Между ними вдруг будто бы пролетела птица. В груди Якуба вырос топор.

– Суки, – простонал охотник. – Суки, – повторил он опять, упал на спину и умер.

Грабитель, которого Итка пыталась зарезать крюком в Кирте, улыбнулся, обнажая отсутствие двух передних зубов. Кто-то ехидно произнес:

– А где «спасибо»?

Она повернула голову и увидела страшно довольного Десятирукого, подбрасывающего в воздух второй топор. Безотчетно сделала шаг в его сторону; юноша весело подмигнул – на этот раз точно Итке. Когда он кивнул беззубому грабителю, схватила оба своих ножа и вскочила на карточный стол провидицы. С небольшой высоты все эти мужчины показались Итке менее страшными.

– У меня есть жених, – само собой сорвалось с ее губ. – Он заплатит вам выкуп.

– Дура ты, Ройда, – заключил вышедший из укрытия Мастер Иллюзий.

Гашек попятился, но бежать оказалось больше некуда: их загоняли в сужающееся кольцо.

– Слезай, – строго сказала невесть как оказавшаяся рядом красивая темноволосая женщина.

Итка догадалась, что это провидица, и с ужасом осознала, что в ее речи, как и в словах Мастера Иллюзий, звучал свистящий хаггедский говор.

Гашек рванулся, готовый наброситься на них, но Десятирукий приставил к его горлу топор и мотнул головой: «Лучше не надо».

– Ну, здравствуйте, – усмехнулся возникший здесь же предводитель скоморошьей труппы, – милые дети. До чего же приятная встреча!

Итка выронила один из ножей, потому что вспомнила этот моложавый голос: «А в замке? Где была комната Гельмута?.. Он мог сказать что-нибудь еще». Она слышала его в Кирте. Перед глазами возникли образы из прошлого: Свида, Лянка и дядька Войцех. Умирающий белый конь.

Этот человек подошел к столу и сделал услужливый жест – протянул сильную, тщательно отмытую от крови руку.

Приняв ее, Итка шагнула вниз.