До чего же она горячая, эта вода.

Модвин никогда не видел моря, но сомневался, что оно так прогревается даже в самые жаркие летние дни. Предполагалось, что наполненная до краев серебряная ванна, в которой растворили кучу нагосской соли, должна оказать эффект погружения на мифическое дно, где человек оставляет все свои недуги и всплывает рожденным заново.

По высоким бортам полз прозрачный пар. Снаружи серебряная поверхность блестела, как зеркало, и приходилось отводить глаза. Модвин немного стыдился потаенной радости от того, что в этой ванне придется лежать не ему.

Время от времени Освальду становилось лучше, и тогда он даже пытался ходить сам. Сегодня ему не было лучше. До ванны его несли. Баво, их семейный лекарь, лучший выпускник столичной академии тысяча сто двадцать какого-то года, размахивал руками, как плохой жонглер, и давал указания слугам, которые с предельной осторожностью погружали господина в соленую воду. Модвину казалось, они боятся обжечься.

Желтое лицо Освальда постепенно покрылось капельками пота. Баво промокнул его лоб чистым платком и понюхал проявившееся на ткани пятно влаги. Модвин поерзал в кресле, оттянув ворот рубашки. Душно здесь, неуютно и ужасно грустно. И ничем не помочь брату, кроме собственного присутствия. Модвин не мог представить, что чувствовал Освальд, но едва ли ему самому чье-нибудь присутствие принесло бы хоть малую толику облегчения.

Он вернулся к этой мысли, когда в комнату вошла Сикфара. Она встала на колени у высокого борта ванны, попробовала воду пальцем, стряхнула каплю и убрала с виска мужа черный локон слипшихся волос.

– Крепись, дорогой Освальд, – с нежностью в голосе произнесла Сикфара. – Нельзя умирать сегодня. В Вороньем Когте такой праздник.

Модвин нахмурился.

– Какой?

– А ты не слышал? Из Кирты весточка. Дети владыки умерли.

Она не шутила. О таких вещах не шутят. И все равно Модвин чувствовал себя так, будто его только что одурачил фокусник.

– К-как умерли? – заикаясь, выдавил он.

– Вроде бы утонули. Ютта что-то такое сказала твоей сестре.

– А она?

– Ну, что она. – Сикфара поджала губы. – Для нее это большая удача. У Тильбе теперь нет наследников, значит, не будет династии, не будет брака, не будет унии. Она получит свою войну.

Модвин сглотнул и, оттолкнувшись от подлокотников, встал с кресла. Оно со скрипом отъехало на полшага назад. Лекарь Баво тоже встрепенулся и вскочил с подоконника, на котором сидел, увлеченно царапая что-то в записной книжке. Модвин кивнул на спящего брата и сказал:

– Вытащите его оттуда.

Медикус сощурился.

– Но процедура еще…

– Господин Модвин велел прекратить. – Сикфара поднялась, отряхивая подол. – Заканчивай, Баво. Ты так сваришь его заживо.

Да уж, в Сааргете знают толк в изощренных убийствах. Но все это уже чересчур.

Модвин подождал, пока растворятся перед глазами пятна, и вырвался из комнатной духоты в коридорную полутьму. Ему плохо спалось с тех пор, как Освальд в первый раз потерял сознание. Их последний разговор продолжал гулким эхом звенеть в ушах. Модвин перебирал в голове редкие воспоминания о маме и никак не мог представить ее пьяной. На пьяных неприятно смотреть, они неприятно пахнут. Мама была красавицей и угощала его сладостями. От нее пахло жженым сахаром и чистым бельем.

Модвину плохо спалось и ничего не снилось. Второе, скорее, к лучшему, а вот первое начинало его подтачивать. Иногда он грубил слугам. Иногда швырял вещи. Иногда по полдня глядел в потолок. Он очень хотел, чтобы все прекратилось, но становилось только хуже и хуже.

А теперь вот это. Модвин услышал смех Ортрун, доносящийся из-за дверей библиотеки. Он прибавил шагу и резко распахнул двойные двери.

Сестра держала в руках раскрытую в самом начале книгу и следила за пальцем Ютты, указывающим, видимо, на нужные места. Они обе перестали улыбаться, когда увидели Модвина. Он закрыл двери, подпер их спиной и обратился к Ортрун:

– Это ты сделала?

– Что? – переспросила она и тут же снова уставилась в книгу. – Нет.

– У тебя есть там шпионы.

– Естественно.

– Ты уже убивала людей владыки.

– Это обычное дело между врагами, – перевернув страницу, ответила сестра.

– Ублюдок из Кирты послал тебя, и ты пошла на крайние меры.

– Модвин, – строго взглянув на него, процедила Ортрун, – это не я. Модвин!

Но он уже не слушал. Ему хотелось обратиться птицей, свить гнездо на верхушке самого высокого дерева и никогда оттуда не слезать, чтобы всего этого не слышать и не видеть. Люди вечно лгут друг другу, убивают друг друга, и зачастую смысла в этом никакого нет. Звери честнее и проще. Модвин предпочел бы жить среди зверей.

Он стремительно шагал к выходу во двор, готовый сесть на коня и уехать в лес, но его вдруг довольно сильно потянули сзади за рукав.

– Спокойно, юноша. – Ютта развернула его за плечи. – Сейчас всем непросто. Я как могу отвлекаю госпожу от мрачных мыслей. У меня получалось, пока ты не пришел.

Модвин сделал шаг назад, стряхнув с себя ее руки.

– С чего ей грустить? Она сама себе устроила праздник.

– Если бы госпожа отдала такой приказ, я была бы в курсе.

– И сейчас сказала бы мне правду? – спросил Модвин и совершенно не удивился, когда Ютта отвела взгляд и ничего не ответила. – Я ее знаю. Ортрун безжалостна.

– Не к маленьким детям!

Модвин решил, что продолжать разговор бесполезно. Ему никто никогда не скажет правды, если он случайно не узнает ее сам. И даже тогда – что он сможет сделать? Сообщить обо всем владыке, чтобы успокоить совесть и увидеть, как Ортрун казнят за измену? Он уже теряет брата. Потерять сестру – значит потерять все.

Он погружался в думы о своих потерях, пока вдруг не наткнулся на что-то невысокое и очень жесткое. Это оказалась девчонка, причесанная так строго и гладко, что при желании ее можно принять за мальчишку. У Модвина не было никаких желаний, и он неловко себя чувствовал в обществе племянников.

Но Рагна имела на него планы.

– Модвин, – задрав нос, сказала она, – давай подеремся.

Рагна всегда звала его просто по имени. Томаш и Тетрам держали дистанцию «дядей Модвином». Грета ко всем без разбору обращалась «тя». Трудно сказать, на кого дети походили больше, но грубоватый голос и горбатый отцовский нос не повезло унаследовать только старшей.

Модвин посмотрел на племянницу сверху вниз, вздохнул и ответил:

– Не сейчас, Рагна.

Он собирался обойти ее, но она сделала широкий шаг вбок и преградила ему дорогу.

– Ну Модвин!

– Ладно, – сдался он, чувствуя, как начинает болеть голова. – У арсенала?

– Где же еще?

На площадке оказалось пусто. Никто не пришел Модвину на помощь. Опять. Он добрел до арсенала и покорно принял свою судьбу, а заодно щит в левую руку и затупленный меч в правую.

– Нет, – возразила судьба и качнула пальцем облегченный ударный груз короткого кистеня. – Давай с этой штукой. Дед Мартин мне разрешил.

Из всех видов оружия, которым под завязку забит сааргетский арсенал, Модвин предпочитал кистень. Ему казалось, что в сочетании со щитом стальное жало на гибком подвесе делает из обычного человека нечто похожее на большого закованного в панцирь скорпиона: приблизиться страшно, прилететь может в любой момент. Модвин попрактиковался бы не без удовольствия, но забота племянницы о его предпочтениях немного насторожила.

– А мне нет, – ответил он и вышел из арсенала.

Рагна немного попыхтела в темноте и, вооружившись как Модвин, выскочила следом.

После, конечно, деда Мартина, как она звала седоволосого Венжегу, по собственной воле взявшегося за ее обучение, больше всего Рагне нравилось фехтовать с родителями. Однако к отцу она как будто бы стеснялась обращаться прямо, а мать в достаточно резкой форме отказывалась через раз. Тогда, видимо, годился и Модвин.

Он приготовился и вздохнул. Ортрун к собственным-то детям не слишком ласкова. Пожалела бы она чужих, особенно если они ей ужасно мешали?

Как только Рагна напала, вокруг арсенала тут же нарисовались зрители: братья Мышецкие, со знанием дела на ходу комментирующие поединок, жующий кусок свежего хлеба Лефгер, между ног которого, как в арку, пробежали друг за другом Томаш и Тетрам. Где они все были? Почему появились, когда стало уже поздно? Модвин поднял левую ногу, защищаясь от размашистой подсечки, и придавил клинок растерявшейся Рагны к земле.

– А если подумать? – усмехнулся Збинек откуда-то из-за спины.

Рагна выскользнула из сцепки, налетела вихрем и обрушила град ударов на Модвинов щит. Он устал отступать – да и драться тоже, – поэтому сделал вид, что запнулся, поднял руки и завалился на спину. Племянница издала победный крик и наступила Модвину на правое запястье. Он мог бы одним движением уронить ее на землю, но делать этого не стал.

– Бери свою пику, – велел дочери Гоздава, – в поле пора разбудить чучела.

Рагна тут же исчезла за дверью арсенала. Збинек скрестил на груди руки и почти незаметным жестом подозвал отряхивающегося Модвина.

– Не делай так, – вполголоса сказал гетман. – Пусть учится проигрывать. Проигравших всегда больше, чем победителей.

Модвин подумал: «Ты прав. Я всегда в большинстве». Эта мысль его совсем не утешила.

Он надеялся побыть наедине с братом, но Сикфара уже оказалась тут как тут: сидела в изножье кровати и читала Освальду вслух. Она умолкла и отложила книгу – какой-то толстый роман, – чтобы подойти к Модвину и по-родственному поцеловать в щеку, одновременно украдкой погладив между ног. Он испытал целый ворох неприятных ощущений и испуганно глянул на брата, но его опущенные веки даже не дрогнули.

Модвин отскочил в сторону и встал на колени у постели Освальда, как будто надеясь, что тот сможет его защитить.

– Как тяжело начался последний год правления владыки Тильбе, – вздохнула Сикфара, печально глядя в окно.

Модвин сглотнул и спросил:

– Их уже похоронили?

– Да, – кивнула она. – Всех.

– «Всех»?

– Госпожа Тильбе не пережила горя.

Модвин страдальчески крякнул и уронил голову на руки. Сикфара ласково потрепала его по волосам.

Когда она покинула комнату, Освальд пришел в себя, закряхтел и позвал Модвина по имени. Рука у него была как седло на солнцепеке.

– Дети владыки умерли, – сообщил Модвин. – И жена умерла. Ортрун твердит, что она ни при чем, но я… Я боюсь, Освальд. Не бросай меня. Пожалуйста.

– Дети? – переспросил брат, приподняв опухшие веки. – Дети, говоришь?

– Да, его сыновья. А что?

– Гребаная политика, – проворчал Освальд и закрыл глаза.

К рассвету его не стало.

Модвин узнал последним. Он спустился к завтраку, как обычно, и не нашел никого в обеденном зале. У него тут же закрались подозрения, и чем ближе он подходил к дверям спальни брата, тем гуще становилась толпа прислуги. Перед ним расступались, почтительно склоняя головы. «Прекратите! – хотелось воскликнуть Модвину. – Поднимите глаза и скажите, что Освальд поправился!» Но все хранили молчание. Он продрался в комнату и сразу почувствовал слабость в ногах.

Спертый воздух смердел, как отхожая яма, – Модвин не хотел знать почему. У постели Освальда, иссиня-желтого и пугающе спокойного, стояли рядком его племянники, а за ними, с одинаковыми кислыми лицами, – Ортрун, Збинек и Ютта. Сикфара сидела в кресле у окна, тихо всхлипывала и вытирала слезы. Модвин все отдал бы, чтобы она перестала плакать.

Заметив его, управляющая в два движения разогнала толпу у дверей, кивнула Ортрун и отвела Модвина в сторонку, в коридор.

– Крепись, мальчик мой, – сказала Ютта. – Жизнь вся соткана из трудностей. Уже этой зимой тебе предстоит сейм берстонских господ. То еще испытание, но ты справишься.

Модвин покачал головой.

– Я не хочу в этом участвовать.

– Это твой долг, – торжественно произнесла управляющая, положив ладонь на его плечо.

– Какой? Перед кем? Я не брал никаких долгов, я просто тут родился.

Ютта отстранилась и скрестила руки на груди.

– Ты тут родился и всю жизнь не знал нужды, потому что такие, как я, кормили и одевали тебя. Пора взрослеть, господин Модвин. Жаль, что это происходит при столь грустных обстоятельствах, но уж как сложилось.

В тот же день Освальда закопали на погосте у южной стены, между могилой отца и огороженным местом, которое Ортрун трогать запретила – там лежала бы мама, если бы ее тело нашли. Курган глядел Модвину прямо в душу черным вытянутым зрачком. Ему как главе семьи полагалось провести обряд, но все собравшиеся глядели на Модвина так, словно хоронили его самого.

– Я запомню имя твое, Освальд…

Он замялся, осознав вдруг, что не уверен, как сказать правильно: «из Сааргета» или «из Вороньего Когтя»? Когда Освальд родился, замок назывался по-хаггедски, так что логично было бы, наверное, вспомнить его старое имя, но тяжелый взгляд Ортрун мгновенно заставил Модвина эту логику пересмотреть.

– …из Вороньего Когтя, сын Артуша и Мергардис. Да коснусь я последним земли кургана твоего…

У Модвина не поднялась рука, чтобы вылить на курган сильванер. Ортрун сделала это за него. Обряд есть обряд. Надо соблюдать правила. Сестра почесала глаз, вручила Збинеку пустой винный мех и обратилась к невестке:

– Можешь собирать вещи и возвращаться домой.

– Я так не думаю. – Сикфара победно улыбнулась, обняв рукой живот. – Я беременна.

Ортрун резко сжала кулаки. Збинек прочистил горло, поднес к глазу горлышко винного меха и разочарованно хмыкнул. Ютта тихонько охнула. Модвин открыл рот и забыл закрыть. Он ждал, что взгляды всех присутствующих сейчас вперятся в него и затычут насмерть, но на Модвина никто не смотрел. Всеобщим вниманием наслаждалась Сикфара.

– Когда ты узнала? – спросила наконец Ортрун.

– Пару дней назад. Я успела сообщить Освальду. Он умер с легким сердцем, зная, что род его не прервется. Пусть это утешит тебя, дорогая золовка, как утешает меня.

Сикфара изящно подхватила юбки и направилась к замку. Ортрун тяжело выдохнула и, кивком позвав за собой Збинека, зашагала следом.

«Что ж, – подумал Модвин, – по крайней мере, ей сейчас будет не до того, чтобы выселять меня из моей комнаты».

Там, в комнате, его уже ждала Сикфара. Раскрасневшаяся и счастливая, она сама заперла за ним дверь и бросилась целоваться так, будто Модвин вернулся из опасного военного похода, а она за это время натерпелась всякого в одиночестве. Он крепко обнял ее, чтобы угомонить на секунду, и осторожно спросил:

– Ты правда беременна?

Сикфара схватила его за руку и прижала ладонь к своему животу.

– Чувствуешь? – выдохнула она. – Наверное, еще рано. Но он там, во мне.

– Кто в тебе?

– Наш сын, – шепнула Сикфара и сдвинула его руку вниз. – Я хочу, чтобы ты тоже был во мне, Модвин.

Ему тоже этого захотелось. Снова. Каждый клятый раз одно и то же.

– Фара, – пробормотал он, падая на кровать, – то, что мы делаем… Это неправильно.

Голая Сикфара уселась сверху. У нее действительно как будто припух живот. Она облизнула палец и улыбнулась.

– Кто так сказал?

Наутро Модвину казалось, что он не видел той ночью снов. Однако после завтрака он начал кое-что вспоминать.

Ему снилось, как река выходит из берегов, переполняет собою озеро и вместе они растекаются в бескрайнее белое море. Посреди моря вырастает остров, а на острове, словно болезненный нарыв, медленно зреет могильный холм. Модвин садится на курган, как на коня, свесив по бокам ноги, и бьет пятками в земляные бока.

Потом они с курганом переносятся в лесную чащу, и некто невидимый разбрасывает рядом с ними сгоревшие останки одинокой хижины.

– Как мы назовем сына? – спрашивает дух звонким голосом Сикфары.

– У меня будет сын, – шепчет себе под нос Модвин. – У меня? Сын?

Он долго не может понять, зачем ему нужен сын. Он ездит вокруг пепелища верхом на кургане и задумчиво чешет щеку.

– Слезай, – говорит курган, и голос его кажется смутно знакомым, – мне надоело.

– Зачем мне сын? – спрашивает Модвин.

– С чего ты взял, что у тебя будет именно сын? – удивляется курган, устраиваясь поудобнее на поляне перед сгоревшей хижиной.

– Действительно, – соглашается Модвин и получает тяжелый удар по затылку.

Когда он проснулся, мышцы ныли так, будто он несколько дней без перерыва провел в седле. Съев немного овсянки и запив ее обычной водой, Модвин с трудом добрался из обеденного зала обратно в башню и, обессиленный, упал на стул. Ему хотелось тишины и покоя. В комнате было тихо и спокойно. Модвин тяжело вздохнул.

День цеплялся за день, погода налаживалась. От зимы остались одни лишь воспоминания. Однако стол Модвина выглядел так, будто его завалило снегом через открытое окно.

Он никогда не получал столько писем. Ортрун, конечно, получила больше, но Модвин все равно ощутил себя мелкой соринкой в целом водовороте чернил.

Ему выразила сочувствие даже мать Сикфары, госпожа Альда Шилга – крайне скупая на эмоции женщина, насколько он слышал. «Я не так давно потеряла мужа, – писала она, – и отсюда чувствую вашу боль». Модвин не знал, что отец Сикфары умер. Когда он спросил ее об этом, она вздохнула и предложила выпить вина.

– А это не вредно? – засомневался он. – Для ребенка.

– Для ребенка вредно, когда нервируют мать, – ответила Сикфара. – Пей. Я только пригублю.

Впрочем, вскоре Ортрун собралась с мыслями и настрого запретила ей притрагиваться к вину, а также орехам, меду и сладкой выпечке. Сикфара не подала виду, что ее это нервирует.

Модвин каждый день проводил за столом в своей комнате больше времени, чем рассчитывал, и однажды ему пришло в голову потратить это время на то, что кажется правильным. Он заглянул в безнадежно высохшую чернильницу, разыскал Дивиша, попросил, чтобы ее освежили, и одним весенним днем сел писать свое первое настоящее письмо.

Он обратился к владыке Отто Тильбе и выразил искреннее сочувствие по поводу его утраты.

Он написал, что сам недавно потерял брата, а затем предельно сухо, но очень подробно описал все, что в связи с этим ощущал: страх, растерянность, боль и неизбывное одиночество. Ему не полегчало от этого, и владыке вряд ли полегчает, когда он прочтет, но Модвин, ставя свою подпись внизу листа, впервые в жизни был полностью уверен в том, что делает. Он запечатал письмо и сунул в самый низ, под стопку прочитанных. Нужно придумать еще, как отправить его. Но потом.

Осталась еще одна вещь, которую Модвин собирался сделать. Она совсем не казалась ему правильной, но иначе он поступить не мог.

Когда он подкараулил выходящего из столовой Крынчика, тот наскоро распрощался с товарищем и, пару раз оглянувшись через плечо, подошел к Модвину.

– Дня, господин, – нарочито развязно поприветствовал хорунжий, избегая при этом глядеть ему в глаза.

Модвин собрался и произнес на одном дыхании:

– Ты должен кое-что сделать. Возьми пару человек и жди меня у конюшен сегодня на закате.

– Зачем? – не понял Крынчик.

– Такой приказ.

– Чей приказ?

Модвин перебрал в голове несколько вариантов, но все их отмел как легко проверяемые.

– Мой, – сказал он.

Крынчик поднял незаметные брови и почесал между ними пальцем. Модвин кашлянул. Хорунжий немного потоптался на месте, потом кивнул и направился к казармам.

Если не сработает, у Модвина будут неприятности. Хотя когда у него не было неприятностей.

После ужина Модвин позвал управляющего играть в карты на интерес и выиграл у него время. Он попросил, чтобы Дивиш открыл сегодня малые ворота и ничего не говорил Ортрун. Управляющий сам для себя придумал объяснение, будто Модвин едет на свидание с женщиной. Разубеждать его в этом не захотелось.

Крынчик выбрал лопоухого батрака из Стужицы и еще парня с кривым толстым носом. Модвин кивнул обоим на лопаты, стоящие у навозной кучи, и принялся седлать коня. Новобранцы переглянулись и не сдвинулись с места, пока хорунжий на них не гаркнул. Модвин успел пожалеть, что не взял с собой одного только Крынчика. И почему он решил, что ехать надо именно вчетвером?

– А куда мы, кстати? – как можно расслабленнее держа поводья, полюбопытствовал хорунжий, но по глазам его видно было, что он догадывается, каким будет ответ.

– В лес, – сказал Модвин. – Поезжай к кургану.

Он почувствовал на себе два удивленных взгляда и сам удивился тому, как прозвучал его голос. Крынчик молча ударил коня пятками.

Хорунжий постоянно прочищал горло, пока они продвигались вглубь чащи. Модвин от этого тоже занервничал, и беспокойство его лишь усилилось, когда Крынчик сказал, что дальше лучше пешком – мол, коням не понравится месить такую грязь. Новобранцы прихватили лопаты, хорунжий зажег большой фонарь, Модвин одернул полы стеганки, и все четверо гуськом пошлепали к поляне.

На могильном холме у сожженной хижины не осталось никаких вещей, которые Модвин видел глазами съеденного зайца: ни посуды, ни одежды, ни разных бытовых мелочей. Крынчик поставил фонарь у кургана, скрестил руки и прислонился к дубовому стволу. Новобранцы вопросительно переглядывались. Модвин чувствовал себя дураком. Он приосанился и заранее тихонько прокашлялся, прежде чем коротко приказать:

– Копайте.

Стало тихо, как перед самым рассветом.

– Н-нельзя, господин, – испуганно замотал головой лопоухий.

– Не положено, – пришмыгнув, поддержал носатый.

– Чей это курган? – спросил Модвин хорунжего и, не получив ответа, повторил: – Копайте.

– Но как же, господин…

Модвин вырвал лопату из рук ближайшего новобранца и рявкнул:

– Чей это курган?!

Крынчик промолчал.

Острие лопаты вонзилось в могильный холм. Модвин надавил на него ногой, потом навалился на черенок и бросил в сторону большой ком земли.

На этот ком упала крупная тень. Где тень – там и свет, подумал Модвин. Это, кажется, строчка из какой-то баллады. Он увидел горящую лампу и сухонькую старушку, которая держала ее высоко над головой. Еще выше в полутьме пряталось лицо сопровождающего старуху батрака.

Получилось весьма неловко.

– Горушка, сынок! – завопила старуха. – Что ж вы творите, сволочи!

Батрак говорил спокойно, но его низкий голос прозвучал громче крика.

– Брось лопату, – сказал он и убрал одну руку за спину.

Модвин бросил, но батрака это не удовлетворило. Он достал нож и стремительно шагнул вперед. Крынчик и его люди при всем желании не успели бы ничем помочь.

Батрак дыхнул Модвину в лицо, и он подумал, что зря оставил щит с кистенем своему коню. Пришлось сделать быстрый и длинный шаг назад. Потом Модвин вспомнил, что у него, вообще-то, тоже есть с собой нож, причем не один: подарок Освальда в сапоге и старый отцовский кинжал на поясе. Если бы он наклонился за первым, то получил бы удар аккурат в черепушку. Поэтому Модвин вытащил второй, твердо и плавно отвел от себя острие ножа и вогнал кинжал в небритую батрацкую шею.

Крови было немерено. Модвин не испугался крови, но все равно почему-то весь задрожал. Старуха уронила лампу и с нечеловеческим визгом бросилась к нему, но лопоухий побежал наперерез, схватил ее за шею, и тощие ноги отчаянно замолотили воздух. Она кричала и вырывалась, стараясь вылезти из-под больших сомкнутых рук, а новобранец в ответ усиливал хватку, пока не раздался противный короткий треск.

Модвин плюхнулся на курган, как на скамейку.

– Ты что сделал, Радек? – прогнусавил носатый.

– Да я… да она сама… брыкалась как бешеная, вы видели…

Крынчик сплюнул в кусты и подобрал с земли лопату. Модвин проморгался и только тогда понял, что взгляд хорунжего означает: «Господин Фретка, не могли бы вы встать или хотя бы подвинуться, чтобы я наконец принялся разорять могилу?»

Модвин поднялся и снова вопросительно моргнул.

– Мы сегодня уже натворили больше, чем положено людям, которых заботит здоровый сон, так что нет смысла останавливаться, – пробормотал Крынчик. – Хрен с ним, парни, – сказал он уже громче, – подсветите мне, кто-нибудь. Так, ага. А ты, Радек, обыщи-ка наших гостей. Все ценное себе, все странное мне.

– Почему это ему все ценное? – возмутился носатый, и свет фонаря, который он держал в руке, задрожал.

– За первое убийство, – сделав перерыв, чтобы высморкаться, ответил Крынчик. – У вас тоже, господин?

Модвин плохо слышал его из-за густого шума в голове. Соображал он тоже плохо, поэтому ответил с опозданием:

– Да.

– С почином, – сухо поздравил хорунжий.

– Угу, – выдавил Модвин, наблюдая, как ходит туда-сюда большая лопата.

Крынчик копал битый час. Модвин успел за это время почувствовать головокружение и тошноту, преодолеть их вместе и по отдельности, вспомнить о беременной Сикфаре, заставить себя о ней забыть, пустить тайком слезу и вытоптать в грязи идеально ровный круг.

Радек неспешно обшаривал карманы человека, которого Модвин сегодня убил, и вытащил, казалось, уже все, что только мог, но вдруг нашел нечто, вызвавшее у него трудности с опознанием: ценное или странное?

Это оказалась крохотная блестящая баночка, похожая на те, в которых Сикфара хранила румяна. Радек поднес емкость к свету и открыл. Носатый с любопытством заглянул внутрь и втянул широкими ноздрями запах, потом пожал плечами и снова повернулся к Крынчику, который как раз воткнул лопату в землю, показывая, что закончил копать.

Модвин подошел ближе. У него возникло последовательно два вопроса:

– Что это такое? – Он ткнул пальцем в похожий на перетертый снег порошок, густо размазанный по краям баночки. – Где кости? – спросил он хорунжего, задумчиво чешущего прыщавый подбородок об черенок лопаты.

На эти вопросы Модвину никто ответить не смог.

– Странное – мне, – сказал Крынчик, последним понюхав пахнущий лимонными корками порошок, потом закрыл крышку и спрятал баночку за пазуху.

Насчет костей у хорунжего тоже наверняка возникли вопросы. Вряд ли такая уж честь – навещать пустой курган.

По дороге к замку, которую все четверо проделали в глубокой задумчивости, Модвин решился на последнюю попытку:

– Кто такой Горушка?

– Не знаю, – буркнул Крынчик, вздохнул и добавил, смягчив тон: – Правда. Не знаю.

– Тогда зачем вы туда ходили?

– Спросите госпожу Ортрун.

Модвин вытер рукавом вспотевшее лицо и цокнул, понукая коня. Спросить Ортрун. Отличный совет. Сам бы он никогда не догадался.

– Пусть об этом помалкивают, – велел Модвин, грозно глянув на хорунжего, когда они оказались под крышей сааргетской конюшни. – И ты тоже.

Крынчик кивнул и ушел в казармы. Модвин потратил последние силы на грозный взгляд, так что пришлось немного повременить, прежде чем отправиться в долгий путь к вершине башни, где его ждала – он надеялся – пустая холодная постель.

Путь оказался не таким уж долгим, а постель и в самом деле была пустой. Модвин наскоро разделся, сунул под кровать окровавленную одежду и упал лицом в подушку.

Он думал, что запер дверь. Он ошибся. И ранним утром, с первыми лучами рассвета, проснулся от болезненного тычка в спину.

– Ай, – произнес Модвин, не отрывая головы от подушки, и тут же получил второй тычок.

– Нам надо поговорить, – сопроводила жест пояснением Ортрун.

Модвин открыл глаза, резко сел, подобрал под себя покрывало и отполз к изголовью, подальше от сидящей на краю лежака сестры.

– Я… о чем? – пробормотал он, панически сдерживая непроизвольный зевок.

– Что это такое? – спросила Ортрун, держа двумя пальцами, как вонючую тряпку, запечатанное письмо.

– Э-э… это…

– А это? – показала она зажатый в другой руке кинжал и играючи поддела рукоятку, слегка выдвинув лезвие из ножен. На нем оставалась засохшая кровь.

– Это… Нет!

Ортрун отбросила ножны в сторону и вскрыла печать испачканным острием.

«Вот и все, – подумал Модвин. – Какая дурацкая короткая жизнь».