– Они же должны быть со Стельгой у реки, – сказал Алеш, обернувшись на Лисенка, переводящего дух посреди коридора.

– Были. – Венцель распрямился, приготовившись к новому стремительному рывку. – Говорит, убежали. Она не знает куда.

«В рощу или к озеру. Неизвестно, что хуже».

– Ты умеешь плавать? – спросил Алеш, перемахивая через три ступеньки.

– Я? – отозвался Лисенок и ухнул вниз.

– Ты.

– Нет.

– А лазать по деревьям?

– Научусь, если дроздам понадобятся мои услуги. Осторожно!

Алеш, вылетев на площадку у лестницы, едва не сшиб с ног бронтского чудака.

«Здравствуй, изобрети мне, пожалуйста, следящее облако».

– Где Еник? – опершись на угол, выдохнул Алеш.

– Я отправил его в деревню за компостом, – ответил Дитмар, удивленно приподняв кустистые брови. – А что?

– Ничего.

– Мастер Алеш, не попадалось ли вам…

Вопрос старика остался за поворотом.

Алеш и Венцель выбежали в охваченный суетой двор. Фигура господина Тильбе по центру сразу привлекала к себе внимание, и они направились прямиком туда. Рядом с владыкой стоял рослый гвардеец Савуш. Отто как будто бы считал головы сбегающихся со всех сторон людей.

– Давайте в рощу, – распорядился он, кивнув Савушу и поправив перевязь с ножнами на поясе, – а мы пойдем вдоль берега. И Копту возьмите. Копта! – крикнул Отто и выбросил руку вверх. – Собак моих сюда, быстро!

– А зачем вам мечи? – занервничал Лисенок, когда подошел вооруженный Гинек Дубский в сопровождении нескольких молодцев, и следом за ними – взъерошенный Кашпар Корсах.

– Мне все это не нравится, – покачал головой владыка. – Очень не вовремя. Ясинта уверяла, что Иголки больше не высовываются, но кто ж их… Кстати, где она? Кто-нибудь видел сегодня госпожу Ясинту? – спросил он, оглядывая поочередно каждого из присутствующих. – Никто?

Все будто проглотили языки, и только главный палач протянул:

– Твою мать…

– Так, – сказал Отто и потер висок. – Гинек, из-под земли мне ее достань, и пусть сидит там, где ты ее найдешь. Вместе с толмачом. Все, вперед.

Старший Дубский остался, а лупоглазый младший, его племянник и подмастерье, пошел с ними по реке.

– Я тоже в детстве однажды убежал из замка, – рассказывал он. – Ветер унес мою бумажную птицу. Она мне нравилась. Влетело потом, конечно. Но я поймал ее и ни о чем не жалел.

– Так ты всегда был придурком, Ремеш? – Венцель попытался придать голосу бодрости. – Здорово.

– Я это к тому, что детей больше волнуют игрушки, чем взрослые. Наверняка у них тоже что-нибудь уплыло, а они не знают, как выловить. Или вообще заигрались и забыли о времени. Такое тоже бывает. У меня было.

Алеш зыркнул на Дубского достаточно выразительно, чтобы тот умолк, но втайне надеялся, что он прав и мальчики не провалились в яму, не разворошили какую-нибудь нору, не заблудились, а просто сидят и в один голос хохочут, пока тут вся Кирта стоит на ушах.

«Они сильно удивятся, если я начну их за это отчитывать, но мне уже кажется, что я не сдержусь».

Из-за деревьев доносился возбужденный лай и переклички: Копта с гвардейцами двигался параллельно. Другая группа растянулась вдоль берега: Кашпар и Отто умчались далеко вперед, остальные едва за ними поспевали. Одни пытались попутно рассматривать следы, вторые вполголоса переговаривались, третьи шли молча, а Алеш бежал рядом с Венцелем, подтягивая сползающий с плеча ремень сумки. Холодный ветер противно задувал под куртку.

Когда Ремеш Дубский немного отстал, Лисенок спросил полушепотом:

– Что у тебя делала госпожа?

«То же, что и всегда».

– Просила средство от бессонницы.

– Сама? И пришла без служанок? У тебя куртка не так застегнута, Алеш. Что вообще происходит?

«Я тороплюсь, а ты лезешь не в свое дело».

Алеш, не тратя времени на возню, сорвал клятый крючок с куртки и прибавил шагу. Он бежал долго, и ветер противостоял ему из последних сил. В глаз попала ресница. Алеш зажмурился, пытаясь от нее избавиться, но не замедлился. Когда он открыл заслезившийся глаз, то увидел валяющийся на земле сапог.

Потом, чуть дальше, второй.

Через пару шагов лежала перевязь с длинным мечом, а у берега, в устье реки Подкиртовки, Алеш увидел стоящего на коленях владыку – и застыл. Светлая голова Кашпара Корсаха виднелась на поверхности воды. Господин камергер вылез по пояс и вытянул за собой что-то похожее на два набитых соломой темных мешка.

Позади послышались изумленные возгласы. Алеш сорвался с места и что было сил побежал вперед.

Отто подхватил на руки Лотара. Кашпар, спотыкаясь, вынес из воды Конрада. У обоих мальчиков вокруг рта и носа бледнела рыхлая пена. Их мокрая одежда прилипла к посиневшей от холода коже.

Алеш на ходу бросил на землю сумку. Сейчас она бесполезна. Зато ему срочно понадобилась еще пара рук.

Стряхивая с себя куртку, Алеш быстро оглядел собравшихся тут людей. Фабек остался в замке. Но он и не помог бы. Здесь нужна сила взрослого мужчины и минимальное представление о строении тела.

– Ты, – Алеш указал на подмастерья палача, – помоги мне с Лотаром. Делай все в точности как я. Только очень осторожно. Не навреди ему.

Стучащий зубами Кашпар Корсах подошел к нему с Конрадом на руках. Алеш расстелил куртку и встал рядом на колено. Краем глаза он видел, как Отто передал второго сына младшему Дубскому.

Посинение кожи значит, что мальчики наглотались воды. Ее надо сразу вытолкнуть. Алеш положил Конрада животом на свое бедро, раскрыл ему рот и просунул туда два пальца, почувствовав костяшками, как качнулся верхний молочный зуб. Теперь нащупать корень языка, надавить посильнее.

«Потерпи, сынок. Нужно, чтоб тебя вырвало».

На рукав куртки полилась ручейком вода. Чистая. Конрад не закашлялся, не пошевелился, вообще не издал ни одного звука. Его не вырвало. Лотара тоже.

«Своенравные юные господа».

Алеш встал на оба колена, уложил Конрада на спину и прощупал артерию на шее. Тишина.

– Сердце бьется? – спросил он склонившегося над Лотаром Дубского.

Тот отрицательно мотнул головой.

Алеш показал левой рукой два пальца, сжал правую в кулак и напомнил:

– В точности как я.

Он читал об одном неуклюжем охотнике, который мчался вдоль обрыва, преследуя лисицу, и выпал из седла прямо в бурную реку. Он казался мертвым, когда его вытащили из воды, но пьяный товарищ в расстроенных чувствах так стукнул беднягу кулаком в грудь, что тот неожиданно ожил.

Алеш лишь смутно догадывался, как это работает, но должен был попытаться. Риск мог оправдать себя, если сделать все по уму. В той истории спасали здорового амбала. Перед Алешем лежал восьмилетний ребенок. Уберечь нижний конец грудины, самое опасное место, умерить силу удара, и сердце должно забиться. Обязано. Иначе быть просто не могло.

Прощупав хрупкий отросток кости, Алеш прикрыл его левой рукой, кивнул палачу и нанес Конраду короткий удар. Тут же прижав пальцы к его синей шее, замер в ожидании.

– Что вы делаете? – произнес Отто сонным голосом.

«Я люблю своих сыновей».

Они не задышали. Ни один.

Алеш в двух словах объяснил Дубскому, как можно помочь им своим дыханием. Он сам делал это только однажды, но там ничего сложного. Главное – успеть.

Алеш все выполнил как надо, аккуратно и быстро. Он не понимал, до чего ему нужно успеть, но знал, что это самый важный момент в его жизни. Алеш толкал Конрада в грудь и дышал за двоих, пока не увидел, как после очередного толчка безвольно ударились в землю кончики коротких одеревеневших пальцев. Он вдруг почувствовал, как отвратительно на самом деле пахла рыхлая бледная пена у Конрада вокруг рта. Дубский в очередной раз распрямился, не отрывая сложенных рук от застывшей груди Лотара, и посмотрел на Алеша выпученными глазами.

Тогда он с пронзительной ясностью осознал, что мальчики пробыли в воде слишком долго.

Смерть есть смерть. Она всегда одинаковая. Алеш знал ее в лицо, и никогда прежде ему так не хотелось обознаться.

– Что дальше делать, мастер? – спросил Ремеш Дубский, подмастерье главного палача.

Надо отвечать, когда палач спрашивает, но Алеш не произнес ни слова.

«Я ничего не могу сделать».

Мастер Матей рано научил его признавать поражение. В конце концов смерть побеждает всех, и проигрывать ей не стыдно. Долг лекаря – дать достойный бой и понять, когда пора остановиться. Это нормально – просто оставить в покое бездыханное тело, отдать родным умершего, чтобы те бессмысленно его тормошили. Труп – всего лишь труп, в нем больше нет человека, он ничего не почувствует, ему все равно. Алеш наизусть это помнил и своими глазами видел десятки раз.

Вместе с зажатым в кулаке воротом детской рубашки он скомкал, как исписанный лист бумаги, все, в чем был так твердо убежден, и единственный раз обнял своего старшего сына. Конрад родился первым из близнецов и заплакал громче всех младенцев, которых Алешу довелось принимать.

Теперь он только молчал.

Алеш сидел на коленях, уставившись прямо перед собой, и ничего не видел и не слышал, кроме воды. Такое простое вещество – вода. Она повсюду. Ее очень много. Ее слишком много.

«Заткнись, вода. Остановись и гори».

На него надвинулась большая тень.

– Алеш, – позвала тень.

Он поднял глаза.

Тень оказалась владыкой Отто Тильбе, и владыка сказал:

– Давай отнесем их домой.

Лучше бы он не поднимал глаз. Алеш увидел Лотара на руках у Отто, мертвенно-синего, с запрокинутой головой и безмолвным открытым ртом. У него не хватало духу смотреть, но он смотрел, и образ этот въедался в память, как чернила.

Алеш зажмурился, сжал крепче в объятиях окоченевшего Конрада, потом перехватил его под коленями и поднялся на ноги. Он не думал, что у него это получится. Получилось. Алеш выставил в сторону левый локоть, чтобы затылок Конрада лежал на нем, как на подушке, чтобы голова не болталась, словно кукольная.

«Это не просто трупы. Это трупы моих детей».

Венцель подошел ближе и поднял с земли куртку Алеша. Зачем? Не нужно. Пусть остается здесь. Часть его уже осталась здесь навсегда.

Что значит «навсегда»? «Всегда» бывает недолгим. Порой «всегда» длится лишь восемь лет.

Они шли до замка тысячи долгих шагов. Кирта встретила их молчанием – она похоронила много своих господ. Камню, как трупу, все равно. Алеш хотел бы быть камнем. Он хотел бы быть кем угодно, но не собой.

В коридорах стало темно. Когда свет ламп наваливался и придавливал сверху, Алеш от боли прикрывал глаза. Звук шагов капал на голову и растекался, как масло.

У одной из спален они остановились. Господин камергер открыл дверь, выпустив в коридор свет из большого окна, и сказал что-то на ухо прилетевшему управляющему. Борек тут же исчез.

Отто зашел в комнату первым и осторожно уложил Лотара на кровать. Алеш застыл на пороге и крепче прижал к себе Конрада.

«Я не могу его отпустить».

Кашпар возник перед ним с раскрытыми ладонями, как будто предлагал помощь, готовый взять на себя часть тяжелого груза.

«Только не ты. Не один из вас. Хватит. Руки прочь от моей семьи».

Алеш ничего не сказал ему, только мотнул головой. Кашпар понял и сделал шаг в сторону. Пришлось войти. Кровать тут застелили ярким узорчатым покрывалом. Конрад любил все темное, строгое, как его рубашка.

«Пока так, а потом перестелим другое. Мы найдем что-нибудь, что вам обоим понравится».

Подушка глубоко промялась под мокрой кудрявой головой. Алеш убрал завиток за лиловое ухо. Это просто труп. Ему все равно. В нем нет человека.

«И я тоже труп, если я сейчас – капля в его волосах?»

Он очень резко и остро ощутил себя пока еще живым человеком, когда увидел в дверях окруженную посторонними Арнику.

Ей помогли перешагнуть порог и устоять, когда Лукия шепнула, что они пришли. После короткого замешательства госпожа Тильбе преобразилась. Она задрала юбку, забралась с ногами на кровать, проползла вперед на коленях, нащупывая маленькие детские руки, схватила их и обе поднесла к губам.

– Мальчики, – звала Арника. – Мальчики!

Они ей не отвечали, и она продолжала звать, пока не захлебнулась на полуслове оглушительным истошным воплем.

Мир должен был лопнуть и разрушиться от этого вопля, как случилось с Алешем, со всем его существом, но все осталось на месте. Кроме управляющего. Борек загреб руками, как будто старался удержаться на воде, и проговорил:

– Выйдите все. Пусть побудут одни.

Алеш понял, что обращаются и к нему тоже, когда управляющий коснулся его плеча. Он отпрянул и чужим голосом произнес:

– Если госпоже станет плохо…

– Вас позовут.

– Борек, – резко сказала Лукия, – пусть останется.

Дверь за ними закрылась. Арника целовала синие негнущиеся пальцы Конрада и прижимала руку Лотара к груди. Она едва дышала, как будто боялась потревожить чуткий сон. Отто с трудом стоял на ногах. Алеш тоже. Он сел на кровать рядом с Конрадом и прислушался к своему сердцебиению.

«Почему так гулко и часто? Почему так больно, скажите, мастер Матей?»

Арника всхлипнула. Слезы капнули на помятый подол алого платья. Алеш взял ее за руку, в которой нетающей ледышкой сжата была ладонь Лотара, и отчаянная хватка тут же ослабла. Арника несколько раз отрывисто вдохнула, упала ему на грудь и беззвучно заплакала. У нее не осталось голоса, чтобы кричать. Алеш обнял ее и погладил мягкие волосы, которые пахли солодом, ромашкой и смертью.

Отто долго молчал, прежде чем произнести, запинаясь:

– Я должен… Простите меня.

И он вышел из спальни, захлопнув дверь.

Арника несколько раз порывалась что-то сказать, но слезы душили ее, и она только крепче прижималась к Алешу. Он обнимал ее и гладил по голове, потому что не мог найти никаких слов.

«Мы пытались пять лет. У нас больше не будет детей».

Арника глубоко всхлипнула и вдруг отпрянула.

– Оставь нас, пожалуйста, – сказала она ему, как госпожа слуге. Хуже всего было то, что она имела на это полное право.

«А я?»

Он крепко сжал ее руку и ответил:

– Нет.

– Я тут побуду немного и пойду к себе. Мне это нужно. Прошу тебя.

Ему показалось, он нашел – и прочувствовал – слова, которые должен был произнести.

– Я узнаю, как это случилось, – сказал он. – Клянусь.

– Я тебе верю. Ты все сделаешь правильно. – Она мягко коснулась его щеки и произнесла одними губами: – Иди.

Он поцеловал ее в лоб, взглянул на детей, встал и ушел в коридор. Ему подурнело от прилива крови к голове, но у двери ждала с компаньонками Лукия Корсах, и Алеш приложил все усилия, чтобы дойти за угол на своих двоих.

Там его перехватил главный палач. Он бодро шагал в некоем конкретном направлении, и Алеш подозревал, в каком. Ему сейчас туда же.

– Вы к Стельге? – просипел он и прочистил горло. – Я пойду с вами.

– Владыка как раз за тобой послал, – кивнул Гинек. – Идем.

«Послал за мной?»

– Вы собираетесь ее пытать?

– Нет, но она тоже может так подумать, когда увидит меня, и чего доброго грохнется в обморок. Да мало ли что там случится. Это же баба.

«Не филин, сова».

– Вы нашли госпожу Ясинту?

– Нет. И толмача тоже. Испарились оба. Прислуга слепоглухая. Ремеш перероет их комнаты, там поглядим.

Они дошли до каморки, в которой три года назад умер мастер Матей, и пропустили вперед подошедших Кашпара и Отто. У владыки глаза опухли и покраснели. Он нервно дернул плечом и толкнул дверь двумя руками.

Стельга, сидевшая на скамье под окном, тут же вскочила.

– Что с ними? Вы их нашли?

– Они мертвы, Стельга, – ответил владыка. – По твоему недосмотру. Будь здесь моя мать, на тебе не осталось бы живого места. Я почти скучаю по своей матери.

– Нет… – Стельга ошеломленно замотала головой и упала обратно на скамью. – Не может быть. Бедные мальчики… Мальчики…

Она бормотала одно и то же, как заведенная. У Алеша пересохло в горле, и слюна царапала его изнутри. Он закашлялся и присел на тумбу.

«Я умру, если в ближайшее время не сделаю глоток воды. И умру, если сделаю. Как я хочу умереть?»

Бормочущая Стельга металась и сдавливала шею бледными руками. Что-то не так с ее шеей, заметил Алеш, но не мог сосредоточиться и как следует присмотреться.

– Можно ей врезать? – тихо спросил владыку палач.

– Нельзя.

Дубский недовольно запыхтел и брызнул слюной на Стельгу.

– Почему ты оставила их без присмотра?

– Бедные мальчики… Я не хотела… Мальчики…

– Я говорю, как они смогли убежать?

– Я не хотела…

– Сука. – Гинек звонко хлопнул себя по лбу. – Это невыносимо. Я сдаюсь. Давайте позовем еще одну бабу. Может, они между собой как-то договорятся.

Стельга отняла руки от шеи. Алеш встал и склонился над ней, разглядывая бледно-синие следы от пальцев.

«Вряд ли это ее пальцы. Слишком длинные полосы. Мужская рука».

– Это сделал Рубен, – сказала Стельга.

Гинек Дубский оживился.

– Что еще за Рубен?

– Господин Рубен. Он говорил, у него земли на востоке.

– У господ есть родовые имена. Еще раз спрашиваю: что за Рубен?

– У него маленький замок. С двумя серыми башнями. Он на востоке…

Кашпар Корсах побледнел. Отто вопросительно взглянул на него, и тот замотал головой.

– Это какой-то бред. Мой брат умер, а других Рубенов с замками я не знаю.

«Потому что их нет. И этого господина тоже. „Две башни, как два голубиных крыла…“».

– «Две башни, как два голубиных крыла», – вспомнил Отто. – Это «Рубен и Ильза». Он спел ей балладу, а она поверила.

– Дура, – буркнул палач.

– Зачем он тебя душил? – спросил Кашпар.

– Это была игра. Он женат, но любит только меня. Я гораздо красивее его жены. Он так сказал. Я правда не хотела… Простите меня… – Стельга снова погрузилась в полубред. – Мальчики, бедные мальчики…

– Мы ничего не добьемся, – собравшись с силами, чтобы произнести несколько слов, вполголоса сказал Алеш. – Ей нужно дать успокоительное и поспать.

«Мне тоже это нужно. Это и мои сыновья».

Стельга встрепенулась, жалобно посмотрела ему в глаза и повторила:

– Простите меня.

Ее прямого взгляда Алеш не выдержал. Он отвернулся, оперся о стену и уперся в нее лбом, жалея, что нельзя прибить голову к шее гвоздями. Все ходило ходуном. Алеш сжал кулаки так сильно, что у него заложило уши.

– Идите-ка вы отсюда, мастер, – донесся сквозь плотный пузырь голос Гинека Дубского. – Отдохните. Мы уж тут постараемся ее не убить.

Шатаясь, Алеш медленно, с передышками, как дряхлый старик, побрел по бесконечному изломанному коридору. Если бы он сейчас услышал отчаянный крик о помощи прямо у себя за спиной, то даже не вздрогнул бы. Казалось, что путь занял примерно полдня, но вот почти в самом конце коридора уже темнела нужная дверь.

Она открылась, и Алешу вдруг стало легче идти. Когда он увидел, что из комнаты вышла лучезарная госпожа Корсах, ноги у него как будто вросли в пол.

– Алеш… – охнула Лукия, прижав к животу дрожащие ладони. Беспокойно озираясь, она сделала несколько шагов навстречу, чтобы он смог расслышать: – Держитесь.

Из-за ее спины выплыли, сгорбившись, четыре юные банщицы. Не простые, особые банщицы – серые, как говорили в народе. Их звали, когда требовалось обмыть покойника.

Они выносили тело из комнаты Итки Тильбе.

Алеш почти не знал Итку Тильбе. Она была – звалась, по крайней мере, – настоящей госпожой, но у Арники тоже неплохо получалось ей быть. Иногда она, словно благородная, спала допоздна или просто лежала с закрытыми глазами, прямо как теперь, на этом одеяле, сложенном как носилки.

Алеш сдвинул Лукию Корсах в сторону и позвал Арнику именем госпожи. Она ему не ответила.

«Проснись, моя Арника, перестань притворяться, ты не должна притворяться со мной».

Она продолжала делать вид, что не слышит. Да что это вдруг на нее нашло?

«Ладно, можешь не открывать глаза, если хочешь. Они не нужны тебе, ты научилась обходиться без зрения. Только зачем ты надела это странное ожерелье? Оно совершенно тебе не идет».

Столько вокруг модников, и ни один не заметил, что этот бархат похож на синяки. Алеш коснулся ее шеи, пытаясь поддеть ожерелье пальцем, и понял: «Это не бархат, дурень, а след удушения. Арника твоя умерла».

Алеш забыл, куда шел. Пропустив банщиц, он сделал два нетвердых шага вперед и случайно заглянул в комнату. Перекладину высоко над изножьем кровати обвивал обрезок женского платка. Алеш метнулся обратно, увидел сочувствие на лице Лукии Корсах, снова развернулся и побежал в свой кабинет.

Дверь оказалась нараспашку. Алеш влетел в комнату и заперся изнутри. Услышав щелчок, медленно сдвинул засов обратно, потому что от этого звука больно закололо под ребрами. Алеш встал спиной к двери и испуганно замер.

На полу у кушетки в высохшей желтоватой лужице валялись осколки маленького пузырька. Алеш присел на корточки и подобрался к ним со всей осторожностью, опасаясь, что от его шагов осколки вдруг подпрыгнут и разбегутся. Он подобрал двумя пальцами самый крупный, на котором прилипла бумажка с надписью, прочел ее и почувствовал, как кровь отлила от лица.

«Настойка арники, – сказала бумажка. – Все, Арника твоя умерла».

Алеш подумал, что так бывает только в трагических поэмах. Но он не набор слов, он – живой человек. У него болели все мышцы, он чувствовал каждую, он чувствовал все. Теперь он чувствовал, что ему нужно сесть и выпрямить спину, иначе все закончится прямо здесь и сейчас, на полу лекарского кабинета. Алешу было все равно, но кабинет возражал.

Взобравшись с огромным трудом на кушетку, он прислонился затылком к стене и попытался восстановить дыхание. У мастера-лекаря Алеша из Тарды абсолютно ничего не получилось. Он закрыл руками горящее лицо, медленно выдохнул, и вместе с воздухом из груди сам собой вырвался крик. Он поймал эхо в ладони, и оно утащило его в пустоту.

Алеш очнулся от хлесткого шлепка по щеке. Он все так же сидел на кушетке, а на полу блестели осколки склянки.

«Я не спал. Мне все это не приснилось».

– Прости, – сказал Еник. – Не знал, как до тебя докричаться. Я уже… Мне так жаль, Алеш. Мне так ужасно жаль…

Он говорил это искренне, и от искренности стало больно, как от огня. Алеш застонал, сдерживая подступающий к горлу вой, переждал приступ и аккуратно снял руку брата со своего плеча.

– Я дал клятву, – сказал он и, опираясь на эту руку, поднялся. – Нужно ее исполнить.

Еник поднялся вслед за ним и спросил:

– Чем помочь?

– Подмети здесь, – велел Алеш. – Ты знаешь, где что лежит.

Он встретил главного стряпчего вместе с подмастерьем у подножия лестницы, ведущей к обеденному залу и кабинету владыки. Яспер Верле сдвинул брови и сосредоточенно кусал ноготь на большом пальце. Увидев Алеша, он коротко кивнул и молча протянул руку, как мастер мастеру.

– Ты как? – тихо спросил Венцель, возвращая ему влажную куртку.

«Как чумная крыса в раскаленной печи».

– Владыка уже знает о госпоже? – обратился Алеш к главному стряпчему, чтобы не пришлось смотреть другу в глаза.

– Да. Он передал, чтобы мы не затягивали и как можно скорее разобрались в деле.

– Тогда начать надо с тел.

Лисенок и господин Яспер переглянулись. Венцеля передернуло, но он собрался с духом и спросил:

– Что мы можем сделать?

Алеш перебросил потяжелевшую куртку через локоть и опустил руку в карман. Пробка от арниковой настойки скользнула в ладонь, как крошечный жучок.

«Больше ты мне ничего не оставила, милая. Но я рад и этому. Спасибо, что сегодня пришла».

– Найдите мне комнату потише, – сказал он. – И отнесите их туда.

Это оказалась полупустая старая кладовая. У входа его встретил Кашпар Корсах и, почесав плечо, хрипло спросил:

– Ты уверен? Лекари моей тетки могли бы…

«Лекари твоей тетки могли бы всей гурьбой броситься с башни. И госпожу с собой взять. Я бы не возражал».

Кашпар остался за дверью. Алеш остался один.

Выпить хотелось сильнее, чем десять лет назад. Алеш намеренно взял с собой из кабинета только самое необходимое, проигнорировав склянки с настойками – зверобой, пустырник и остальное. Он знал, что не справится и вылакает все разом, если даст себе такую возможность, а ему нужен ясный ум и твердая рука.

Все это у него было, пока он не разрезал темно-синюю рубашку Конрада и не увидел ссадину на его правом локте. Тогда Алеш отошел от стола, на котором лежали его мертвые сыновья, потянулся к двери, чтобы открыть ее и отправить кого-нибудь в кабинет, и понял, что видит перед собой одни только очертания.

Он успел испугаться. А потом сморгнул слезы.

Алеш вернулся к столу, и это далось ему труднее всего, что он когда-либо делал.

Так казалось до тех пор, пока он не осмотрел целиком тела. Кроме той самой Конрадовой ссадины, на них не нашлось больше ни царапины. Ни одного синяка. Никаких следов ударов. Ничего, будто это вовсе не его мальчишки, а тепличные господские детки.

«Они и есть господские детки. Они знать не знают, кто их отец».

Алеш протер глаза. Когда умерла мама, он очень долго и упорно себя поправлял, прежде чем привык думать о ней в прошедшем времени.

«Я больше не хочу к этому привыкать».

Алеш увидел подмигнувший ему металлический отблеск в углу и на мгновение растерялся даже, вытолкнув из головы мысль о том, зачем принес сюда короб с инструментами. Как раз для того, чтобы использовать по назначению. Тело – как книга. По обложке мало что можно понять. Алеш вспомнил об отряде лекарей Лукии Корсах, но тут же сбросил их вниз с воображаемой башни. В Тарде, например, весьма высокая башня. Падать больно и далеко.

«Помогите мне, мастер. Я не смогу сделать это один».

Наставник улыбнулся ему из прошлого. Когда он умер, Алеш не горевал. Они оба были к этому готовы, все друг другу сказали и в последние месяцы прощались каждый раз навсегда. Мастер Матей шутил даже, что Алеш своими стараниями оттянуть неизбежное намеренно глумится над стариком.

«Мне не ваша смерть нужна сейчас, мастер. Покажите еще раз, как быть с чужой».

Он вспомнил себя с дюжину лет назад и поежился от холода тардовского подвала. Мастер Матей стоял над похожим столом, Алеш сидел на бочке и чесал затылок. Старик тогда потер руки и сказал: «Что ж, Алеш, перед тобой лежит труп…» «Но это хлебодар Яско, – возразил он. – Вы с ним горланили песни на прошлые праздники». – «Теперь это „труп“, – отрезал мастер Матей. – Бери инструмент».

Алеш взял инструмент, подержал и положил обратно. Руки тряслись, как будто он ехал в телеге по сельской дороге, а не стоял на месте на двух ногах.

Лотар лежал на столе и молчал.

Алеш выдохнул и сделал косой разрез от плеча до основания грудины. Его вдруг одолел кашель, а потом – приступ рвоты. Срыгнув все съеденное в обед на пол и отплевавшись, Алеш взял кусок материи, которая прежде была рубашкой, и накрыл ею мертвое детское лицо.

«Это всего лишь тело. Просто еще маленькое. И в нем моя кровь».

Второй разрез образовал угол, третий дошел до пупа, который Алеш перевязывал своими руками. Они с Арникой были так счастливы в тот день. Она плакала от усталости и облегчения, а он целовал ее мокрые щеки и слепые глаза.

Вкус слез ему не почудился. Алеш утер лицо закатанным рукавом, отодвинул в стороны кожный покров и вскрыл грудину. Она подалась легко и неравномерно. Молодой палач сломал Лотару два ребра. Что за олух. Алеш велел ведь все делать осторожно.

«Если я убью племянника Гинека Дубского, меня повесят?»

При внимательном рассмотрении сломанных ребер оказалось три.

«Наверняка повесят. Поганая смерть. Что ты наделала, Арника?»

Он разрезал легкие и увидел то, чего мог ожидать при таком посинении кожи, – воду. Только вода в реке и Зеленом озере сейчас ледяная. Она могла попасть в легкие лишь в одном случае – если мальчики погружались медленно.

Ранней весной. В ветреную погоду. Воспитанные, осторожные мальчики, на чьих телах нет лишнего синяка, полезли купаться в одежде в холодную пресную воду и утонули.

Тот, кто это с ними сделал, плохо понимал, какую большую и страшную совершил ошибку, потому что Алеш его поймал.

«Теперь нужно только понять, за что».

Все закончилось поздним вечером. Алеш сменил рубашку – что-то ведь его надоумило взять запасную из кабинета, – отмыл инструменты, сложил их в короб и оставил на месте. Ему сейчас нужно было просто выйти из этого помещения и побыть недолго где-то еще. Потом он приберет свои вещи, зайдут серые банщицы, и все будет сделано, как положено.

Он помнил, что значит пережить похороны без кургана, когда человек, которого ты любил, не остается рядом, не возвращается в землю, откуда пришел, а навсегда растворяется в воздухе. Как он хотел бы никогда не знать горького утешения от мысли, что любимых можно как следует похоронить.

За дверью ждал владыка Тильбе. Алеш посмотрел на него, опухшего и вместе с тем осунувшегося, и вспомнил, как девять лет назад давал новому правителю Берстони клятву, слова которой сами по себе составляли тайну.

Девять лет. Каким же он был тогда остолопом. Взять огромную, важную часть своей жизни и отдать человеку, который об этом вежливо попросил. Согласиться вместо законного брака на редкие свидания с любимой женщиной и годами писать о ней стихи, когда мог бы прилюдно целовать ее в губы. Позволить родовитому мужчине своеобразных наклонностей звать своими его, Алеша, детей.

Он очень хотел бы злиться на Отто Тильбе, но больше ни на что не осталось сил.

Алеш вдруг потерял равновесие, прислонился спиной к стене и медленно осел на пол. Отто стоял напротив и молча следил за ним глазами, а потом опустился на колено и положил руку ему на плечо. Стена должна была быть холодной, но она жгла хребет каленым железом.

– Убей меня, – попросил Алеш. – Пожалуйста.

«Я сам себе вырвал сердце, но это не помогло».

– Не стану, друг мой. Прости, не могу.

«Я не друг тебе и никогда им не был».

И все-таки Отто Тильбе помог ему встать.

Когда они доковыляли до кабинета владыки, там уже ждали Венцель с господином Верле и Кашпар. Лисенок слез с края стола, на котором сидел – Алеш не знал, что ему это позволяли, – и спросил:

– Что ты нашел?

«Ответ на вопрос, который стоило задать себе намного раньше».

– Ничего, – сказал он.

Яспер Верле укусил ноготь.

– Для суда потребуется нечто большее, чем ничего.

– Снаружи на телах никаких повреждений. Только у Конрада ссадина на локте. Я сам ее обрабатывал.

«Когда видел их живыми в последний раз».

– Снаружи? – широко раскрыл рот Лисенок. – Ты сказал «снаружи»?

– В холодное время года утопленники бледнеют, потому что сердце сразу не выдерживает, и вода в легкие попадать не должна. У Конрада и Лотара все наоборот: синяя кожа, полные легкие. Они пытались дышать и глотали воду.

«Мои мальчики боролись за жизнь».

– Так они утонули сами? – запутался Кашпар Корсах.

– Я уверен, что их утопили.

– Как? Ты же сказал, нет никаких следов.

– Я не знаю как. Я подумал, им дали что-то парализующее, но желудки чистые, и… Я не знаю. Мне нечего вам показать.

– Зато у меня много интересного.

Все обернулись к двери, которую толкнул локтем главный палач.

– Стельга еще жива? – спросил владыка.

– Обижаете. И пальцем не тронули. Мелкий принес ей какую-то спиртовую бурду, она прорыдалась, и дальше пошло нормально.

«Фабек. Она увиделась с Фабеком. Она может обнять сына, а я уже нет».

– Мне бы сейчас просто спирта без всякой бурды, – пробормотал Венцель, уронив голову на руки.

– Так, значит, слушайте, – прокашлявшись, начал Гинек. – Копта сказал, собаки вертелись вокруг примятого куста. Оттуда так себе видно реку, особенно если трахаться, а не смотреть. Стельга встречалась с этим Рубеном три года. Всегда только в роще. Чаще он приезжал один, но временами с ним был коротышка по имени Бакфарк.

«Бакфарк?»

– Бакфарк? – переспросил Яспер Верле.

– Как Бакфарк Скоморох, – пояснил Отто и устало потер переносицу. – Самый веселый поэт прошлого столетия. Они решили поиздеваться.

– И часто этот «Рубен» ее душил? – сглотнув, произнес господин Кашпар.

– Нет, только сегодня. Она подумала, он хочет задушить ее насмерть, но тот вдруг сказал, что это все не всерьез, и засобирался.

– А второй там был?

– Она его не видела. Но Копта шел по следам двух лошадей. Потерял у воды.

– На сегодня, пожалуй, достаточно, – сказал владыка, жестом показывая, что все могут быть свободны.

Только Алеш задержался. Они договорились об этом как-то без слов.

«У нас было больше общего, чем казалось. Было. Что же нам осталось теперь?»

– Я хотел бы побыть один, – честно признался Алеш.

– Да, я понимаю, – кивнул Отто, – только… Я хотел сказать, что мы похороним их в Ольхе. У нас с ней был об этом разговор незадолго до рождения мальчиков.

«Что за дела, дорогая Арника? Ты говорила мне, что боишься родов, но я не предполагал насколько».

Спорить Алеш не стал. У него не нашлось бы вариантов получше. Земля есть земля. Он сможет навещать их и подле них дождется, пока на курганах взойдет трава.

И даже тогда, он знал это заранее, легче ему не станет.

В кабинете царила идеальная чистота. Еник провел здесь достаточно времени, чтобы хорошо помнить, где что лежит. От лужицы и осколков не осталось следа – кроме, может быть, едва уловимого запаха.

«Или он чудится мне. После мамы везде пахло свежим хлебом».

Смущал только стол. Там все еще лежали два листа, исписанных разными почерками, – Еник не понял, видимо, что с ними лучше сделать. Алеш теперь знал наверняка. Он взял в руки историю о трех птицах на дереве и без особой цели пробежался глазами по строчкам.

– Тебе бы поспать, – сказал Еник.

Алеш молча бросил бумагу в жаровню.

До похорон он не спал вообще.

Пытался, конечно. Пробовал пить отвары, принимал порошки. Глаза закрывались, ноги подкашивались, но желанное забытье отказывалось приходить.

– Почему так долго? – спросил он владыку на исходе второго дня.

– Я сегодня ездил размечать место, – ответил Отто. – Борек тебя не нашел. Сказал, кабинет заперт, а в спальне пусто.

– Я всегда в кабинете. Я теперь там живу. Пусть стучит громче. Вообще не слышал, чтобы кто-то стучал.

– Хорошо, – вздохнул владыка. – Готовься на завтра.

Назавтра Алеш трясся в телеге с тремя завернутыми в саваны телами. Он отказался ехать верхом. Всадники вокруг опустили головы, возясь в чистых расчесанных гривах своих коней и выбирая оттуда пальцами несуществующих насекомых. Алеш держал руку в кармане, где лежала деревянная пробка. Это помогало не оборачиваться через плечо.

Но пришлось обернуться, когда настало время слезать и брать лопату. С ним копали Еник, Венцель, гвардеец Савуш, палач Гинек Дубский и его племянник. Алеш не сказал Ремешу насчет сломанных ребер. Каждый раз, вспоминая об этом, он хватался за грудь и с трудом восстанавливал дыхание.

«Но когда-нибудь я тебя за это убью».

Отто выбрал место чуть в стороне от высокой молодой ольхи. Там хорошо – никакой тени, только покой и уединение. Одинаковые курганы близнецов обняли с двух сторон могилу матери. Господин Тильбе откупорил вино.

– Я запомню имя твое, Конрад из Тильбе, сын Отто и Итки, – ровным голосом произнес он. – Да коснусь я последним земли кургана твоего. Я буду помнить тебя и разделю с тобой твою последнюю трапезу, и взойдет на кургане трава, и упокоится дух твой, как упокоилось тело твое. Место твое в живых пусть займет достойный.

«Оно навсегда останется пустым».

Отто плеснул немного вина Конраду в ноги и развернулся к младшему сыну.

«Надо было встать с другой стороны, но пес с тобой. Они не пили вина. А она не любила».

– Я запомню имя твое, Лотар из Тильбе, сын Отто и Итки…

Ольха возмущенно качнула тонкими ветками: «Здесь она, Итка, лежит под моею кроной, и не было у нее никаких сыновей».

Алеш вдохнул запах ее цветения и медленно выдохнул, сжав черенок лопаты.

«Подожди, дойдет дело и до тебя».

– Я запомню имя твое, Итка из Кирты, дочь Марко и Ветты…

Алеш бросил лопату в уезжающую телегу, и только тогда у него окончательно прояснилось в глазах.

Отто встал с колена у большого кургана и спросил:

– Оставить тебе коня?

– Не надо. Вернусь пешком.

Владыка кивнул, взобрался в седло и уехал. Алеш сел прямо на землю там, где только что стоял Отто, и вздохнул, крепко держась за ребра.

Конрад и Лотар молчали. Арника молчала. Алеш тоже не знал, что сказать.

Теперь они все вместе. Как настоящая семья.

Почему он, пес его дери, не увез их как можно дальше отсюда? Кто должен был принять это решение, Арника?

«Я все сделал неправильно, родная. Все, что только мог».

Она бы простила его, если бы он попросил. Она умела прощать. Алеш не успел у нее научиться.

Теперь это ни к чему. То, что жгло ему легкие изнутри, он хорошо знал и горячо приветствовал. Поскольку других чувств у Алеша не осталось, гнев станет основой последующих дней его жизни. Может быть, ему всегда не хватало немного гнева.

Но все-таки Алеш просил его подождать на пороге. Он оставил резак в кабинете и пока не мог вскрыть себе грудь, чтобы выпустить гнев наружу.

«То, что мне остается, я сделаю правильно. А пока нам всем надо бы отдохнуть».

На прощание Алеш коснулся каждого кургана, потом встал на ноги и пошел. Ольха проводила его неразборчивым шепотом. Река говорила с ним о смерти и любви.

Алеш уже в полудреме добрался до кабинета, упал на кушетку и провалился в сон. К нему не пришли кошмары. В этот раз ночь решила его пощадить.

Но настойчивый стук в дверь беспощадно вырвал Алеша из забытья. Он с трудом поднялся с кушетки, сделал несколько шагов до двери и впустил внезапного – и совсем не желанного – ночного гостя.

Отто Тильбе. Алеш не сразу поверил в то, что проснулся, потому что владыка никогда не ходил к нему сам. Теперь же господин рухнул на стул, где всегда сидели страждущие посетители, потер ладонью полированный край стола и стукнул по нему костяшкой, словно выискивая потайную полость.

Алеш пытался стоять. У него сами собой опускались веки, поэтому он глядел просто в пол.

– Кашпар слег, – заговорил Отто после продолжительного молчания. – Жар не спадает уже две ночи. Он выглядит так, будто умирает. Ты очень мне нужен, Алеш. Прошу, помоги ему. Я знаю, что ты перепробуешь все.

Алеш помял в кулаке деревянную пробку и несколько мгновений ни о чем не думал. Потом он поднял голову, посмотрел на Отто и кивнул.