Не придумать места умиротвореннее курятника поутру.

Калитка возмущенно скрипнула, когда царевна Нерис открыла ее, чтобы войти внутрь и нарушить хрупкий суетливый покой. Совсем недавно тут уже побывала Геста, которая каждое утро выпускала птицу на выгул и рассыпала по земле зерно. Обычно Нерис ходила с ней, чтобы прощупать курицам брюшки – у нее лучше всех получалось определять, сколько будет сегодня свежих яиц.

В этот раз она проспала и пришла к самому завтраку: «пустые» пеструшки уже вовсю бегали по двору и сараю, занимаясь своими куриными делами, а несушки только-только сделали кладку. Геста справилась сама – ну и славно. Очень уж хотелось сегодня подольше поспать. Вечер предстоял бурный: терем украшали к свадьбе царевны Шииры.

Нерис просунула руку между прутьев большой клетки и достала из-под курицы теплое яйцо, маленькое и в крапинку. У Басти на носу такие же беспорядочные веснушки. «Она будет настоящей красавицей, – говорила Хесида и легонько дергала Нерис за кончик косы, – как мама».

Нерис треснула яйцо об дверной косяк и на ходу выпила весь белок. В каждой половинке скорлупы осталось по рыжему желтку. Нерис улыбнулась: поднявшись сегодня с постели, она загадала, что если увидит где-нибудь близняшек, то Шиира родит двух девочек уже в этом году. Она желала счастья сестре, пополнения семейству и немного пространства для окруженной всеобщей заботой Басти, первой и пока что единственной царицыной правнучки.

Услышав приближающийся топот чьих-то резвых ног, Нерис могла с одинаковой вероятностью ожидать появления дочери или старшей сестры, Хесиды. Они умудрялись бегать в одном и том же ритме – только из-за существенной разницы в росте Хесида, конечно, прибегала быстрее.

Умиротворение скромно подвинулось к краешку дворовой скамьи и уступило место восторженному возбуждению.

– Ты просто золото! – воскликнула Хесида и отобрала скорлупки. – Я как раз за этим. Спасибо.

– Какая ты довольная, – отметила Нерис.

– У меня было очень доброе утро, – весело сверкнула глазами сестра, встречающая с мужем уже вторую весну. – А ты зря отказываешься.

Нерис подумала: «Это как посмотреть. Вдруг я понравлюсь твоему умельцу больше. Обидно будет испортить такой молодой брак».

– Зачем тебе желтки? – уклонилась она.

– Как зачем? Для красоты. – Хесида вздернула нос.

Нерис беззвучно хихикнула, и сестра ткнула ее пальцем в бок.

– Перестань! Это ужасно важно! У меня не такие прелестные волосы, как у тебя, но я могу сделать вид, что довольна своими. Выйдет неубедительно, если они не будут хотя бы блестеть, – с улыбкой сказала Хесида и встряхнула каштановыми локонами.

– Ты собираешься танцевать?

– Ух, я бы очень хотела исполнить что-нибудь ацерское, но кто меня научит? Мамы-то не танцуют, – посетовала она. – Ну да ладно. Мы с Зеридой придумали одну штуку. Увидишь. Тебе понравится. Там будут кошки.

– Зерида и кошки? – Нерис нахмурилась, вспоминая сопровождавшее ее все детство громкое чихание сестры.

– Тебе любопытно?

– Я в ужасе.

– Брось! – беззлобно фыркнула Хесида и легко взбежала на крыльцо вслед за ткачом, который нес коромыслом огромный свернутый ковер. Потом она обернулась и выкрикнула: – Это будет прекраснейшая из свадеб!

К сожалению, не поспоришь. Нерис вряд ли могла рассчитывать на то, что день ее собственной свадьбы будет хотя бы сносным.

А ведь она выйдет замуж уже через несколько лет. Она, царевна Нерис, будет женой какого-то берстонского мальчишки. И хрен бы с ним, с мальчишкой, но он еще и не один – второму обещана Басти. Ох уж этот пресловутый запад.

В Хаггеде мужчина прежде доказывает, что достоин женщины, к которой сватается. Иногда ему для этого нужно победить ее в бою. Счастливые, улыбающиеся лица с кровоподтеками – вот такие они, хаггедские свадьбы.

Нерис сомневалась, что берстонский мальчишка сможет ее победить. Даже если захочет. Даже если этого захочет она сама. Сколько ни поддавайся, навыки все равно дадут о себе знать. Да и Басти через семь лет уже будет крепко держать в руках оружие.

В семье не было отбоя от желающих чему-нибудь ее обучить. Зерида изготовила крошечный лук из прутика и нитки, которому полагалось стать любимой игрушкой Басти – и со временем он таковой действительно стал. Сестра намеревалась сделать из маленькой царевны великую лучницу – самой Зериде в стрельбе не нашлось бы равных по обе стороны границы. У Нерис тоже хорошо получалось, но она не любила лук за его ненадежность. Ей нравилось чувствовать силу ударов.

Хесида рассказывала племяннице истории о древних племенах и славных победах, Шиира наряжала для нее кукол, Расма следила, чтобы Басти не расшибла обо что-нибудь лоб. Нерис приходилось порой силой отбирать собственную дочь у нянек, чтобы провести время с ней вдвоем.

Она простила себе само обстоятельство ее зачатия – пьяную глупость, которой впредь поклялась избегать. Однако прощать любимой тетке Танаис ее предательство, вынудившее Нерис пройти самое страшное испытание в жизни, она не хотела и не собиралась. Сестры иногда спрашивали, отчего они больше не разговаривают, но мать и тетя Геста велели держаться от этого подальше. Нерис мысленно их благодарила. Танаис, кажется, было все равно.

Потеряв ученицу, она занялась воспитанием воинов из юных царевичей. Братья шутили, что не могут дождаться, когда Басти подрастет, чтобы Танаис отвлеклась на ее обучение.

«На первый юбилей подарю ей кинжал», – пообещал Харшад, когда Басти едва исполнился год.

«А я – ножны, – подхватил Беркас, облизнув вечно обветренные губы. – Давос, с тебя оселок».

«Первый юбилей – это сколько?» – спросил тогда младший, и Харшад усмехнулся, ткнув его пальцем в свидетельствующую о задумчивости морщинку на лбу.

«Пять лет, – сказал он. – Уже осталось четыре. Пролетят – не заметишь».

От таких разговоров кто угодно устал бы.

«Оставьте ребенка в покое», – просила Нерис не только ради дочери, но и для себя. Иногда это помогало – в удачные, славные деньки.

Она услышала звонкий девичий визг, донесшийся из коровника, и поспешила на выручку. Расма, заколов улиткой косу на затылке, сидела на короткой скамейке и брызгала молоком из полного коровьего вымени в бегающую туда-сюда Басти. Нерис невольно почувствовала раздражение усталой буренки, но дочка пребывала в таком восторге, что корова могла и потерпеть. Расма брала племянницу с собой на дойку, когда Басти вставала с той ноги, как сегодня. Сестра щелкнула костяшками пальцев и продолжила свое занятие.

– Мы поспорили, что ей не поймать молоко в ладошки, потому что оно жидкое и утечет. Я выиграла.

Нерис взяла дочь на руки и вытерла ее влажные щеки рукавом. Басти сморщила нос, и невозможно стало удержаться от того, чтобы поцеловать ее веснушки.

– Дедушка делал лодочку, – пожаловалась Басти, складывая руки ромбиком. – У него получалось.

– Попросим его тебя научить, – пообещала Нерис. – Не знаешь, сообщил кто-нибудь отцу о Шиире? – обратилась она к склонившейся над ведром сестре.

– Не знаю. Вряд ли. Хочешь съездить? – бесстрастным тоном спросила та.

Нерис кивнула.

Расма повела плечом и хмыкнула:

– Ну, передай от меня привет.

Нерис заглянула в терем, чтобы взять свой меч, и с трудом, прижимая Басти к груди, протолкалась обратно к выходу через предпраздничную суету. Внутри стены уже расцвели шелковой зеленью, а снаружи, на крыше, мужчины водружали черное полотнище. Если будет ветер, оно красиво надуется, как пузырь.

Часть семьи жениха уже прибыла на торжество и разместилась в деревне у подножия холма, но и в собственных конюшнях царицы стояло несколько чужих лошадей – самых почетных гостей принимали в тереме. Они приехали на добрых лошадях, но любая из них и в подметки не годилась соловому Имбирю.

Его подарили Нерис три года назад, когда она более-менее оправилась от родов и почувствовала в себе силы вернуться в седло. Во многих смыслах знаменательный день, и воспоминания о нем до сих пор согревали сердце.

Светлый, как песочное тесто, с густой белой гривой и длинным хвостом, голубоглазый Имбирь до сих пор оставался самым красивым конем, которого она когда-либо видела. Нерис сразу почувствовала, что им судьбой предназначалось найти друг друга. Геста подвела солового поближе, а мать надела на него золотую паперсть – нагрудные ремни с узорчатым тиснением и россыпью бирюзы.

Тогда же Нерис получила в подарок любимый меч, изящный полутораручник с длинным клинком. Она старалась не думать о том, что его заказала для нее Танаис. Он удобно лежал в руке и хорошо показывал себя в деле, а все остальное не так уж важно.

Нерис прислонила меч к двери денника, неспешно оседлала Имбиря и посадила на него дочь.

– Мы будем играть в рыбалку? – с надеждой спросила Басти, ерзая на горбатой луке.

Она любила игру с магнитом, монетками и плошкой гусиного пуха, изображающей глубокое озеро, гораздо больше настоящей рыбалки. Нерис в детстве испытывала похожие чувства.

– Обязательно, – кивнула она и вдруг кончиками ушей ощутила чей-то пристальный взгляд.

– Бабушка! – обрадовалась Басти.

– Уф, – тихо вздохнула Нерис.

– Куда ты? – строго спросила Салиш.

Нерис, закрепляя меч под седлом и предельно тщательно проверяя ремни, ответила:

– К отцу. Басти соскучилась. И о свадьбе ему еще не сказали.

– И правильно. Пусть не суется.

– Я не стану его приглашать, только передам новости.

– Как хочешь, – с притворным безразличием бросила Салиш. – Не задерживайся.

Она направилась прочь из конюшен, приняв изысканно-деловой вид. Дел у нее, пожалуй, действительно невпроворот. Салиш раздавала всем вокруг указания насчет подготовки к свадьбе дочери, пока Шиира с будущим мужем Реевисом наверняка занималась гораздо более приятными вещами.

Они казались странной парой – невысокая полненькая царевна и тонкий-звонкий ваасский юноша, – но это совсем не мешало искренне за них радоваться, особенно учитывая обстоятельства. Почти все ваасы – Иголки, почти все Иголки – ваасы. Эта свадьба – добрый знак, сама ее возможность – уже повод для радости. Хаггедцы во многом не понимают берстонцев, но идея брачного союза как союза народов им очень давно и хорошо известна. Только разве ж ей, Нерис, от этого легче?

Она старалась не думать ни о каких свадьбах, покачиваясь в седле и про себя нахваливая Имбиря за походку. Они с Басти давно оставили позади родной холм и ехали теперь по голой полоске земли между лесом и полем. Недавно тут, похоже, лило как из ведра. Имбирь вслед за повеселевшими тучами преодолел тоненький безымянный ручей и похлюпал дальше по сырой земле.

– Если есть лужи, – рассудительно заметила Басти, – значит, шел дождь.

– Точно, – улыбнулась Нерис. – А если сугробы?

– Это значит, шел снег.

– Да. Видишь, солнышко его уже выпило. И лужи эти тоже скоро выпьет.

– Солнышку жарко?

– Очень. На жаре всегда надо пить много воды.

– А скоро будет жарко?

– Думаю, скоро. Весна в этом году торопится.

В прошлом году весна тоже торопилась. Когда сошел снег, одно малочисленное племя на западе вдруг объявило себя независимым. Такое бывает с малочисленными племенами – видно, чем меньше голов, тем тише голос рассудка. Они даже успели отправить в Берстонь посольство и предложить от имени старейшины союз. Ясинта написала, что владыка смеялся. Он порывался помочь в подавлении восстания, но царица вежливо отказалась. Она словно ждала подобного случая, чтобы растолкать Нерис среди ночи и сказать: «Едем».

Басти пришлось ненадолго оставить на сестер, но те согласились с большой охотой. Кроме Нерис царица взяла с собой трех царевичей и, конечно, своих телохранительниц, Гесту и Танаис.

Хевсетский бунт стоил трех недель и тридцати жизней. Шакти обезглавила мятежного старейшину собственной рукой, пробившись к нему через забаррикадированный медовый зал. Сражавшаяся бок о бок с ней Нерис стояла рядом и вытирала с лица и шеи теплую кровь смутьянов.

Ее предупреждали, что первый убитый, как первый любовник, никогда не забудется и может даже преследовать по ночам. Нерис с трудом смогла вспомнить, в каком порядке убивала преданных старейшине воинов, чтобы представить, кто будет являться ей во сне. Она ожидала увидеть неуклюжего усатого громилу с топором, но он не пришел ни в первую ночь, ни во вторую, и через неделю Нерис вообще перестала о нем беспокоиться.

Да и с чего бы, собственно. Она сделала то, что нужно, и сделала хорошо. Нечего тут бояться или стыдиться. К тому же наследнице должно проявлять стойкость.

Самым трудным испытанием ее стойкости оказалась разлука с Басти: днем тревога мешала сосредоточиться, ночью – заснуть. По возвращении Нерис дала зарок больше не отпускать дочь от себя. По крайней мере, в ближайшие годы. А лучше бы никогда.

В том походе ей впервые пришла в голову совершенно глупая, но навязчивая мысль, что Фаррас может однажды объявиться и потребовать встречи со своим ребенком. Или сделать заведомо обреченную попытку добиться руки Нерис. Традиции вполне допускали и то и другое.

«Только не для хранителя, – в который раз убеждала себя она. – С этого пути не сходят. Возможно, он уже не способен произнести мое имя. Возможно, он его даже забыл».

Нерис рискнула бы убедиться в этом лично, но Фарраса отправили бесконечно далеко на восток.

Она вздохнула. Что восточнее Хаггеды? Племена, что покорятся ей с новым рассветом. Только племена не покоряются сами собой. Их покоряют. Царица Шакти с дочерьми многое могла об этом рассказать.

На пути домой с западной равнины, где под бдительным взором нового старейшины остались присмиревшие хевсеты, пожевывающая цветок бадьяна Геста поведала о том, как царица давным-давно покорила другое племя и стала матерью сразу шести дочерей. Нерис слышала эту историю несколько раз, но никогда прежде в таком детальном изложении.

«Я увидела ее ночью, – рассказывала Геста, глядя единственным глазом в туманную даль. – Она вышла из тени белым горностаем и позволила к себе прикоснуться. Я поняла, что скоро стану свободна. Может, умру. Может, уйду из племени. Из меня тогда только что вырезали ребенка, и мне было все равно.

Ее человек оказался нашим портным. Нас было шесть девочек одного роста и возраста. Он шил нам наряды, чтобы радовать старейшин. Он сказал, что перед большим пиром даст нам красивые ленты в косы и что заплетаться надо осторожно. Потом он спросил, бывали ли мы на кухне. Салиш за всех ответила „да“. Он показал нам струну и сказал, что она вообще-то для сыра, но мы сделаем из нее оружие.

Мы плохо понимали, что такое оружие. Старейшины говорили, что дочери смерти, иш’тарзы – это противное саззедское извращение. Саззеды тогда уже почти исчезли. Даже царица была не из саззедов, но берстонцам понравилось коверкать это имя. Портной сказал, что мы теперь саззедки. Мы подумали, что это хорошо.

Я помню, как царица, вся в черном, красивая цветущая женщина – представь себе, ей было тогда двадцать пять лет – вошла в медовый зал босиком. Старейшины решили, что она проявила уважение к традиции. На самом деле это значило, что план в силе. Когда нас позвали, мы танцевали как будто в последний раз. Это и был наш последний раз. У меня голова никогда не кружилась от танцев, а тогда мне казалось, что я обязательно упаду.

Царица побеседовала с каждым старейшиной, съела несколько фруктов, выпила вина. Они все думали, что она хочет за кого-нибудь из них замуж, и старались сесть поближе, чтоб ей было удобнее смотреть. Она смотрела на нас. Все время. И не оторвала взгляд, когда опрокинула полный кувшин вина. Старейшины засуетились. А мы уже распустили волосы, вытащили ленты и подбежали как будто помочь.

Я помню, Зифра своего убила быстрее всех. Легко так набросила ленту и потянула. Порезала пальцы, правда. Она всегда торопилась. Никогда, Нерис, пожалуйста, не торопись. Один раз повезет, а другой будет стоить жизни».

К тому моменту, когда Геста закончила рассказ и отгрызла лепесток бадьяна, Нерис хотелось только трех вещей: обнять дочь, набить желудок и выпить пару кувшинов вина. По возвращении она, крепко придерживая за талию сидящую у нее на коленях Басти, кусок за куском отправляла в рот жареное мясо и запивала большими глотками пряного красного. Нерис съела бы целого поросенка, не будь за столом других едоков. Остальные сдержанно радовались благополучному исходу дела и с легким изумлением поглядывали на Нерис, но она не обращала внимания.

«За что вы так сурово с хевсетами? – вдруг спросил тогда дядька Циллар. – Друзья Наасы творили вещи и похуже».

Геста и Танаис переглянулись – одна нахмурилась, другая улыбнулась, а Салиш крепко сжала подлокотник плетеного кресла, потому что у нее имелся готовый ответ, но Циллар обращался к царице.

Шакти повернулась к нему лицом и произнесла без выражения: «Потому что Иголки не собирались ничего менять. Они хотели все вернуть как было. Первое – дело властителей, второе – подданных».

«Точно, – не смолчала тогда от волнения Нерис, укачивая задремавшую дочь. – Нужно знать свое место, вот и все». «И чего же конкретно добивались хевсеты?» – спросил Коотис, их с Шиирой и Расмой общий отец. «Они решили, что станут жить как берстонцы, передавая наследство по мужской линии, – ответила Салиш презрительным тоном, – потому что Матушка породила первым солнце, а не луну». «Они не так уж неправы», – сказал Коотис.

Этого оказалось достаточно, чтобы мать пришла в ярость и прогнала его навсегда.

Нерис подозревала, что за их внезапным разрывом стоит нечто большее, чем неосторожно брошенные слова. Но сделанного не воротишь. Да и зачем? В целом жизнь после ухода отца не стала хуже. Он поселился достаточно близко, чтобы навещать его время от времени, и достаточно далеко, чтобы мать успокоилась.

Тот день запомнился еще одним обстоятельством: царица поговорила с Нерис наедине. Это случалось раз в несколько лет и всегда имело далеко идущие последствия: мог в одночасье измениться или мир вокруг, или прежде твердое о нем представление. Бабушка позвала ее в комнату, где висела большая единая карта Хаггеды и Берстони, встала напротив, заложив одну руку за спину и взяв в другую амулеты из древесных корней, и негромкий голос ее зазвучал гладко, как музыка.

«Я не была наследницей, как ты, – произнесла царица. – Но мне говорили: „Ты, Шакти, дашь начало великому царскому роду“». «Кто говорил?» – спросила Нерис, стараясь тайком проследить направление ее взгляда. «Карты. Звезды. Предчувствия, – перечислила Шакти своих старых друзей. – Я им верила. Они были правы. Я хотела, чтобы они были правы. Ты сказала сегодня, что нужно знать свое место. Это так. Но прежде его нужно заслужить».

Нерис тогда показалось, что царица смотрела куда-то в незамерзающие воды Доброго моря.

На деревенской дороге пришлось объехать огромную яму, залитую до краев, – маленький кусочек моря здесь, далеко-далеко от берега. Вот бы этим летом свозить Басти искупаться. Нерис повела Имбиря вдоль нестройного ряда дворов, выискивая глазами покатую крышу отцовского дома. Пятый слева, насколько она помнила.

Память не подвела: знакомый двор уже скоро показался во всей своей скромной красе. Мимо калитки шел вразвалочку мальчик лет десяти с полным ведром воды – соседский, вероятно. Если она и видела его в прошлый приезд, то не запомнила ни лица, ни имени. Они поздоровались, и парнишка, отклонившись назад, поудобнее перехватил ведро.

– Вы тоже иш’тарза? – спросил он и остановился, с прищуром разглядывая ее дорожный наряд из шерсти, железа и кожи. – А где ваше копье?

– С копьем не очень удобно ездить в гости. Коотис дома?

– Нет, у нас. Бабушка дров просила наколоть… кажется, – призадумавшись, ответил мальчишка.

Его бабушке, наверное, слегка за сорок.

Нерис улыбнулась и подумала: «Охотно верю. Это он умеет – колоть и ломать дрова».

Спешившись во дворе и оставив Имбиря у забора, Нерис помогла дочери взобраться на высокую ступеньку крыльца. Рассохшаяся в сочленении досок дверь оказалась открыта.

Этот дом изо всех сил притворялся избой бобыля, но здесь явно хозяйничала женская рука. Потертые занавески небрежно свисали перед мутными окнами, но к рамам кто-то прибил гвоздиками маленькие плетеные петельки. Грязная посуда – одна кружка, одно блюдо, одна ложка – осталась неубранной на столе, но еще два набора чистой аккуратно стояли в углу у очага.

Нерис перебросила ногу через широкую скамью и усадила дочку напротив, показывая ей пальцами фигуры разных зверей, чтобы та угадывала и запоминала. Басти как будто бы укачало в дороге, и ей уже не слишком хотелось играть. Она почти что уснула, пока они дожидались Коотиса.

Когда он наконец пришел и, очищая подошвы, скромно потоптался на пороге собственного дома, Нерис заметила красное пятно на небритой шее, плохенько прикрытое стоячим вязаным воротником.

– Я рад тебе, Нерис. – Отец склонил голову, прижав к груди большую ладонь. – И тебе, Басти.

Он это репетировал. Его предупредили. Дрова из рук выхватили, наверное. Жуть.

– Она носом клюет, – кивнула Нерис на дочку. – Где можно ее уложить?

Пока Коотис хлопотал у очага, Басти засыпала на печке под любимую колыбельную. Нерис стало тепло и уютно, тоже захотелось спать, но она заставила себя взбодриться, протерев глаза. В этот момент Басти вздохнула, и на ее шее блеснула золотая нить. Под кофтой оказалась длинная цепочка из крошечных звеньев. Снова чей-то подарок. Нерис осторожно сняла украшение и положила под свернутый шерстяной платок – спать в золоте, конечно, красиво и царственно, но совершенно точно не безопасно.

Отец угощал ее наваристым вчерашним бульоном, настоявшимся за ночь и очень вкусным. Мяса в нем уже не было, так что они пили прямо из кружек, прожевывая мелко нарезанные овощи и сплевывая в медное блюдце перец. Потом Коотис сполоснул кружки и налил браги – за встречу. Нерис не любила брагу, но не стала об этом говорить.

– Ты давно не приезжала, – сказал отец, когда они сделали по паре глотков. – Есть повод?

– Шиира выходит замуж.

Отец на мгновение замер с кружкой в руке, а потом поднес ее ко рту и выпил залпом.

– Когда? – спросил он, облизнув усы.

– Сегодня.

– Сампат?

– Ваас.

– Да ну? – отрыгнул Коотис. – И царица позволила? Хотя раз дошло до свадьбы, значит, Салиш его не зарезала, а раз не зарезала – значит, мать ее остановила, а раз остановила – значит, надеется на мир. Там все по-старому, да?

– Он сын героини Утеса. Она не любила Иголок.

– Это должно означать, что он их тоже не любит? – задал отец вполне справедливый вопрос.

Нерис пожала плечами, подумав: «В любом случае в его интересах помалкивать. Тебе ли, папа, не знать». Коотис это знал. Он вздохнул и махнул сам на себя рукой.

– Не обращай внимания. Если он любит Шииру, мне все равно.

– Расма сказала то же самое.

– Как у нее дела?

– Все по-старому.

– «Как глупо, что дети родятся только от мужчин»?

– Точно.

– Я чувствую в этом свою вину.

– Потому что она там есть.

– Приезжай почаще, – рассмеявшись, сказал отец. – Я скучаю.

Когда Басти проснулась, они втроем сели играть в рыбалку и не заметили, как солнце перевалилось на западный бочок. Нерис засобиралась.

– Останьтесь подольше, – попросил Коотис. – Нам с Басти так хорошо. Правда, котенок?

Басти прыснула со смеху, когда он пощекотал ей нос пушистым гусиным перышком.

– Свадьба, – напомнила Нерис. – А нам еще переодеваться.

– Без наследницы не посмеют начать.

– Мать просила не задерживаться.

– А-а, – протянул Коотис, и Нерис показалось, что он улыбается одними уголками глаз. – Другое дело. Ну, в добрый путь.

Уезжая, Нерис заметила знакомое мальчишеское лицо в окне соседнего дома и помахала рукой. Лицо тут же растворилось в тени. Нерис пожала плечами, еще раз напоследок кивнула отцу и тронула Имбиря пятками.

По дороге Басти попросилась в кусты, и они сделали остановку у ручейка. Камушки с неглубокого дна так соблазнительно блестели под водой, что пришлось еще повыбирать самые красивые. Нерис убеждала себя поспешить домой, но внутренние споры давались ей тяжелее споров с окружающими – первые она всегда, разумеется, проигрывала. Сейчас так приятно быть здесь, в тишине, наедине с дочерью, и совсем не хотелось никуда уезжать.

– Мама, – шепнула Басти и прикоснулась мокрой ладошкой к шее Нерис.

Ей стало от этого зябко. Она подняла глаза и вскочила на ноги, оттолкнув дочь за спину.

Со стороны густого хвойного леса к ним с хищнической медлительностью приближались два колдуна, мужчины с заросшими жесткой щетиной лицами, и два зверя – росомаха и молодая рысь. Нерис пригляделась: на щеках и подбородках чужаков темнела не просто щетина – местами она превратилась в древесную кору. Смятение ненадолго выместило даже страх. Нерис лично знала хранителя местного леса. Никто из этих двоих не был на него похож. Один держал руку на перевязи с длинными ножнами, другой приголубил на плече деревянную палицу.

И, что самое гадкое, они уже по эту сторону ручья.

– Помоги, помоги мне, плачет бедная ива, – протянул первый писклявым голосом.

– Подари, подари мне скорее дитя, – подпел ему второй, перебросил палицу на другое плечо и без стеснения почесал в паху.

– Вы кто такие? – шикнула Нерис, отступая назад, поближе к Имбирю.

– Ты уже нас забыла? – обиделся писклявый. – Мы так славно справили птичий день.

Она вспомнила его голос и следом два имени – Гервас и Назур, юноши, которых красавица-сампатка несколько лет назад избрала в хранители лесов. Земля тогда потребовала троих, и третьим стал Фаррас – единственный, кто открыто протестовал.

– Вы должны быть на востоке, – сказала Нерис, будто слова могли немедленно что-то изменить.

– Но мы здесь, – прошипел Гервас, снимая с пояса покусанный ржавчиной клинок. – И нам холодно. Согрей нас, красотка Нерис.

Можно уже не спрашивать, что им нужно. Они пришли за Басти. Глупый страх обрел жестокое лицо.

Нерис схватила дочь, усадила в седло, положила на луку маленькие ладошки и шепнула:

– Держись крепко.

Она достала из прикрепленных к седлу ножен меч и шлепком послала Имбиря в галоп. Перехватывая поудобнее рукоять, Нерис чувствовала глубокое дыхание верного коня. Басти удержится, и она будет с ней рядом.

Сейчас Гервас и Назур должны умереть.

Никто из них не пытался перехватить Имбиря. Они пришли сюда, уверенные, что вместе быстро расправятся с ней. Остолопы. Пусть теперь нападут и узнают, кто может позволить себе самоуверенность.

Она не общалась с Танаис несколько лет, но именно сейчас слышала в голове ее голос: «Теперь я могу рассказать тебе, как делать не надо, – говорила она, заплетая Нерис тонкие косы над левым ухом. – Зифра погибла, потому что необдуманно ринулась в атаку. Геста потеряла глаз, потому что позволила себя окружить. Я получила этот шрам, – Танаис показывала отметину в проборе темных волос, – потому что опоздала с ответным ударом. Наши ошибки – твое выживание».

Нерис сделала глубокий вдох и длинный выдох. Она выживет – она знает, как это делается. Гервас и Назур – опасные противники, хранители, но даже хранителя можно убить.

Когда их звери рванули вперед, Нерис была готова.

Она пнула росомаху в длинную морду и взмахом меча рассекла нос рыси. Пока скулящая кошка отползала прочь, взбешенный болью Гервас бросился в бой.

Нерис отбила первую атаку, но в глазу зудел крадущийся ей за спину Назур. Она отвлекла Герваса ложным ударом и подсекла ногой его опорную ногу, едва не полетев на землю вслед за ним – Назур лихо размахнулся своей долбаной палицей. Нерис уколола его в плечо: почти не задела, но этого хватило, чтобы он потерял равновесие и хоть на мгновение отстал.

В то же время Гервас передумал насчет Имбиря – его рысь, облизав окровавленную морду, навострилась догонять беглецов. Нерис нырнула под ржавый меч, отскочила в сторону к ощерившейся кошке и вспорола ей бок от бедра до передней лапы. Гервас коротко вскрикнул, прижав руку к несуществующей ране, и мутные глаза его блеснули звериной яростью.

Где-то в лесной чаще Имбирь резво перепрыгнул яму. Басти взвизгнула. Нерис отвлеклась и почти пропустила удар сбоку, но увернулась и с ответом не опоздала. Гервас отвел звякнувший клинок в сторону, дав ей возможность себя обойти. Нерис не упускала таких возможностей. Она вонзила меч ему под ребро и надавила на рукоять, чтобы наверняка.

Это зря. Нельзя сомневаться. Сомнения едят время, время съедает жизнь.

Росомаха вцепилась Нерис в руку и прокусила кожаный браслет насквозь. Пальцы сами собой разжались, меч потянуло вперед вместе с падающим Гервасом. Задубевшие ногти Назура врезались в затылок Нерис, когда он схватил ее за волосы и подтащил к себе. Она почуяла, как острый клюв кинжала целится ей в печень.

Да как бы не так!

Нерис извернулась через левое плечо и вгрызлась Назуру в шею. Росомаха, взвыв в один голос с хозяином, ослабила хватку.

Назур зашатался. Нерис выплюнула ему в лицо ошметок кожи вместе с осколком собственного зуба. Тут же мерзко заныла десна. Через боль задрав отяжелевшую правую руку, левой Нерис схватила когтистые задние лапы и коленом сломала росомахе хребет.

Этого Назур не почувствовал: хранитель успел отпустить обреченного зверя. Хотя вряд ли он теперь мог что-то почувствовать – кровь быстро покидала тело пульсирующим потоком из разодранной шеи. Нерис мысленно велела Имбирю возвращаться. Назур, с трудом удерживая равновесие даже на коленях, последним усилием поднял на нее полные ненависти глаза.

– Нут вургман, – рыкнул он, дернув губами в кривой улыбке, – красотка Нерис.

Она срезала с него улыбку вместе с нижней челюстью. Во рту скопилась противная, с металлическим привкусом слюна, и Нерис сплюнула рядом с трупом. Каплей крови меньше, каплей больше – Матушке Земле все равно.

Бедная Басти за всю дорогу домой даже не всхлипнула – у нее немо дрожали посиневшие губы, а ногти побелели от страха. Нерис терла ее руки между ладоней и наклонялась, чтобы согреть их дыханием. Имбирь бежал ровно, будто в такт барабанной дроби, и перемахивал препятствия, не сбиваясь.

Они домчались ветром, но когда стала уже различима резная фигура на высокой крыше терема, Нерис придержала поводья. Вокруг стояла тишина и полная безмятежность. Это – и догнавший после драки у ручья ужас – стиснули горло застывшим криком.

Деревня у холма оказалась совершенно пуста.

Имбирь взлетел на холм и беспокойно зарыл копытами землю у порога терема. Все хлюпало от воды – или крови. Нерис взяла Басти в охапку и спрыгнула на крыльцо. Из-за двери не доносилось ни звука. Нерис, стараясь не шуметь, открыла ее. Ничего не слышно и не видно. Дерьмово.

Нерис попыталась усадить дочь обратно в седло, но та со всей силы маленьких детских рук вцепилась в заклепки на ее одежде. Басти не плакала и ничего не говорила. Нерис присела, поставила ее на ноги и взяла ладошку в свою ладонь.

– Иди сразу за мной, – сказала она, – а если я велю спрятаться – прячься. Ладно?

Басти закивала. В голове жужжал рой онемевших мыслей, и, возможно, стоило к ним прислушаться, но тишина оглушила Нерис. Она вошла в царицын терем и словно вернулась назад во времени, в прошлую весну, в устланный трупами медовый зал старейшины хевсетов.

Мертвые люди, чьи изломанные тонкокостные тела, как старые чучела, валялись в каждом углу и под каждой стеной, хевсетами не были. И сампатами тоже. И, очевидно, ваасами – слишком смуглы для ваасов. Нерис еще не встречала людей этого племени и не могла вспомнить, кто подошел бы под их описание.

Среди лежащих друг на друге чужаков выделялось несколько бледных лиц, и рук, и животов под разодранной одеждой. Нерис шла вдоль украшенной шелковыми гирляндами стены к арке, за которой темнел большой зал, и, заглядывая по пути в каждую комнату, всматривалась до боли под веками. Ваасы здесь все же были – кто-то из родни жениха, но ни его самого, ни Шииры, ни матери, ни остальных Нерис так и не увидела. Остановившись на входе в зал, она боялась сделать следующий шаг. Меч казался невыносимо тяжелым. Басти шумно дышала чуть позади.

Наследнице должно проявлять стойкость. Нерис перешагнула порог и огляделась.

Неосвещенный зал изнутри казался огромным надутым мешком. Длинная столешница и стоящие – теперь лежащие – вдоль нее скамьи пустотой своей напоминали о том, как много людей сегодня предстояло вместить гостеприимному терему. Мех черной волчьей шкуры, укрывающей спинку высокого трона во главе стола, слипся от крови. Несколько мертвых смуглых – и больше никого.

Нерис почувствовала дурноту. Наследнице должно проявлять клятую стойкость. Ее не вырвало только потому, что она, отвернувшись и сгорбившись, заметила блеснувшую у самого пола сиреневую звездочку.

– Мама, – тихонько позвала Басти, – тебе плохо?

Нерис взяла ее за руку и повела обратно по коридору. Она пропустила комнату царицы. Как Нерис могла пройти мимо? Неужели она больше боялась увидеть родных там, чем в зале? Какая разница?

Какая разница, если они мертвы?

Через высокий порог мостком перекинулось тело застреленного из арбалета ткача. Широкий кровавый след тянулся до самой стены, на которой висела огромная карта. Под ней сидел мертвец. В левой части его груди торчало три сломанных копья.

Нерис посмотрела на карту, потом на труп и снова на карту. «Это Шиира придумала, – решила она, – наверняка». Сердце Трех Путей – перекресток, на котором давным-давно встретились и перебили друг друга три племенных воинства, дав этому непримечательному месту право носить собственное имя – кто-то отметил на схеме крохотным аметистом.

Нерис выдохнула тихое ругательство. Ехать туда около двух недель, если нигде не задерживаться и почти не спать. А с ней маленькая Басти. Дочка стояла, крепко обхватив ее за ногу, и прижалась еще крепче, когда из коридора послышался скрип.

Бежать некуда. Что надоумило Нерис идти внутрь, да еще и тащить за собой ребенка? Рванула бы сразу обратно к отцу. Но теперь времени рассуждать не осталось. Она посадила Басти под стол и прижала палец к губам. Скрип повторился. Нерис подняла меч и решительно вышла из комнаты.

На пороге терема стоял Коотис.

– Я хотел догнать тебя и отдать вот это. – Он звякнул золотой цепочкой. – Но по дороге заметил кровь. Что произошло?

Она опустила оружие, чувствуя, как сводит судорогой задрожавшую руку. Отец сделал осторожный шаг вперед, когда глаза его окончательно привыкли к темноте, а лицо вытянулось от увиденного. Он взглянул на Нерис, и она, сглотнув, сказала:

– Никого. Я никого не нашла. Только это.

Показав ему оставленный кем-то из родных знак, Нерис поставила на ножки перевернутое плетеное кресло и рухнула туда, застонав от приступа боли в прокушенном запястье. Коотис осмотрелся и задумчиво оттянул длинный черный ус. Басти провела пальчиком по мокрому оперению торчащей из тела ткача стрелы. Карта укоризненно моргнула аметистовыми глазками.

– Далеко, – сказал Коотис.

– Точно, – ответила Нерис, опустив налившиеся тяжестью веки.

Она вдруг поняла, что забыла чему-то обрадоваться, но все упускала мысль – чему же?

– Мне понадобится приличная лошадь, – продолжал отец. – Тебя надо подлечить, а Басти укутать потеплее. Другой возможности может не представиться, раз уж все вот так началось.

Нерис открыла глаза.

– Что началось?

– А ты как думаешь? – дрогнувшим голосом спросил Коотис и взял на руки любимую внучку. – Война.