Железная решетка режет мир за окном на кусочки, как мясной пирог. Модвину не нужно вставать на цыпочки, чтобы увидеть, что происходит во дворе. Ему нравится быть высоким, но совсем не нравится, что сжавшемуся сердцу так долго падать до живота.

Наверху, у кромки, оконное стекло не так давно треснуло, и вывалился целый кусок. Теперь он хранится у Модвина под подушкой. Никто пока не заметил. Через дырку звуки доносятся неотчетливо, но у него очень острый слух. «Охотничий», – говорит сестра. «Заячий», – улыбается брат.

Ортрун с Освальдом сейчас там, внизу. Они так сильно друг на друга похожи, что отсюда Модвин может различить их только по одежде и волосам: сестра носит распущенные, ровно обрезанные до плеч, а брат стрижется коротко и небрежно.

Рядом с Ортрун стоит, скрестив на груди большие руки, еще один брюнет, тоже высокий и сильный. Модвину кажется, так мог бы выглядеть их отец. У этого человека волосы убраны в низкий хвост и перевязаны обрывком ткани. Збинек – так вроде бы его зовут. Он громко смеется и кивает на аккуратно уложенные в несколько рядов дрова, напоминающие огромную квадратную ступеньку.

На такую ступеньку всходят только один раз.

Модвин точно знает, что сейчас будет казнь. Все говорят об этом последнюю неделю. Говорят, человек, которого сегодня убьют, – его родственник, незаконный сын дедушки Модвина, чьим именем его и назвали. От этого становится как-то совсем уж не по себе, словно он, новый Модвин, тоже причастен к преступлениям сааргетского ублюдка.

«Их же немало, наверное, было, – думает он, – сааргетских ублюдков». Это старый замок – Сааргет, очень старый. Он стоит на хаггедской земле, которую захватили и освоили берстонцы, славные далекие предки Модвина. Почему же сааргетским ублюдком зовут лишь этого Бруно? Остальным, наверное, немного обидно.

Модвин приникает к окну, глядит сквозь прутья решетки, как стража выводит во двор его дядьку – вернее сказать, вытаскивает, потому что тот не может идти. У него странная пятнистая голова, как будто волосы вырывали клоками. Ноги волочатся по земле, пачкая подтаявший снег, а кандалы позвякивают: трень-брень.

Ублюдка сажают на ступеньку, колени его неловко выворачиваются, и Модвина подташнивает. Стражники у помоста возятся с цепями, растягивают в стороны окровавленные руки. Хочется крикнуть, чтобы они не так громко звенели, но нельзя, чтобы Модвина заметили. Все отходят в сторону и оставляют казнимого одного.

Но к нему уже приближается Ортрун. У нее в руке зажженный факел – откуда он взялся? Ортрун обходит помост сбоку и опускает факел к сложенным дровам.

«Это за мое приданое», – громко произносит она.

Ублюдок улыбается, и отсюда не разглядеть, испачкан его рот кровью или в нем не хватает зубов. Ортрун делает несколько шагов, оказываясь у него за спиной.

«За моих людей», – говорит она и поджигает еще дрова.

Огонь занимается медленно, как будто дерево влажное. Улыбка ублюдка превращается в оскал. Под цепью, тянущейся от его правого запястья, Ортрун просовывает факел, и пламя облизывает металл.

«За мою мать!» – кричит она срывающимся голосом.

Опухшее красное лицо поворачивается к ней и меняет выражение, но Модвин не понимает, что оно значит, – это уже не насмешка, но еще не страх. Ортрун замыкает круг, стоит теперь спиной к окну. Потом вдруг перехватывает факел пониже, замахивается и бьет ублюдка наотмашь, оставляя на его щеке смазанный черный след. Она снова говорит что-то, но слишком тихо, и Модвину не видно ее губ, чтобы попробовать по ним прочитать.

Факел падает к переломанным ногам. Цепи снова издают звон. Ублюдок сплевывает кровь в огонь. Воздух вокруг него плавится и тает. Модвин слышит чужой, незнакомый голос и не сразу осознает, что он доносится из костра.

Это язык хаггедцев. Он похож на шипение змей.

Модвину жарко. Отойти бы от окна, спрятаться, но почему-то невозможно оторвать взгляд. Пламя целует и обнимает человека, как родного, а он говорит на его наречии. Постепенно слова сливаются в крик. Освальд морщится, натягивает пальцами рукав и закрывает нос. Ортрун стоит рядом, держа руки вдоль тела и сжав кулаки так, что даже отсюда видно, как у нее побелели костяшки. Она вздрагивает, когда Збинек кладет ладонь ей на спину, потом оглядывается на него, и Модвин на мгновение приседает, скрываясь под подоконником.

Можно не смотреть больше, думает он. И так уже все ясно. Но огонь неистово ревет, зовет его взглянуть на себя, узнать, как выглядит смерть во всей красе. Модвин выпрямляется и упирается носом в стекло. Оно холодное, и на нем остается маленькое пятно от дыхания. Небо пасмурное и серое, одно только рваное облако в форме рыбы плывет по нему, как в тот день, когда Модвин впервые был близок с женщиной.

Странно. Откуда он это знает? Ему же всего семь лет.

Монотонный вопль ублюдка вдруг обрывается: пламя обгрызло его целиком, не осталось волос и одежды, только сплошная сочащаяся рана вместо кожи. У него больше нет лица, на его месте – ожог. Этот ожог поворачивается, поднимает ошметки век и глядит на Модвина блестящими зелеными глазами. В них пляшет безумный, жестокий огонь.

«Иди сюда, потанцуй со мной».

У Модвина холодеют пальцы. Он пятится, запинается о собственный ботинок, падает навзничь.

Просыпается.

Этот сон Модвин видел несколько раз в год. Обычно – к чему-нибудь нехорошему. Хотя уже сложно вспомнить, когда в последний раз случалось что-нибудь хорошее.

Снаружи палатки трещал костер, и кто-то решил именно сейчас заточить оружие рядом с ним. Модвин сделал глубокий вдох, выбрался из-под одеял, выдохнул и поднял полог, за которым металл звенел громче людских голосов.

Хорунжий Мартин Венжега сидел на поваленном дереве, задумчиво чесал рассеченный шрамом ус и осматривал на свету лезвие длинного охотничьего ножа. Заметив Модвина, он убрал клинок за спину, достал из сапога другой и спросил:

– Не спится?

Стоило прокашляться, прежде чем выходить. Модвин как мог придал голосу небрежности и сказал:

– Мне надо отлить.

Венжега издал короткий клокочущий звук, напоминающий смех, и махнул рукой в сторону леса, как будто Модвин просил указать направление.

До вырытой за кустами канавы шагать пришлось через весь лагерь. Модвин обходил стороной костры, у которых сидели вкруг старые и новые люди гетмана Гоздавы, кое с кем здоровался, кое-кому кивал, а кто-то делал вид, что вовсе его не замечает. Быстрее бы добраться до замка, подумал он. Там тоже холодно – все-таки ранняя весна, – но хотя бы не так неуютно.

Модвин предпочитал греться под шерстяными одеялами, а не у костра. Он был бы совсем не против сидеть сейчас с новобранцами на краю лагеря – они там разжигали поменьше огня. В тусклом свете желтели лица некоторых из них: одни грели дыханием сложенные лодочкой ладони, другие полушепотом переговаривались, выпученными глазами озираясь по сторонам, многие беспокойно спали.

Все эти люди, подумал Модвин, скоро обретут крылья. Если прежде не сбегут от муштры Бальда Нагоски.

Это сейчас, в лагере, он казался веселым добряком, посвящающим новобранцев в премудрости армейской жизни, и лишь в редкие мгновения можно было заметить, как замирает и каменеет его взгляд, обратившись к кому-нибудь из подчиненных. Когда они прибудут в казарму, новичков ждет неприятный сюрприз: им часто придется испытывать на себе этот взгляд. Его сложно выдержать. Модвин не смог бы. Хорошо, что ему никогда не придется. Он, может, и не заслуживал привилегии родиться господином Фреткой, но вряд ли выбрал бы сам для себя иную судьбу.

Хорунжий Бальд почтительно склонил голову, когда Модвин, стараясь не наступить на разбросанные полы чужих плащей и перешагивая через вытянутые ноги, проходил мимо костра, у которого тот поучал молодого лопоухого батрака, подобранного не то в Стужице, не то в окрестностях старой столицы. Они сидели под воткнутым в землю штандартом с тройкой летящих на восток воронов, и новобранца этот предмет, видимо, очень интересовал. Уставившись на длинный отрез красной ткани, расшитой толстыми черными нитками, он так и спросил:

– Зачем нужно везде таскать с собой знамя?

Модвин пролез через кусты и, стараясь не дышать и не опускать глаза к наполненной почти доверху канаве у себя под ногами, как можно быстрее ослабил завязки на штанах. Ему отсюда слышно было, как Нагоска причмокнул губами, прежде чем сказать:

– Знамя, мой юный друг, должно отвечать на вопрос «Почему я сражаюсь?» – неизбежно возникающий, когда ты, весь в крови и грязи, стоишь посреди поля боя и держишь руку умирающего товарища. В этот момент твой взгляд должен выцепить в небе штандарт, который одним своим видом напомнит тебе, что все не зря.

Пока он говорил, Модвин успел облегчиться, привести себя в порядок и при этом смог ни разу не взглянуть под ноги. Новобранец призадумался и подарил окружающим несколько мгновений блаженной тишины. Потом спросил:

– Тогда почему на нашем знамени вороны?

Почесав под одеждой давно зажившую рану, Бальд снова причмокнул.

– Если ты сдохнешь, вот эти твари тебя склюют.

Выбираясь из кустов, Модвин зацепился штаниной за острую ветку и чуть не порвал ткань. Лопоухий бросился на помощь, и пришлось отмахиваться еще и от него. Стоило, наверное, просто обойти заросли, а лучше вообще не вылезать из палатки.

Оказавшийся перед Модвином гетман, судя по едва различимому недовольству на его скудно освещенном лице, не стал бы с этим спорить.

– Чего колобродишь? – вопросительно кивнул Гоздава, дожевав кусок полуобгрызанного сухаря. – Вставать скоро.

За прошедшие годы он поседел уже наполовину: белых волос, чередующихся с угольно-черными, от висков ко лбу становилось немного меньше, как будто кто-то загреб двумя руками снег и зарядил ему по ушам. Гетман почесал живот через рубаху под болтающимися полами стеганки и проводил взглядом молча шагающего дальше Модвина.

В палатке стоял оглушительный храп – Крынчик, самый молодой из хорунжих, опять перевернулся на спину. Модвин догадывался, что громоподобная напасть приключилась с этим парнем в таком возрасте примерно по тем же причинам, которые привели к появлению его прозвища. Двух других соседей по палатке, долговязых братьев Мышецких, протяжные рулады совершенно не беспокоили. Им можно было только позавидовать.

Модвин залез под одеяла и накрылся с головой. Он готовился к долгой борьбе за сон, но веки сами собой опустились, и ему стало вдруг совершенно все равно, что Крынчик так жутко храпит.

Когда Модвин открыл глаза, еще не рассвело, но Крынчик больше не храпел.

Зашуршал опустившийся полог палатки: кто-то только что заглядывал внутрь. Модвин поднял голову и увидел над собой прыщавое лицо хорунжего.

– Не надо, господин, не вставайте, – прошептал Крынчик, и глаза его тускло блеснули в темноте.

Модвин приник к земле. Хорунжий кивнул и бесшумно выскользнул наружу. Мышецкие все так же сопели и пыхтели под одеялами, и их костлявые плечи торчали вверх, как палаточные опоры.

Модвин ничего не понял, и ему это не понравилось.

Вытянув руку за пределы подстилки, он опустил ладонь на лысую мерзлую почву, закрыл глаза и прислушался.

Они пришли сразу. Никогда не давая прямых ответов на вопросы, они всегда готовы были помочь ему найти ответы самому. Наверное, дело в том, что они не умели говорить – по крайней мере, на единственном известном Модвину берстонском языке. Они скулили, выли и лаяли, рычали, тявкали и мычали, но ни разу не произнесли ни слова, ни даже знакомого сочетания звуков, которые он мог бы распознать. Раньше это сбивало Модвина с толку: в детстве он почти не сомневался, что у каждого вида животных есть собственное наречие и колдуны неким загадочным образом умудряются на многих из них говорить.

Теперь он знал, как все устроено в действительности. Это знание пугало его и отталкивало. Но порой, как сейчас, чутье подсказывало, что им, знанием, нужно воспользоваться – иначе пугать и отталкивать будет что-то еще.

Он выбрал один из десятка голосов и почувствовал, как изменился ритм его дыхания: набрали воздух вторые легкие, забилось второе сердце. Он услышал шаги четверых. Он обнаружил себя в лесу, под кустом у той самой канавы, на которую так старательно избегал смотреть, но в этот раз ему оказалось все равно. Прижав к голове длинные уши, он притаился в ветвях и подождал, пока четверо прошагают мимо, а потом короткими выверенными прыжками последовал за ними.

Он узнал голос Крынчика, который, когда они немного отошли от лагеря, осторожно спросил:

– Далеко идти?

– Что, уже утомился? – усмехнулся Нагоска.

– Нет. Я хотел сказать спасибо, гетман. За доверие. Это для меня честь.

– Не за что, – мрачно ответил Гоздава. – Мы не на прогулке. Тут медведи бродят. Смотри в оба.

Сейчас медведей поблизости не было, это Модвин знал наверняка. Гетман сделал товарищам знак, чтобы они ступали тише, но он слышал даже то, как ладонь рассекала воздух. Предрассветный лес не назвать тихим, когда твои уши способны улавливать малейший шорох. Хорошо, что заячью шкуру можно сбросить. Модвин сомневался, что смог бы прожить в ней жизнь.

В воздухе появился стойкий запах отсыревшего, гнилого дерева, и пришлось притаиться за дубовым стволом: впереди оказался небольшой пятак лысой земли, заваленной черными обломками сгоревшей постройки. Чуть в стороне горбился низкий, Крынчику по колено, холм, в котором попробуй еще признай курган, не будь он завален разными подношениями: глиняной посудой, утварью, старой одеждой.

– Н-да, – цокнул Венжега. – Хоть бы какой деньгой расщедрились.

Модвин тихонько подпрыгнул поближе, снова окинул взглядом это место и все равно ничего не понял. Пожарище и курган? Посреди леса? Зачем кому-то сюда приходить? Зачем кому-то жить здесь и хоронить мертвых? Зачем…

– Гляньте-ка, парни, – сказал вдруг Гоздава, – поздний ужин.

– Скорее, ранний завтрак, – откликнулся хорунжий Бальд.

Обнаруженный заяц посмотрел на них и моргнул. Крынчик шумно втянул носом воздух.

– Близко к нам подошел, вдруг бешеный?

– Да насрать, – сплюнул Венжега и звякнул чем-то металлическим, – я сам бешеный.

Модвин не успел испугаться, но успел почувствовать боль. «Дурак, – подумал он, охнув так громко, что едва не разбудил соседей, – надо было не пялиться, а сразу оттуда убегать».

Когда на рассвете Мартин Венжега затаптывал кострище, в котором смешались с углями заячьи кости, у Модвина скребло под ключицами, как будто он провинился перед останками.

Крынчик явно намеревался как можно дольше избегать разговора, да и не очень понятно, как его начать. Они с Модвином то и дело косились друг на друга, пока люди сворачивали одеяла, подтягивали подпруги и взбирались в седла. Потом Крынчик отвлекся на новобранцев, а Модвину пришлось ждать, пока его коню вычистят копыто.

Последними садились верхом восемь хорунжих; столько же остались в замке, и у каждого под началом состояло около десятка человек. Тех немногих, кого набрали в этот раз, в скором времени должны распределить по хоругвям – так начиналась для них новая жизнь, о которой Модвин почти ничего не знал. Казармы располагались внутри крепостных стен, но он видел только то, что ему, по мнению Ортрун, полагалось видеть, и никогда не пробовал зайти дальше.

Однако недавно сестра как будто бы изменила мнение на этот счет. Иначе с чего бы ей на сей раз отправлять Модвина на весеннюю жатву? За месяц они успели посетить несколько окрестных поместий и обнаружить, что почти все, кого могли заманить на службу – сыновья господ, младшие и незаконные, и смелые батраки из принадлежащих им деревень, – уже и так состоят в их рядах.

Пришлось, что называется, скрести по сусекам. Не все хозяева рады видеть «жнецов» на своей земле, но господину Фретке нельзя просто так дать от ворот поворот. Ему только теперь пришло в голову, что Ортрун, возможно, потому и велела гетману взять Модвина с собой: здесь, на востоке Берстони, его имя открывало любые двери. С другой стороны, имя Збинека Гоздавы срывало их с петель. Наверное, сестра решила приберечь этот фокус для грядущего сейма.

Ортрун нравились разные эффектные штуки. Несколько лет назад она заказала себе красивый латный доспех с закрытым шлемом, в котором ее легко принять за мужчину, и с булавой наперевес «спасла» от собственных людей, одетых под хаггедцев, двух служак с пограничной заставы. Чуть позже, когда стало ясно, что вся эта схема не даст нужного результата, Ортрун решила подразнить врагов, сделав из своих воинов «стаю», которую не сможет подчинить себе ни один колдун – с тех пор большая часть коней в замковых стойлах вороной масти, а гетман и хорунжие, выезжая за ворота, крепят к задним лукам седел изогнутые крылья из длинных вороньих перьев на деревянных рамах.

«Когда соберемся ехать в Бронт, я велю сделать такие для всех, включая прислугу, – грозилась госпожа Фретка. – И повесим их прямо за спины. Пусть эта хаггедская дрянь посмотрит на нас и подавится своими фортелями».

Модвин смотрел сейчас, как шеренга хорунжих во главе с гетманом лениво размахивает черными крыльями в такт конскому шагу, и ему казалось, что посланница Ясинта вряд ли оценит идею по достоинству. У него оставались сомнения и насчет берстонского имени, которое Ортрун дала Сааргету три года назад, но за все это время он их так и не выразил. Гоздаве новое название нравилось, Освальду было плевать, а Модвина никто не спрашивал.

Всадники двигались по широченному природному коридору – вдоль леса с одной стороны и спящих виноградников с другой. Низко висело над ними рассветное небо, похожее на растертый желток. Угловатая тень Вороньего Когтя уже угадывалась вдалеке.

– Почти дома, – выдохнул Збинек и дружески похлопал ворчащего коня по шее.

– Угу, – буркнул в ответ Венжега, делая большой глоток из бурдюка. – И опять за старое.

– Что, Вильма? – поинтересовался Бальд.

– Угу.

– Обереги?

– Они, чтоб их, самые. По всему, сука, дому. Ложишься с дороги в кровать и полночи вытряхиваешь сраные кроличьи лапы из всех щелей, – изливал душу хорунжий. – Я говорю-говорю, да все без толку. Уперлась рогом. Дурная баба.

– Да уж, – усмехнулся гетман, – женщине бывает проще уступить.

– А с твоей-то что? – сморщив лоб, спросил Венжега.

Все негласно условились делать вид, будто не подозревали, как часто Гоздава предлагал Ортрун выйти за него замуж и как упорно она ему отказывала. Но Збинек вдруг заговорил о другом:

– Я хотел еще детей, но она сказала, хватит.

– У тебя ж четверо, тебе мало?

– Ну, можно было бы десяток. Чтобы, знаешь, полная хоругвь.

Венжега заклокотал, потом закашлялся и выпил еще воды. Бальд из Нагоски улыбнулся, млея с закрытыми глазами на неласковом свету. Крынчик весело посматривал на старших товарищей, пока не пересекся взглядом с Модвином – тогда хорунжий снова опустил голову и ушел в раздумья.

Подумать есть о чем. И Модвину тоже.

Он целый месяц провел вне дома – прежде не приходилось так надолго его покидать. Теперь Модвин хотел бы хоть что-нибудь почувствовать, приближаясь к родным стенам. Сааргетская башня медленно росла впереди, как голый ствол без ветвей и листьев, и не вызывала ничего, кроме давящего ощущения собственной никчемности.

За прошедший месяц Модвин понял только одно: где бы ты ни был, в какую бы сторону ни отправился, от себя самого никуда не деться. Этот простой и очевидный вывод жестко придавил его своей очевидностью и простотой. Модвин ехал домой, не расправляя плеч и не поднимая головы.

Всадники подобрались достаточно близко к замку, чтобы разглядеть широкую, недавно залитую смесью трещину на каменном зубце башни. Над зубцом этим поблескивала неподвижная фигура стражника.

Гоздава задрал бритый подбородок, сощурился и пророкотал:

– Это кто там наверху дрыхнет? Ну-ка, ребята, разворошим гнездо! Заведи чего-нибудь, Лефгер, – обратился гетман к единственному из хорунжих, который родился и вырос в Сааргете.

– Винодельную? – охотно откликнулся тот.

– Можно и ее. Знаешь «Солнцеву дань»?

На вопрос Гоздавы никто не ответил, и Модвин вдруг понял, что тот обращался к нему.

– Только припев, – соврал он, внутренне стыдясь того, что совершенно не был заинтересован в семейном деле и связанных с ним вещах.

Кое-что о винограде Модвин, конечно, знал – совсем избежать этого никак бы не вышло. Он понимал смысл песни, которую бодро и во весь голос запел Лефгер, хотя никогда не пытался запомнить ее слова. «Солнцевой данью» звали ту часть вин, что покидала стены дубовых бочек через тонкие поры дерева – обычно так пропадала примерно двадцатая доля. Первенец Матушки испокон веков брал свое, не спрашивая разрешения. Существовало поверье, что однажды Солнышко напьется допьяна и не удержит в себе вино, отнятое у людей за все времена, и тогда на землю прольется красный дождь. Хорунжие с новобранцами пели об этом песню, а Модвин думал, что не хотел бы под такой дождь попасть – вонь наверняка должна быть отвратительная.

Звук долетел до вершины башни и расшевелил задремавшего стражника. Когда конь Гоздавы ступил на мост через ров, зашевелились и замковые ворота.

Двор заключил их в тесные объятия. Конюхи слетелись к центру, как мухи. Управляющий исполнил поклон и лично принял поводья у гетмана, тут же, впрочем, передав их другому слуге. Модвин прошел вслед за Збинеком в глубину двора, где на торопливо подмигнувшем миру солнце блеснул алый отсвет драгоценного рубина.

Ортрун сделала шаг навстречу и молча протянула Гоздаве руку. Он взял ее ладонь в свою и поднес к губам, а потом, как будто бы уже отпуская, вдруг притянул Ортрун к себе и жадно поцеловал. Она отстранилась, посмотрела на него исподлобья и сказала:

– Ты нарываешься.

– Я соскучился, – улыбнулся Збинек.

Ортрун тяжко вздохнула и задрала голову, позволяя ему еще один короткий поцелуй.

– Я тоже, – сказала она. – Как успехи?

Задавая вопрос, Ортрун кивнула и Модвину, будто обращалась к ним обоим сразу, но отвечал все равно Гоздава:

– Негусто, но остатки сладки. Хоругвь набрали. Поставлю над ними Крынчика.

– А его люди?

– Разведу по Мышецким.

– Не поздно?

– До зимы-то? Притрутся, не переживай.

Ортрун улыбнулась, но тут же снова посерьезнела.

– А моя просьба?

– Все в лучшем виде, – ответил гетман.

– Хорошо. Спасибо, – поблагодарила сестра, мельком глянув на Модвина. – Дивиш распорядится, людей накормят и разместят.

– Выйдешь к ним? Обожаю смотреть, как ты это делаешь.

– Тетрам приболел, – мотнула головой Ортрун.

Збинек нахмурился и вопросительно кивнул.

– Ничего серьезного, но я лучше побуду с ним. Пусть хорунжие объяснят, как у нас здесь устроено.

– Ну, для меня, – попросил Гоздава, все еще не отпуская ее руку.

– Ладно, сейчас приду, – сказала Ортрун и выскользнула из его хватки, чтобы отдать короткое распоряжение подошедшему управляющему.

Гетман через двор сделал знак Бальду, тот свистнул и замахал руками, строя новобранцев в шеренгу. Сестра отряхнула рукав коричневого платья своеобразного кроя – ни мужского, ни женского – и поманила Модвина за собой.

Он устал и хотел бы сейчас оказаться наконец в четырех стенах, но покорно поплелся следом. Возможно, Модвин единственный в этой семье никому не пытался ничего доказать – он и еще, пожалуй, его младшая племянница Грета, которой всего пять лет. Близнецы Томаш и Тетрам не давали прохода друг другу – верно, брали пример с матери и дядьки, – а старшая, Рагна, слишком деловая для восьмилетней девчонки, соперничала с остальными за внимание отца. Странно, что она стрелой не вылетела им навстречу. Единственным возможным тому объяснением могла быть перенесенная на более ранний час тренировка по фехтованию.

Модвин остановился чуть поодаль от сестры и оглянулся на арсенал, рядом с которым обычно проходили занятия. Там никого не было. Еще страннее. Голос Ортрун отвлек его от размышлений.

– Вы знаете, кто я? – спросила она таким наставительным тоном, что даже Модвин задумался, где здесь подвох.

– Госпожа Ортрун Фретка, – негромко ответил новобранец, который на привале проявлял живой интерес к символическому смыслу знамени.

– Верно, – похвалила она без тени улыбки. – А еще я теперь ваша мать и ваш отец. Я для вас земля и солнце. Отныне все хорошее, что будет в вашей жизни, вы получите из моих рук. Всю добычу, которой вы будете лишены за неповиновение или провинности, отниму у вас я. Ваш гетман – моя воля. Ваш хорунжий – мой голос. Щедрость за верность, смерть за предательство. Все просто и ясно. Если поняли, скажите «да».

Новобранцы откликнулись нестройным хором. Ортрун кивнула Нагоске, препоручая их его заботам. Лопоухий батрак посмотрел на Модвина так, будто только теперь понял, куда попал, и просил немедленно вытащить его отсюда. Может быть, он попытается сбежать примерно через неделю. Модвин мог лишь пожелать ему удачи – особенно если тот решит остаться.

– Ортрун, – вполголоса обратился Гоздава, когда они ушли от строя новобранцев на достаточное расстояние.

Госпожа Фретка закатила глаза, не хуже Модвина зная, что гетман сейчас скажет, и отрезала:

– Нет.

– Будь моей женой.

Ортрун бросила на Модвина такой особенный взгляд, который означал: «Милый братец, скажи, пожалуйста, какую-нибудь глупость, чтобы мы могли немедленно сменить тему». Модвин не подвел и спросил:

– Где сейчас Освальд?

На самом деле его не очень волновало, где Освальд. Он задал вопрос в робкой надежде, что Ортрун заодно скажет, где можно найти Сикфару, их любимую невестку, и собирался обойти это место стороной. Он не хотел бы сейчас видеться с Сикфарой.

Модвин спал с женой своего брата последние два с половиной года.

Она точно не была девицей, когда пришла к нему в первый раз, но вряд ли Освальд тронул ее еще хоть единожды со дня свадьбы. Модвин никогда не спрашивал, почему так вышло, а она не рассказывала. Они бывали вместе довольно часто; Сикфара со знанием дела говорила, что иные мужья не столь регулярно посещают своих жен. Тем не менее Модвин чувствовал себя одиноким. Более того, он заслуживал одиночества. Он всю жизнь то и дело сталкивался с тем, что казалось ему неправильным, и всегда оказывался бессилен что-либо изменить.

Это началось давно, когда пропала мама. Им не сразу стало известно о ее судьбе. В отсутствие вестей от госпожи Мергардис, которая отбыла в Столицу, чтобы заключить брачный договор с Корсахами от имени своей дочери, весь замок погрузился в мрачную тревогу. Тогда, еще не зная о смерти мамы, Модвин увидел ее во сне, бледную и холодную; она стонала от боли и прижимала руки к невидимым ранам. Он испугался и прибежал к сестре, а та лежала в кровати и плакала кровавыми слезами. Модвин испугался еще сильнее.

Потом он видел, как выносили из спальни брата тело продажной девки, которой ублюдок Бруно велел Освальда убить. Ее завернули в одеяло, испачканное в крови. До того дня Модвину не приходилось видеть в одном месте столько крови.

Потом состоялась казнь, которую Модвин тоже видел, хотя не должен был – просто ему никто не помешал. Через несколько дней он рассказал об этом Освальду, и брат, на глазах протрезвев, обнял его так крепко, как никогда прежде не обнимал. Модвину полегчало, хоть и не слишком. Уже ясно стало, что от кошмаров ему не избавиться.

До Сикфары он еще как-то держался – Освальд ему в этом помогал. Когда тот женился, мир Модвина окутала тьма.

Братья остались дружны, но новая госпожа Фретка сперва зачем-то пыталась влезть почти в каждый их разговор, а потом, когда Освальд устал скрывать, как мало она его интересует, постучалась в дверь Модвина и спросила, девственник ли он. Ему было четырнадцать. Пожалуй, он припозднился. Сикфара это исправила и заодно сломала все остальное. Модвин был тогда на два с половиной года глупее, чем сейчас, но, в сущности, с тех пор ничего особенно не изменилось.

Он шел на несколько шагов позади Ортрун и Збинека, обсуждавших разные семейные дела – что там со здоровьем у Тетрама и почему Рагна опять плохо спит. Сестра сказала: «Я провожу тебя к Освальду» – и не дала возможности ответить, что Модвину не совсем это нужно.

Они встретили старшего господина Фретку в коридоре у лестницы, ведущей в погреб – однако, как ни странно, не в тот, где хранилось вино. Неясно, собрался Освальд спускаться или же только что поднялся, но одышка и проступившая на лбу испарина говорили в пользу последней версии. Ортрун поджала губы.

– Вот, – резким жестом указала она на Освальда, как будто предлагала его купить. – А ты мог бы и сам выглянуть во двор.

– Хотел, но что-то забегался, – лениво оправдался тот и улыбнулся Модвину. – Вообще-то я всегда счастлив видеть своего любимого брата! Как и он меня, верно?

– Повезло вам, – с мрачной усмешкой буркнул Гоздава.

– Между прочим, ты тоже поразительно везучий! – Освальд вдруг оживился до такой степени, что не постеснялся ткнуть в гетмана пальцем. – Моя дорогая сестра так высоко ценит твои таланты, что даже отказывается становиться твоей законной женой, лишь бы уберечь тебя от преждевременной смерти!

– Что ты несешь? – прошипела Ортрун, хлестнув брата по руке.

– А вы не слышали эту историю? – неискренне удивился он, прижав пострадавшую ладонь к груди. – Известно, что колдунья, которую притащил сюда наш дед, наложила проклятие на сааргетских госпож. Пусть все они до тридцати станут вдовами, так она сказала. Злилась, что дед женится на берстонке, чтобы та родила законного наследника, – рассказывал Освальд, хмуря брови и морща нос в попытке изобразить коварную хаггедку. – И поглядите-ка: наша бабка овдовела совсем молодой, нашего отца очень рано не стало, и от чего он умер, скажите на милость? От какой-то болезни, которой даже не видно! Ха! Вот так-то хаггедцы побеждают своих врагов!

– Не было такого, – возразила сестра. – Мама ничего об этом не говорила.

Освальд расплылся в улыбке.

– Мама о многом тебе не говорила.

– Прекрати! – рявкнула Ортрун и вдруг толкнула брата в плечи так сильно, что тот едва не отлетел к стене.

Даже Гоздава, всегда молча и безразлично наблюдавший их ссоры, сделал полшага назад и собрался, как будто готовясь к прыжку. Но вмешательства не потребовалось; Модвин понял по растерянному взгляду сестры, что она сама себя испугалась.

Ортрун выпрямила спину и проговорила непривычно тихо:

– Забивать всем головы своими пьяными бреднями – это слишком даже для тебя. Займись, пожалуйста, делом.

– Ты о моей до смерти законной жене? – спокойно осведомился Освальд, отряхнувшись как ни в чем не бывало. – Немедленно помчусь к ней, как только проинспектирую конюшни! – Он хлопнул Модвина по плечу. – Идем со мной, брат. Две пары глаз всегда лучше одной.

Они пошли обратно по тому же пути, который Модвин только что проделал с Гоздавой и Ортрун. Он слышал издалека, как гетман спросил: «А ты случайно не?..» – а она шикнула: «Збинек!»

Сааргетские конюшни слыли самыми большими в округе – даже после того, как пришлось немного их потеснить, чтобы поставить хозяйственную постройку для казарменной обслуги. Освальд тогда неистово возмущался и всячески этому препятствовал, но в конце концов, получив в качестве подарка от сестры какого-то страшно ценного жеребца, согласился обменять его на некоторое количество коней попроще.

Господин Фретка в любом состоянии прекрасно ориентировался в конюшнях – в самом любимом, наверное, своем месте. Они с Модвином прошли мимо денников с жадно жующими сено лошадьми хорунжих и оказались в окружении тех, что принадлежали лично Освальду.

Не слишком здесь уютно. Чуть-чуть душновато. Еще и тень Сикфары висела между ними, как ширма, – Модвину каждый раз приходилось прилагать усилие, чтобы сдвинуть ее в сторону и начать с братом разговор. Тот же всю дорогу не закрывал рта.

– Чистота и порядок! Ну просто загляденье. О, а вот эту попону я давно не видел…

Модвин только кивал и осторожно на него косился. Обычно Освальд так много болтал, когда напивался, но сейчас ничем таким не пахло. Зато смущало другое.

– Ты выглядишь…

– Дерьмово? – подхватил Освальд.

– Я хотел сказать, ты какой-то уставший, – выдохнул Модвин. – И Ортрун не стоило так на тебя кидаться.

– Ну, она у нас бойкая женщина. Мама это в ней пестовала. Кстати, помнишь седого начальника стражи, с которым мы сидели за столом время от времени? Он еще учил нас с Ортрун обращаться с оружием.

– Угу, – произнес Модвин, что-то такое смутно припоминая.

– Она рассказала тебе, что на самом деле это был Марко Ройда, знаменитый Крушитель Черепов? – поинтересовался Освальд, достав из кармана и вручив ему несколько потемневших яблочных долек.

У Модвина зачесалась шея. Само собой, ему ничего не рассказывали. Освальд скормил гнедому коню угощение и вытер пальцы о грязный чепрак.

– Герой войны в добровольном изгнании. Такая удивительная история. Даже довольно красивая, если не всматриваться в детали. Ортрун не очень любит всматриваться в детали.

– О чем ты говоришь? – спросил Модвин, разглядывая кусочки яблок на ладони, словно в их расположении имелся некий смысл.

– О маме. О ее светлом образе, который Ортрун внушила и тебе, и себе. На самом деле любовь к вину – это у меня наследственное. Матушка тоже порой топила печали в сильванере и потом едва держалась на ногах. Я видел, как она в таком состоянии приставала к нашему седому другу, а он сказал ей: «Отдохни, Мергардис, ты сильно пьяна». Голос у него был погрубее моего, конечно. Как ни странно, после этого он с нами больше не ужинал.

– Как-то несправедливо, – сказал Модвин, как сказал бы о совершенно посторонних людях.

Освальд кивнул.

– Этому Ортрун тоже научилась у мамы.

Они замолчали. Гнедой смотрел на них большим темным глазом и медленно моргал. Модвин покачал головой.

– Так нельзя. Я скажу, чтобы она…

– Не надо, оставь, – отмахнулся Освальд. – Я скоро умру, а тебе предстоит еще иметь с ней дело.

– Не говори так, – опешил Модвин. – Не говори, что скоро умрешь.

Освальд посмотрел на него, с кривой ухмылкой выправил рубаху из штанов и задрал до самой груди. Модвин отшатнулся. Живот брата напоминал огромный синяк.

– Думаю, вот это красные сорта. – Освальд изящно, как оценщик, обвел рукой тонкие кровавые узоры на коже. – А тут, наверное, мой любимый сильванер. – Он похлопал пупок, от которого разбегались вздувшиеся вены. – Я всегда знал, куда меня приведет такая жизнь. Любая жизнь, конечно, приводит к смерти рано или поздно, но я особой породы.

– Ортрун знает? – спросил Модвин, с трудом ворочая языком.

– Имеешь в виду, говорил ли я ей? – уточнил Освальд, запихивая обратно полы рубахи. – Нет, не говорил. Знает ли она? Вероятно, даже дольше меня.

– И ничего не делает?

– А что тут сделаешь? Не расстраивайся, ты тоже когда-нибудь умрешь.

– Но ты же… Тебе нет даже тридцати.

– Всегда найдется кто-то, кому повезло меньше. Тебе я не завидую, например.

– Почему? – хрипнул Модвин. У него неожиданно пересохло в горле.

– Я, к счастью, сумел избежать отцовства, – заговорил Освальд деловым тоном, как будто речь шла о племенном жеребце, – так что на моей совести не будет лишней сломанной судьбы. Однако на факт твоего рождения я никак повлиять не мог, поэтому ты останешься со всем этим, – неопределенно развел он руками, – один на один. – Освальд вздохнул. – Гребаная политика. Хорошо, что ты уже достаточно взрослый, чтобы постоять за себя.

Модвин, достаточно взрослый, чтобы постоять за себя, только теперь начал осознавать, что происходит. Живот стиснуло тошнотворной судорогой.

У Освальда нет детей. После его смерти замок, деньги, земля и проблемы перейдут от старшего брата к младшему. К нему, Модвину Фретке, который не готов… ни к чему.

– Сколько ты еще проживешь? – просипел он, не справляясь с собственным голосом.

– Не знаю и знать не хочу, – с мучительной откровенностью сказал Освальд. – Мне все равно. Каждый новый день похож на предыдущий, как близнец. Какая разница, сколько их осталось.

Его слова засели у Модвина в голове и не желали оттуда уходить.

Он поднимался по лестнице внутри замковой башни и старался не наступить в ядовитые крысиные ловушки. Модвину сейчас хотелось бы поставить одну такую в собственных мыслях и вытравить их прочь.

Ему казалось, Освальд описал в двух словах не только свою, но и его жизнь тоже. Каждый новый день – такой же, как предыдущий. Какая разница, сколько их осталось. Только если брату осталось немного, как изменятся его, Модвина, последующие дни?

Возможно, ему придется оставить комнату, которую он занимал – уединенное «гнездо» у самой вершины башни, где жила когда-то первая жена тезки-деда, хаггедка-колдунья. Ортрун об этом не знала – иначе, конечно, сразу велела бы все оттуда вынести и сжечь, а брата ни за что не пустила бы там ночевать. Модвин и сам не сразу догадался, кто спрятал под кроватью разные поделки из дерева и кости и записи на незнакомом языке.

Господину Фретке, главе семьи, не пристало ютиться в такой небольшой и непарадной комнате. Значит, другие покои.

Кроме того, управляющий станет обращаться к нему с вопросами, которые прежде решал Освальд. Таких вопросов немного, но Модвин и в них почти ничего не смыслит.

И еще, неожиданно пришло ему в голову, есть Збинек Гоздава, которому Ортрун все время говорит «нет». Что будет с Модвином, если она вдруг передумает?

Последний лестничный пролет показался ему бесконечным. Модвин торопился спрятаться в знакомых стенах, но перед самым входом уже едва переставлял ноги. Он открыл дверь и замер на пороге, потому что его комната не пустовала.

Сперва Модвин увидел расшитый золотом подол пышной белой юбки. Чуть выше – кончики двух очень длинных светло-русых кос. Потом он посмотрел Сикфаре в лицо. Она широко улыбнулась, показав слегка наезжающие друг на друга передние зубы, и игриво поправила волосы обвитой сапфировым браслетом рукой.

Сикфару не назвать красавицей. Уж точно не такой, какие глядели с портретов кисти покойного мастера Драгаша Гроцки. Этого художника прозвали Погорельцем, потому что лучшие из его работ одна за другой сгорели в вызванных засухой пожарах. Однако спустя некоторое время после кончины Драгаша ценность уцелевших портретов почему-то резко возросла.

Сикфара купила их все. Часть украшала стены ее просторной спальни, где Модвину доводилось бывать не чаще раза в год, часть висела на стенах в обеденном зале, куда она то и дело приглашала певцов и музыкантов. Ни Освальд, ни Ортрун, ни уж тем более Збинек не испытывали даже приблизительно столь же глубокой страсти к высокому искусству, и только благодаря заступничеству Ютты Сикфаре было позволено тратить на это сколько угодно денег. «Вы не дождетесь племянников, если ваша невестка умрет от скуки», – сказала управляющая, когда Ортрун собиралась разогнать стайку неприкаянных артистов, которые не пожелали селиться в здании бывшего рольненского борделя и отправились странствовать. Старшая госпожа Фретка, на тот момент беременная уже в третий раз, немного побурчала и согласилась.

«Теперь она точно не дождется племянников», – подумал Модвин и сглотнул эту мысль вместе со слюной, когда Сикфара приблизилась вплотную и положила ладони ему на бедра.

– Что-то вы долго, – полушепотом сказала она. – Я по тебе истосковалась, милый. Может, закроешь дверь?

Модвин дважды повернул в замке ключ, положил его на стол и тихо вздохнул. Гоздава, наоборот, говорил, что они управились быстро. В данном вопросе он склонен был доверять мнению гетмана, но Сикфаре об этом знать не стоило – она не любила, когда Модвин с ней спорил.

От нее пахло жженым сахаром, как будто она только что ела леденцы. Сикфара обняла Модвина за плечи, приникла всем телом и поцеловала в губы. Нет, пожалуй, она все-таки не ела леденцов.

Сикфара ловко взялась за застежки на его куртке. Модвин решился ненадолго остановить ее, осторожно накрыв изящные ладони своими, крупными и обветренными, и прижав к груди.

– Фара, ты знаешь… про Освальда?

Уголки ее пухлых губ опустились. Сикфара выпрямила руки и почти повисла у него на шее.

– Я много всякого знаю про Освальда. Что именно?

– Что он болен.

– И?

Модвин даже оторопел, пытаясь найти слова, пока Сикфара со скучающим видом накручивала его хвост на палец.

– Почему никого это не беспокоит? – наконец произнес он, аккуратно высвободившись из ее объятий. – Почему это не беспокоит Ортрун? Даже лекаря…

– Неправда, – перебила Сикфара, – лекарь у него был.

– Что он сказал?

– Не знаю, меня же с ними не было.

– Я думаю… – Модвин дернул плечами, которые вдруг неприятно свело. – Мне кажется, нужно что-то сделать.

– Если тебе станет легче, я попробую с ней поговорить.

– Спасибо, – сказал он, уставившись в пол. – Спасибо тебе.

– Не за что. Хочешь вина?

– Нет.

Она звякнула двумя кубками и разлила по ним красное. Модвин не держал в комнате вино. Сикфара принесла его с собой – значит, уже все решила.

– Тебе надо расслабиться, – сказала она и протянула ему один из кубков. – Да и я умираю от жажды. Ты же не бросишь меня без компании? Мы знаем, как опасно пить в одиночку.

Они оба сделали всего по глотку. Сикфара хитро посмотрела на Модвина из-под полуопущенных век, медленно потянула шнурок на платье сначала в одну сторону, потом в другую, и вскоре оказалась в одной лишь тонкой рубашке. Когда она говорила, что ему надо расслабиться, то, видимо, не имела это в виду.

Модвин никогда этого не хотел, но ей каждый раз удавалось без слов убедить его, что близость с ней, здесь и сейчас, – важнейшая его потребность. Он стеснялся признаться себе в том, что ему интересно, умеют ли так другие женщины.

После каждого их тайного свидания Сикфара всегда оставалась так весела и спокойна, словно они не сделали ничего дурного. Она обнимала Модвина за плечи и сладко засыпала, зная, что он разбудит ее, когда придет пора уходить. Он лежал, сцепив руки на животе, как будто ждал десерта за обеденным столом, и не смыкал глаз.

Так продолжалось уже два с половиной года – два года и семь месяцев, если быть точным. Так не могло продолжаться вечно. Однако Модвин понятия не имел, чем это закончится, и неизвестность пугала его до мурашек.

Сейчас он просто так, ни о чем не думая, лежал на спине и глядел в небеленый потолок. Сикфара называла обстановку его комнаты неприлично скромной. Модвин не мог об этом судить, так что верил ей на слово. Его взгляд скользнул вдоль пустых каменных стен к платяному шкафу, пересек дверь, обратился к окну и высокому письменному столу. Модвин не писал писем, поэтому стол вернее назвать читальным. Кривая стопка недочитанных книг норовила развалиться, если посильнее топнуть.

Кровать, рассчитанная на двух человек, занимала почти половину комнаты. Модвин всегда спал на боку с прижатыми к животу ногами и просыпался в той же позе, в какой засыпал, так что ему не требовалось такое огромное ложе. Он собирался попросить Ютту, чтобы кровать поменяли на что-нибудь попроще, как раз незадолго до того, как впервые оказался на ней с Сикфарой.

Теперь, конечно, нет смысла что-либо менять. Сикфара точно этого не оценит.

Когда они оделись и вместе отправились искать Ортрун, младшая госпожа Фретка шуршала белыми юбками слева от Модвина, на расстоянии вытянутой руки. Прилюдно они всегда соблюдали эту дистанцию. Модвину казалось, ее вполне достаточно, чтобы никто ничего не заподозрил.

Встреченная служанка подсказала, что госпожу Ортрун с гетманом можно найти сейчас в обеденном зале. Модвин предложил перенести разговор на другое время, чтобы попытаться застать сестру одну, но Сикфара не захотела с этим затягивать.

Ортрун стояла полубоком к двери, опираясь на длинный прямоугольный стол, и закидывала в рот по одной изюминке, пока расположившийся на стуле Збинек рассказывал о визите в усадьбу господ Мышецких. Одновременно с Модвином и Сикфарой с другого конца зала вбежала взбудораженная Ютта. Гоздава сперва заметил ее, а потом уже их, и два раза кивнул, привлекая к вошедшим внимание Ортрун. Она бросила изюминку обратно на поднос и поманила пальцем управляющую.

Сикфара прочистила горло.

– Ортрун…

Та резко оглянулась и спросила:

– Ты беременна?

– Нет, – слегка скривила рот Сикфара.

– Тогда не трать мое время. – Ортрун отвернулась и не увидела, как Модвин обменялся с невесткой короткими многозначительными взглядами. – Что ты хотела, Ютта?

Управляющая повременила с ответом, пока Сикфара, одной рукой прижав подобранные юбки к бедру, гордо уходила прочь. Модвин остался. Ютта не сочла его присутствие препятствием для продолжения разговора.

– Есть новости насчет ублюдка из Кирты, – сказала она.

– Я слушаю, – нетерпеливо кивнула Ортрун.

– От законного имени он тоже отказался.

– Категорически?

– Да.

Ортрун цокнула.

– Мы ему угрожали?

– Пытались. Тогда он убил одного из наших людей и ранил другого.

– Ну надо же, – усмехнулся Збинек. – Не думал, что ему хватит яиц.

– Это плохо, – буркнула Ортрун, укусив ноготь на большом пальце. – Отвратительно. Я бы даже сказала, крайне дерьмово.

Модвин вспыхнул.

– А что ты скажешь насчет того, что Освальд умирает? – неожиданно для самого себя и достаточно громко произнес он. – Каким словом ты это назовешь?

Ортрун распахнула узкие глаза, как будто услышала голос из пустого колодца. Ютта едва заметно втянула голову в плечи. Збинек хмыкнул. Модвин почувствовал необходимость сказать что-нибудь еще, но ему ничего не приходило на ум. Наконец госпожа Фретка нарушила молчание.

– Лекарь его осматривал, – обронила она. – Ничего смертельного там нет, но какое-то время придется помучиться болями. Освальд упорно к этому стремился. Если он сам не захочет себе помочь, то я ничего не смогу сделать.

Пристальный взгляд Гоздавы буравил Модвину ухо. Гетман ждал его ответа, и это жутко нервировало – даже сильнее, чем странно обоснованная беспечность сестры.

– Освальд прав, – сказал Модвин первое, что смог придумать. – Этот замок убивает всех, кто им владеет.

Збинек снова хмыкнул. Да уж, могло быть лучше.

Но и это по-своему подействовало: Ортрун задумалась. Потирая пальцами рубиновую бархотку на бледной шее, она заговорила уже другим тоном:

– Дело не в замке. Если бы мы все жили в какой-нибудь жалкой лачуге, Освальд точно так же нахватал бы дурных болезней и спился. Просто у него ушло бы на это чуть больше времени. Люди такие, какие есть, Модвин. Подумай лучше о себе.

Модвин ненадолго поднял на нее глаза. А думал ли он когда-нибудь о ком-то еще? Ему вдруг стало противно находиться под томными взглядами красавиц с портретов Гроцки. Модвин развернулся и вышел, а через мгновение услышал позади грузные шаги управляющей. Она настигла его за поворотом и бережно, но крепко взяла за руку.

– Я понимаю, – доверительно сказала Ютта, – ты переживаешь за брата. Я на твоей стороне.

Они прошли еще немного вперед и встали у окна, из которого виднелись казармы.

Модвин пробормотал:

– Мне казалось, ты на стороне Ортрун.

– Она моя госпожа и подруга, но тебя я ведь выкормила своим молоком. И посмотри, каким ты вырос высоким и красивым, – улыбнулась она и погладила его по плечу. – Хорошее у меня было молоко, да?

В ответ он вымучил кривоватую улыбку, ожидая, пока Ютта уберет руку с его затылка и перестанет тянуть опутавший ее браслет длинный волос. Потом Модвин потуже затянул хвост и спросил:

– Ортрун доверяет нашему лекарю?

Ютта удивилась.

– Почему нет? Баво принял все ее роды. Я тоже ему доверяю. Он говорит, господину Освальду нужно не пить подряд несколько месяцев, и все будет в порядке.

– Ты видела его живот?

– Нет, конечно. А что с ним? – спросила она легким, почти веселым тоном, и сам Модвин немедленно засомневался в том, что видел. Так ли все там страшно на самом деле? Может, показалось на плохом свету?

– Ну, он просто… – Модвин вздохнул и почесал локоть. – Освальд думает, что умирает, и…

– Не волнуйся, – успокоила Ютта. – Он любит преувеличивать. Помнишь, какая была трагедия, когда его гончая тебя укусила? А ведь все кончилось хорошо.

Модвин поежился. Да уж, лучше некуда. С той псины все и началось – эти шепоты в тишине, чужеродные ощущения, влезания в звериные шкуры, которые не всегда получалось контролировать. Модвин жутко боялся, что Ортрун узнает, и не понимал, как этого не боится Ютта. Кормилица присматривала за ним, пока он пытался снова поладить с кусачей гончей, и вовремя привела в чувства, когда Модвин вдруг осознал, что смотрит на себя со стороны бесцветными собачьими глазами. Теперь он согласился бы променять устойчивость к звериным укусам на спокойную, негрызливую совесть.

– Почему Ортрун такая злая? – спросил Модвин, чтобы отвлечься от этих мыслей. – Зачем ей какой-то ублюдок?

Ютта отвела взгляд и пожевала нижнюю губу, как будто раздумывала, стоит ли отвечать. Модвин заметил, что у нее в волосах торчит мамина жадеитовая заколка. Бывшая кормилица зачерпнула толстым пальцем известь из-под окна и поставила на стене белую точку.

– Видишь ли, – начала Ютта, рисуя на равном расстоянии еще две отметины, – мы убеждены, что с браком нашего владыки что-то неладно. Точнее, с его женой.

– Она же слепая? – неуверенно произнес Модвин.

Из того немногого, что он знал об Итке Тильбе, только это, пожалуй, подходило под определение «неладно».

– Совершенно верно, – ответила Ютта и соединила точки ровной линией. – Мы с госпожой удивились, когда об этом услышали, потому что до того гетман много рассказывал о сражении у Старой Ольхи, в котором участвовала Итка Тильбе. Он видел ее вблизи. И она его тоже. А к приезду в Столицу почему-то оказалась слепой.

– Может быть, ее ранили? Ударили по голове или…

– Может быть. – Ютта начертила прямоугольный коробок. – Збинек не знает наверняка, выжила ли она вообще. Те, кто точно выжил, верны Тильбе и молчат как рыбы. Зато после битвы гетман привез сюда эту сволочь Бруно, а он-то как раз рассказал много интересного. Хоть и не сразу.

– Я помню, – пробормотал Модвин, перед глазами у которого снова возник образ изувеченного и объятого пламенем человека.

Казнь переносили несколько раз. Дровяная ступенька простояла во дворе не один день. Минуло уже девять лет, а в жар бросало до сих пор.

Ютта, не обратив внимания на слова Модвина, снова измазала палец в извести и увлеченно продолжила:

– Помимо прочего, от него мы узнали, что в то время как господин Отто объявил о своей свадьбе как о свершившемся факте, госпожа Итка была вместе с ублюдком в его логове.

На мгновение показалось, что Ютта изобразит сейчас двускатную крышу лесной хижины, а рядом – безымянный курган.

– Что за логово? – напрягся Модвин. – Где оно?

– Этого он не сказал, – мрачно ответила управляющая и нарисовала сааргетскую башню. – Да и ну его. Важно то, что Итки Ройды не было на ее собственной свадьбе. Значит, господин Отто коварно обманул всех по меньшей мере один раз, – рассуждала Ютта, приделав к вершине башни выступающие зубцы. – В общем, если очень захотеть, можно убедить сейм, что брак владыки недействителен, а дети незаконны. Правда, из тех, кто мог бы это подтвердить и кто не зависит напрямую от Тильбе, в живых остался только ублюдок старшего Ройды и дочь хаггедской царицы. Но эта трусиха Шакти уже не первый десяток лет в лепешку бьется ради унии, так что оттуда помощи не дождешься, – с иронией посетовала она.

– У царицы вроде бы много дочерей, – пожал плечами Модвин. – И еще больше внуков.

Ютта чуть сдвинула брови, глаза ее забегали из стороны в сторону.

– И правда, – наконец протянула она и в одно движение стерла рукавом рисунок. – Не говори госпоже, что мы с тобой обсуждали это, хорошо?

– Хорошо. – Модвин опустил взгляд. – Но вряд ли она спросит.

– Ну же, перестань. Сестра тебя любит, – ласково сказала Ютта. – Ты даже представить себе не можешь, как сильно.

Ему от этих слов стало вдруг прохладно, как будто где-то распахнули окно. И немедленно захотелось повидать брата.

Он застал Освальда за игрой в карты с управляющим Дивишем, мужем Ютты и, в сущности, скорее ее помощником, чем начальником. Тот немедленно подскочил, поклонился Модвину, стараясь казаться еще ниже собственного невысокого роста, и широкими шагами вышел за дверь. Освальд тоже встал с кресла и потянулся.

– Если хочешь, можем продолжить партию, – предложил он. – Я проигрываю, но мне не жалко. Быть ослом, я думаю, веселее, чем батраком.

Модвин отрицательно мотнул головой и помялся.

– Я говорил с Ортрун, – сказал он, так и не придумав, с чего лучше начать. – То есть Сикфара и я пытались говорить с Ортрун. Ей, кажется, важнее навредить владыке, чем помочь тебе.

Освальд фыркнул, выразив таким образом, сколь мало его это удивило.

– Чем на этот раз она недовольна? – спросил он безразличным тоном, рассматривая небо на окном.

– Ублюдок из Кирты отказался ей помогать. Даже убил, говорят, кого-то.

– Плохо, – очень серьезно сказал вдруг Освальд. – Сейм уже этой зимой. Боюсь, она теперь пойдет на крайние меры. Тогда, если что, нам всем не поздоровится. – Он ухмыльнулся. – Ну, то есть, вам не поздоровится. Я-то, надеюсь, до такого не доживу.

– Освальд… – ошарашенно прошептал Модвин.

– Что? – удивился брат, словно не чувствуя, как щетину над его верхней губой заливает кровью из обеих ноздрей. Он облизался и поморщился. – А, это. Да это так, ничего.

Освальд вытер нос тыльной стороной ладони, размазав кровь по подбородку, коротко усмехнулся, а потом запрокинул голову и упал.

Модвин бросился к нему, позвал по имени, осторожно потряс за плечо и как-то успел оставить на рукаве багровое пятно. Он потянулся к стоящему у кровати кувшину не то с вином, не то с водой – и замер, глядя в отражение на блестящей поверхности.

В этот момент Модвин увидел отчетливо, как на едином плане детально проработанной картины, все и всех, кто определял его жизнь. Они предстали перед ним одновременно: Ортрун, Ютта, Сикфара, Збинек, вороновы крылья, сейм, хаггедцы, владыка, в самом центре в двух креслах мир и война – незнакомцы с полумасками на бледных лицах – и у ног их целая россыпь сааргетских подвальных крыс.

– Помогите! – закричал Модвин. – На помощь!

Никто ему не ответил.