Мастер-лекарь Алеш из Тарды, батрацкий сын и батрацкий внук, перевидал по долгу службы благородные задницы представителей половины берстонских знатных семейств. Это позволяло проще относиться к именитым господам, но не то чтобы помогало выстраивать с ними отношения.

Добрая половина семейств! А ведь Алешу всего-то двадцать восемь. «То ли еще будет», – частенько думал он. Жизнь, впрочем, как бы сильно ни тужилась, вряд ли могла особенно его удивить.

Вся жизнь, и даже не одна, стояла сейчас перед ним на деревянных полках. Две нижних заполнены трудами людей, которых он никогда не знал и не видел – более или менее умных, более или менее счастливых, оставивших после себя более или менее похожие томики в кожаных переплетах. На средней – перевязанные стопки листов, заметок, коротких записок, несколько наскоро сшитых тетрадей: наследие мастера Матея, его наставника и воспитателя. На верхней, как раз напротив глаз, собственные записи Алеша: отсортированные по мере сил – в левой части полки, беспорядочные – в правой. Нужно бы ими заняться, подумал он. Да только других проблем пока достаточно.

Алеш бросил короткий взгляд на узенькую закрытую полку у самого верха шкафа, которую уже давно не открывал, и пообещал себе, что сделает это сегодня же вечером. Хотя бы просто повернет ключ в замке. Там лежала сокровенная часть его жизни – стихи, подписанные именем Ясменника. Однако в сердце Алеш хранил и более опасные тайны. Как ни странно, и в то и в другое оказались посвящены одни и те же люди, которых можно пересчитать по пальцам.

За спиной раздалось вымученное покашливание. Алеш вздохнул, взял с левого края своей полки толстую тетрадь и взвесил в руке. Тяжелая, под стать описанной там ситуации, но с ней он справился, справится и теперь.

Нужно всего лишь быстро и без потерь выпроводить человека из кабинета.

Позади стоял посланник госпожи Ильзы Корсах, старостоличной ректорши, которая после смерти мужа прибрала к рукам его дела. Она передала пламенный привет Алешу, в свое время принимавшему у нее роды, и заодно попросила поделиться записями трехлетней давности о рольненской вспышке чумы. На закономерный вопрос, зачем они ей понадобились, госпожа Ильза велела ответить, что это не его ума дело. Столь оригинальный и неоднозначный тон послания требовал соответствующей реакции, и Алеш, перекладывая увесистую тетрадь из одной руки в другую, неторопливо ее обдумывал.

В целом он не имел ничего против предприимчивых женщин, пока они не пытались вмешиваться в его работу или личную жизнь, а это почему-то случалось время от времени. Наверняка виной всему его природное обаяние. Но женская предприимчивость, на самом деле, проблема сравнительно небольшая.

Из проблем побольше сразу вспоминаются регулярно случающиеся трудные роды. В последнее десятилетие их можно назвать трудными практически у каждой второй роженицы. Не всем легко даются многоплодные беременности: госпожа Ильза, например, потеряла одного из тройняшек сразу после рождения – и, вопреки ее убежденности, не по вине Алеша. Он, наверное, уже принял детей больше, чем мастер Матей держал на руках за всю жизнь. Никакой особенной радости это не вызывало – только чувство усталости и смутной тревоги о будущем, навеянной стариковскими суевериями.

Еще недавно – в правой части полки – на повестке дня стояли бешеные лисы, наводнившие бронтский лес, и покусанные ими батраки. Алеш сразу сказал главному ловчему, что зверей надо перебить и сжечь, но потребовалось около дюжины разоренных курятников и вдвое больше человеческих жертв, чтобы к нему прислушались.

И еще клятые Корсахи со своими прислужниками повсюду, куда ни плюнь. Они постоянно умирают, но меньше их не становится. Как прыщей.

Один такой выскочил на истоптанном полу его кабинета – мелкий, бледный, готовый лопнуть от важности порученного ему задания. Алеш аккуратно развязал узелок, скрепляющий края обложки тетради, и пролистал несколько страниц, делая вид, будто убеждается в том, нужные ли это записи.

Числа, даты, имена. Жизни и смерти, бесстрастно подсчитанные на полях. Подумать только, три года прошло, а кажется, будто все случилось вчера.

Ректор рольненской академии быстро сообразил закрыть здание на карантин, так что прибывшему на помощь Алешу оставалось лишь наблюдать за ходом болезни и делать что возможно. Он запомнил счетовода по имени Любек, который, как сообщили Алешу, одним из первых слег – и дольше всех промучился. Это казалось странным: от природы слабоватый здоровьем мужчина еще и впал в уныние, осознав, что заражен. В лихорадочном бреду он постоянно требовал снадобье – имея в виду не те, что предлагал ему Алеш, – некий «серебряный порошок». После смерти Любека в его вещах нашли начисто вылизанную баночку, в которой могло храниться что-то похожее, но никаких следов снадобья не осталось – только своеобразный горьковатый запах. Что это все значило, Алеш понять не смог, и внизу страницы, посвященной случаю несчастного счетовода, стоял жирный вопросительный знак.

Во всей этой истории так и осталось больше вопросов, чем ответов. Вряд ли Ильза Корсах без соответствующего опыта и образования сможет пролить на нее свет, если только не собирается передать записи кому-то из старостоличных ученых. В таком случае, правда, совершенно неясно, что мешало сказать об этом прямо. Разве что ей не хотелось упускать возможность лишний раз указать Алешу на его место. По какой-то причине каждая вторая благородная задница имела собственное представление о том, где оно, и это начинало порядком надоедать.

Как и нетерпеливое кряхтение за спиной.

«Ну что, – подумал Алеш. – Сыграем с тобой партейку в „осла и батрака“».

И не глядя протянул посланнику тетрадь.

– Благодарю вас, – квакнул тот, лапая корешок мясистыми пальцами. – Госпожа Ильза передает…

«…право первого хода мастеру-лекарю».

– Нет, постойте, вы не так поняли. – Резко обернувшись, Алеш отнял тетрадь и прижал к груди. – Эти записи останутся у меня.

Слуга растерялся.

– Что-то я… э-э… но…

«И все? Мы только начали! Ладно, поддамся на пару ходов».

– Вы ведь личный гонец госпожи Корсах?

– Поверенный, – приосанился тот.

«Неужели? Я почти возбужден».

– И вы, конечно, владеете грамотой?

– Владею.

«Склонитесь немедля перед владыкой берстонской грамоты!»

– Тогда сделайте копию.

Алешу послышался тихий шорох перетекания мозговой жидкости внутри квадратного черепа слуги.

– Велено доставить как можно скорее, – наконец проговорил посланник.

«Слабенькая карта».

– Значит, как можно скорее сделайте копию.

– Но… – Взгляд слуги заметался в поисках путей побега.

«Ага! Время козырей!»

– Слыхали про бронтских бешеных лисиц?

– Про кого?

– Неважно. Имейте в виду, что у гвардейцев есть приказ владыки выполнять любые мои распоряжения в рамках карантинных мер. Я велю им не выпускать вас из замка, пока подлинник этой тетради не вернется на мою полку. Вам ясно?

– Э-э… – «И-а-а!» – Да, мастер.

Алеш вручил ему записи и хотел накинуть сверху еще что-нибудь эдакое, но на пороге дождевым грибом вырос маленький подмастерье Фабек.

– Мастер! – пытаясь отдышаться, позвал мальчик. – Там Марика в обморок упала!

Остриженные в круг соломенного цвета волосы торчали во все стороны и лезли ему в глаза. Бежал и спотыкался!

– Долг зовет, – вздохнул Алеш, широким жестом указал на подмастерья и, ударив посланника по плечу, взял со стула рабочую сумку.

Марика, одна из служанок госпожи Тильбе – девушка лет семнадцати, если Алешу не изменяла память, – всегда отличалась болезненной бледностью и худобой. Удивительно, что не падала в обмороки регулярно.

– Ты ее видел? – спросил Алеш, когда они с Фабеком вышли в коридор, оставив у закрытой двери озадаченного «осла».

– Не-а, – мотнул головой мальчик. – Мимо проходил.

– Хм.

– А правда, что обморок – приступ благородства?

– Чего? Кто тебе это сказал?

– Девушки шептались, – смутился подмастерье. – И хихикали.

– Ясно. Нет, Фабек, обморок – это когда нарушается ток крови к голове. Благородной это ее не делает. Даже временно.

Мальчик нахмурился.

– Хм!

– Но это все не имеет значения, – продолжал Алеш, – потому что…

– Лекарь не герольд! – подхватил подмастерье, радуясь, что знает правильный ответ.

Алеш одобрительно кивнул.

Он никогда не делал для себя различий между батраками и господами: моча да рвота у тех и других одинаковые. Кому-то это не слишком нравилось – Лукии Корсах, например. Лучезарная госпожа предпочитала пользоваться услугами собственных лекарей, которых набрался целый отряд, по два-три человека на каждый сезон года. Эти ее предпочтения, впрочем, сформировались не так давно – не далее как жарким летом 1137-го, которое владыка с семьей и двором по обыкновению проводил в Кирте. Мастера Матея тогда только-только не стало, и Алеш мог урвать лишь редкие мгновения отдыха, пока сам не успел обзавестись подмастерьем.

В одно такое мгновение, когда он вышел подышать на галерею внутреннего двора и смотрел, как внизу, у ног его любимой женщины, играют дети, лучезарная госпожа Корсах вздумала дать ему совет. Плохая мысль. По двум причинам. Во-первых, Алеш знал, что яд в кубок невесты на свадьбе Отто Тильбе подсыпали по приказу Лукии – и она знала, что он об этом знает. Во-вторых, он терпеть не мог непрошеных советов – и ей предстояло об этом узнать.

Она приблизилась к нему царственной походкой, изящно облокотилась на парапет и многозначительно кивнула в сторону мнущейся у конюшен девицы с каштановыми волосами, которая явно ждала, пока кто-нибудь объяснит ей, куда идти и что делать.

– Знаете, кто ее отец? – спросила Лукия, обмахивая блестящее от пота лицо рукой, унизанной бликующими кольцами.

– Мужчина, – с полной уверенностью ответил Алеш. – Не моложе тридцати, полагаю.

Лучезарная госпожа натянула улыбку:

– Ульрику Раске почти шестьдесят, он сейчас здесь в гостях и постоянно жалуется на головные боли. Сходите порекомендуйте ему что-нибудь действенное и постарайтесь не быть таким… собой. Это полезное знакомство для человека вашего положения.

– В каком смысле? Что не так с моим положением? – поинтересовался Алеш.

Белая улыбка слегка помрачнела.

– Вы поняли, что я имела в виду.

Он пожал плечами.

– Я же сказал – не понял.

Они взглянули друг другу в глаза, лежащий между ними кривой шов по краям старой раны беззвучно треснул, и Лукия, будто бы доверительно наклонив голову, прошипела:

– Осторожней. Когда суете руку в пасть хищника втрое крупнее вас, помните, что она может захлопнуться.

«Ну давай, попробуй, – подумал Алеш. – Когда ты раскрошишь об меня зуб и придется его удалять, я приложу настолько скромные усилия для облегчения твоей боли, насколько позволит мне профессиональная гордость».

Хотя теперь, скорее всего, уже не представится такая возможность. Целый отряд лекарей между ним и челюстью Лукии Корсах. Неравный бой. И, если задуматься, вряд ли того стоящий.

Девица, из-за которой они с ней метнули друг в друга молнии, оказалась второй или даже третьей незаконной дочерью любвеобильного господина Ульрика. Вопреки обычаю полностью игнорировать существование ублюдков, старик Раске своих не бросал и пристраивал наилучшим возможным образом. Нора из Остравы – так звали эту девушку – стала верной компаньонкой Лукии Корсах, и последние три года они раздражали Алеша вместе.

Закадычные подруги почти не разлучались, поэтому он, издалека заприметив гордую осанку полугоспожи и длинную каштановую косу, перевязанную лентой у тонкой талии, вздохнул и подумал: «Сегодня Корсахи весь день будут мешать мне работать?»

Однако самóй лучезарной Лукии здесь, в толпе юных батрачек, сгрудившихся на пороге тесной спаленки, не оказалось – как удивительно! Нора из Остравы, вероятно, всего лишь решила составить компанию землячке. Алеш кивнул в знак приветствия и спросил, не обращаясь ни к кому в частности:

– Были судороги?

Повисло неловкое молчание.

– Что? – лениво откликнулась Нора.

– Судороги, – разжевал слово Алеш. – Она дергалась, когда упала?

– Я не видела. – Компаньонка пожала плечами. – Я только пришла.

«Как славно! Еще не забыла дорогу назад?»

– А кто видел?

Он переводил взгляд от одной служанки к другой, но все стояли с непроницаемыми лицами, как стряпчие на суде. Только последняя, самая младшая, энергично замотала головой.

– Это значит «нет»?

Девочка закивала.

– «Нет, никто не видел» или «нет, не было судорог»?

– Не было, – пискнула батрачка, вдруг обретшая способность к речи. – Кажется.

– Хорошо, – вздохнул Алеш, уже приготовившийся объясняться жестами. – Пока все могут выйти.

Служанки медленно расступились, наконец-то пропустив его к кровати, и гуськом посеменили за порог. Марика полулежала на такой огромной куче подушек различных цветов и размеров, будто ей заботливо принесли вообще все, что смогли найти в замке. Она уже пришла в себя и вперила в Алеша острый взгляд угольно-черных глаз, словно совсем не обрадовалась его появлению. Он сел на край лежака и поставил в ногах сумку. Фабек без команды притаился в углу и приготовился внимать каждому слову. Алеш осторожно обхватил тонкое запястье Марики.

– Как твои дела? Где-нибудь болит?

– Все в порядке, – заверила девушка. Сердце ее стучало ровно. – Мне просто нужно поесть.

– Ты ничего не ела? Уже за полдень.

«А сам-то?»

– Не хотелось.

– Что ты делала, когда тебе стало плохо?

Марика кивнула в сторону коридора.

– Сидела там со всеми. Ждала Нору.

«Дождалась».

– Покажи-ка язык.

Девушка, помявшись, открыла рот.

«Кончик не прикушенный и пока не раздвоенный. Есть время сменить круг общения».

– Раньше такое уже бывало?

– Нет, в первый раз. Я мало спала. Наверное, все из-за этого.

– Хм. А твои кровотечения?

– Должны быть со дня на день, – ответила она, погладив перетянутый широким шнурованным поясом живот, и на середине фразы ее голос слегка осип.

«Так-так».

– Когда ты в последний раз была с мужчиной?

– Я еще девица.

Алеш склонил голову набок и окинул вжавшуюся в подушки Марику внимательным взглядом.

– Тебя принудили?

– Нет! – возмутилась она.

«Что ж, „Любовь в старинном замке“, нерифмованное двустишие».

– Рад слышать. Так когда тебя в последний раз не принудили?

– Не помню. – Марика шмыгнула носом. – На той неделе.

«О, да у нас тут романтическая баллада».

– И часто ты «не помнишь»?

– Мы скоро поженимся.

– Ясно. Рекомендую поторопиться. – «Поэма! Не может быть!» – И расслабь шнуровку. Через несколько недель беспамятства она начнет вредить плоду.

– Но…

«Я бы поставил на два плода, да только ставку никто не примет, потому что мне с этим постоянно везет».

– Ближе к вечеру пришлю за тобой Фабека. – Алеш ткнул большим пальцем в пространство позади себя. – Бросай все и иди с ним. Осмотры будут частыми, я предупрежу госпожу. Если вдруг пойдет кровь или появится резкая боль в животе, не жди, приходи сама. Не сможешь – кричи, пока кто-нибудь за мной не сбегает. Очень мне не нравится твоя худоба. Есть вопросы?

– Я… вы думаете, я в положении?

– Отличный вопрос! – всплеснул руками Алеш. – Вечером удостоверимся. Да, и в баню тебе пока нельзя, мойся в бадье.

– О… да, конечно… спасибо, – протянула Марика, на глазах погружаясь в глубокую задумчивость.

Алеш поднялся, сунул обратно выпавшую из нагромождения у изголовья подушку, взял сумку и жестом показал подмастерью:

– Пойдем.

– Мастер Алеш, – задрав голову, шепнул у порога Фабек, – что значит «принудили»?

«Ну вот. Я знал, на что шел, когда брал в ученики ребенка. Давно ли был разговор о том, откуда берутся дети? Как много вопросов! Почему это так неловко? В чем смысл жизни? Кто, если не я?»

– Близость против воли. Ничего хорошего, – вполголоса ответил Алеш. Он толкнул дверь и, не обнаружив за ней стайку навостривших уши девушек, с облегчением заговорил как обычно: – Побеседуем в кабинете, а пока раздобудь нам чего-нибудь поесть.

– И попить?

– Как ты догадался? Беги давай.

– Мастер Алеш, – вдруг обратилась к нему притаившаяся за углом Нора из Остравы, чеканя слова в такт звуку удаляющихся детских шагов, – скажите, отчего вы не женитесь?

Алеш мельком взглянул на нее: прищурилась, скривила губы в усмешке, будто проверяет какую-нибудь догадку.

«Зачем и на ком, вошь тебя подери, на тебе?»

– Следую моде, – ответил он.

– Да? Вы делаете это весьма избирательно.

Вероятно, она имела в виду: «Вы не женитесь, как и Кашпар Корсах, но не отращиваете, как он, волосы до плеч и игнорируете правило „с темным низом – светлый верх“».

Алеш перебросил ремень сумки через плечо.

– Я выбираю практичность, – сказал он, имея в виду: «Если б ты прямо сейчас рожала сложных близнецов, тебе не понравилось бы, что я постоянно отвлекаюсь от потока крови, хлещущего у тебя между ног, чтобы поправить свои длинные локоны. А мне не понравилось бы, что твоя кровь пачкает мою белую парчу».

Нора изогнула выщипанную бровь.

– Разве женятся не ради практической пользы?

– Вы это спрашиваете или утверждаете?

– А вы как думаете?

«Я думаю, по твоей тощей хамской заднице плачет отцовский ремень».

– Думаю, вашей подруге требуется немного участия и заботы, а у меня еще есть на сегодня дела. Будьте здоровы.

Он развернулся и направился прочь, затылком чувствуя пристальный взгляд Норы. Алеш постарался представить, как она передаст содержание этого разговора хозяйке и как лицо Лукии наверняка воссияет широкой улыбкой. «Пасть хищника» и все такое прочее. Мастер Матей часто предупреждал, мол, ты же лекарь, береги руки, не суй пальцы коню в зубы. Но порою, особенно когда зубы эти ярко отбелены по последней моде, очень уж хочется попробовать.

Алеш модников не любил и всегда жалел для них сахара в микстуры. Для всех, кроме Венцеля по кличке Лисенок. Этот долговязый веснушчатый щеголь умудрился стать его лучшим другом.

Вечером того же дня на правах лучшего друга Лисенок влетел без стука в кабинет Алеша, который едва успела покинуть совершенно точно беременная Марика.

Венцель принес долгожданную весть о том, что договор об унии с хаггедцами, плод многолетних усилий обеих сторон, наконец готов. Этот союз пытались создать при предыдущем владыке, Вольдемаре Корсахе, но в тот раз все пошло наперекосяк. Может, дело в том, что тогда не успели еще зажить раны, полученные в ходе последней войны. Сын управляющего Тарды, например, вернулся из Хаггеды без левой ноги – попал под удар боевой колесницы. Алеш помнил его мертвенно-бледное лицо и огромные мешки под усталыми глазами. Бедняга с трудом разговаривал и тихо умер через пару лет.

Так что Алеш искренне радовался последним новостям. В его обывательском представлении любой мир однозначно лучше войны, пусть даже Конраду и Лотару придется в будущем ладить с женами-хаггедками. Лисенок разделял его чувства, но по своим причинам.

– Утрясли, представляешь! – восклицал он, ерзая на низком стуле напротив заставленного рядами склянок и заваленного бумагами рабочего стола. – У-тря-сли! Разродились! Выстрадали! Господин Яспер твердит, что это труд всей моей жизни, что я буду вспоминать о нем со слезами ностальгии, но сейчас мне хочется до слез нажраться.

– Ничем не могу помочь, – ответил непьющий Алеш.

– Совсем? – наигранно проскулил Венцель.

– Совсем. Хотя нет, могу дать тебе настойку-пятитравку. Рыдать будешь, как грудничок.

– Какой ты зануда, Алеш.

– Что вы, право слово, мастер-стряпчий, из ваших уст это слишком высокая похвала.

– Мне, кстати, нужен твой занудский совет.

– Женись на Норе Остраве.

– Что?

– Женись на Норе Остраве, – повторил Алеш. – Ей очень этого хочется.

– Она так сказала?

– Ее взгляд сегодня об этом просто кричал.

– Ага, конечно, а потом мои дети будут похожи на тебя.

Алеш усмехнулся в кулак, чтобы скрыть смятение.

«Он же не знает. Откуда ему знать? Грубая мужская шутка, только и всего».

– Ты хотел просить совета, – напомнил он.

– А, да. Мы с господином давеча хорошо посидели, а потом на меня как напала икота! Всю ночь уснуть не мог, и ничего не помогало. Хочу впредь знать, как с этим бороться. Подскажешь какой-нибудь фокус?

И Венцель так широко распахнул глаза в ожидании ответа на свой вопрос, что создалось ощущение, будто это сейчас действительно важнейшее из его беспокойств.

– Я советую тебе, – Алеш поднял указательный палец и выдержал паузу, – меньше пить.

Лисенок расфырчался от досады и, вставая, помахал на него руками.

– Все, вердикт очевиден, ты виновен по всем пунктам и в наказание лишен моего общества. Я иду в погреб.

– Принимаю свою участь и не смею задерживать. Вы с господами большое дело сделали, Венцель. Поздравляю.

– Спасибо. До завтра, наверное.

Лисенок поднялся, одернул короткие полы бежевого жилета и выскользнул из комнаты, едва отворив и тут же захлопнув дверь. Лет десять назад Алеш пошел бы с ним без раздумий.

Тогда, давным-давно, он делал все возможное, чтобы поменьше думать и побольше пить. Ходил вечно с красным носом, как рыбак у проруби, и еле-еле поднимался с постели по утрам. Мастер Матей ругал его – строго наедине, конечно – и убеждал погрузиться в чтение, будто не видел, что Алеш и так изо всех сил старается по самую макушку зарыться в чужие мысли, чтобы его перестали душить собственные.

В тот год, последний из прожитых им в Тарде, по замку и ближайшим деревням прошло моровое поветрие: не самое страшное, не самое серьезное, бывало и хуже, как ворчал старый господин.

В тот год Алеш и Еник, давно похоронившие отца, остались друг у друга одни. Их мать заразилась, когда худшее уже вроде как миновало; это называется «охвостье», последний вздох морового поветрия. Под конец оно забирает тех, кто казался самым сильным и крепким. Мама была такой. Она долго мучилась и умерла с широко раскрытыми глазами.

Ее сожгли вместе с одеждой и утварью. Так принято, так необходимо поступать с умершими от чумы. Сколько тел Алеш сам предал огню? Не счесть. И все же не забыть ему тот костер, тот жар и запах, забивающий смертью поры, выжигающий в воздухе ее клеймо.

Алеш всегда давал обидчикам сдачи, с самого детства стоял за себя – один из немногих уроков, что успел ему внушить отец. Но тогда некого было ударить, некому высказать наболевшее – у этой боли нет человеческого лица.

Он старался все время занимать чем-нибудь руки и голову, делая лишь редкие перерывы на сон и всякий раз надеясь, что не придут кошмары. Однажды Алеш, записывая за мастером Матеем какой-то рецепт, подумал вдруг: «„Череда“ неплохо сочетается с „беда“». Он сочинил об этом какое-то унылое четверостишие и нацарапал его на полях – мир стал немного лучше от того, что тот листок в конце концов потерялся.

Алеш же с тех пор писал постоянно: о потере, о боли, о грызущей изнутри печали, и бумага терпела все вместе с ним. Становилось полегче. Однажды госпожа застала Алеша за этой работой, прочла стихи, внезапно пришла в восторг и захотела копию. Так его чувства со временем разделили совершенно незнакомые люди, и странным образом это помогло их притупить.

В тот год Алеш много писал о своем несчастье и совсем ничего не писал о любви. Он всегда нравился девушкам, изредка кому-нибудь из них улыбался, природа свое брала, и это заканчивалось, как обычно, ничем. Когда замирает сердце, говорил он, это повод обратиться к лекарю, а не подсчитывать в уме приданое. Так он думал о любви. Пока не встретил Арнику.

Поначалу она не произвела на него впечатления. Больше впечатляла сама ситуация: Столица, новый владыка, его слепая жена, куча высокородных господ и среди них Алеш, несколько растерянный. Они с мастером Матеем за весьма щедрую плату должны были вернуть фальшивой госпоже Тильбе зрение и помалкивать о том, что своими глазами однажды видели настоящую Итку Ройду.

По прибытии в столичный замок Алеш, разыскивая кабинет, шел вместе с наставником мимо одного из обеденных залов. Через дверь, которой не давали закрыться снующие туда-сюда слуги, в трепещущем свете настольных канделябров он увидел рыжеволосую девушку. Ее лицо казалось грустным и притом очень живым и выразительным, как будто ей всегда было что сказать, но она ужасно этого стеснялась.

– А вот и наша подопечная, – произнес вполголоса мастер Матей и потер ладони.

– Она не похожа на Итку Ройду, – пожав плечами, ответил он.

Старый лекарь поднял брови:

– Она очень похожа, Алеш. Я даже удивлен. Прямо как сестра, – а потом почесал морщинистый лоб и пробурчал: – Пришла беда, откуда не ждали.

Алеш не понял, о чем таком мастер толкует: никакой беды – по крайней мере, более страшной, чем уже произошла с этой девушкой – вроде бы не предвиделось. Он относился к госпоже как к очередной пациентке. Она боялась его, как предыдущего лекаря, и вздрагивала от прикосновений.

Так было, пока Лукия Корсах, улучив момент, когда они втроем оказались в одной комнате, не обронила будто бы невзначай:

– Кстати, я ведь обещала однажды отыскать для вас Ясменника. Представляете, вот же он, перед вами.

И лучезарная госпожа улыбнулась так, будто чужие тайны растут на деревьях в ее саду и она любуется ими каждое утро, размышляя, какую бы сорвать с ветки сегодня. Чуть позже Алеш понял, что это недалеко от истины и приносит стране ощутимую пользу. Однако в тот миг ему хотелось, чтобы Лукию Корсах унес смерч.

Это был мучительно долгий миг.

– О, я… – запинаясь, заговорила госпожа Тильбе, – мне… очень нравятся ваши стихи. Они меня очень выручили. Честное слово. Я думала, умру от тоски и одиночества, а с ними казалось, что я не одинока.

Алеш сглотнул, открыл рот и не издал ни звука.

– Я вас оставлю, – сверкнула изумрудами Лукия Корсах.

– Да-да, конечно, спасибо, – закивала госпожа и, когда скрипнула дверная петля, спросила: – А почему именно Ясменник?

Алеш почесал затылок.

– Ну… в общем… это такая трава…

Дальше все происходило так быстро, что от этого голова шла кругом. Сперва Алеш просто вслух читал госпоже свои стихи. Потом ему захотелось о ней написать. Он выбрал для нее имя – Арника, солнечный цветок с дюжиной применений во врачебном деле и особенным запахом, немного горьким, как печальная улыбка госпожи.

Она сразу догадалась, о ком были те строки, и, когда Алеш дочитал, произнесла полушепотом:

– Я совсем не умею так красиво выражать чувства, но, если ты не против, я тебя поцелую.

Владыка Тильбе взял с него клятву – буквально требовал поклясться курганами предков, чего Алеш никогда прежде не делал – держать их с госпожой связь в тайне, особенно от будущих детей. Затем они пожали друг другу руки.

– Если обидишь ее, я тебя убью, – сказал Отто.

– Не сомневаюсь, – ответил Алеш, прикусив язык, чтобы не сказать того же.

Лучшие стихи Ясменника родились в один год с мальчиками-близнецами. «Дыши, дыши, мое сердце, бейся! Пей Арники терпкий аромат…»

Все они до единого были о любви.

Только яд Лукии Корсах продолжал отравлять их жизнь. Мастер Матей и Алеш, как бы ни старались, что бы ни пробовали, исправить ничего не могли: Арника ослепла полностью и навсегда. После рождения мальчиков она сказала, что больше не хочет из-за этого злиться. Алеш, как мог, поддержал ее – она в своем праве. А он имел право на тлеющий в душе гнев.

Со дня утверждения нового мирного договора между Берстонью и Хаггедой целая неделя, занятая работой, пролетела для Алеша незаметно. Он перемещался лишь между кабинетом и спальней и почти ни с кем не виделся, кроме Фабека, – даже не знал, повторился ли у Венцеля злосчастный приступ икоты. На результат трудов смотреть оказалось приятно: тщательно протертые от пыли книжные полки равномерно уставлены томами, тетради и записи, листик к листику, лежат в хронологическом порядке. От кое-чего Алеш без особого сожаления избавился, чтобы не занимать место. В жаровне еще алели рваные края исписанных бумаг, наполняя комнату специфическим запахом.

Раздался отрывистый стук в дверь: четыре коротких удара.

Еник.

– Меня здесь нет! – откликнулся Алеш.

Дверь чуть приоткрылась – ровно настолько, чтобы пролезла большая взлохмаченная голова его любимого младшего брата.

В бытность свою совсем еще мальчишкой Еник носился по коридорам белого замка у подножия столичной горы, передавая туда-сюда устные сообщения и записки. Все знали, что если в дверь быстро-быстро стучат четыре раза – и будто бы откуда-то снизу, – выходит, прибыл «особый посланник».

Со временем он стал носиться только в том направлении, которое выбирал бронтский чудак, мастер Дитмар. Они с Еником удачно подошли друг другу: юный талант не имел душевной склонности к лекарскому ремеслу, которому его намеревались обучать, а старый ученый фонтанировал идеями, совершенно никак с этим ремеслом не связанными. Мастер Матей, отпуская от себя младшего подмастерья, загадочно улыбался в густую бороду, а Алеш долго ворчал, но в конце концов махнул на это рукой.

Теперь Еник вяло помахал ему через порог и мотнул головой в сторону лестницы.

– Владыка Отто тебя зовет.

«И молвил слово Первый-из-Господ…»

– Что же ты сразу не сказал! – не особенно стараясь, изобразил воодушевление Алеш. – Для нашего владыки я всегда тут как тут.

Они побрели по кишкообразным киртовским коридорам, озаренным в самых темных уголках светом ламп, которые, впрочем, нисколько не помогли бы сориентироваться, заблудись здесь какой-нибудь незваный гость. Алеш скосил глаза на Еника – тот сегодня ходил с подозрительно кислым лицом. Пришлось нарушить молчание первым:

– Чего грустишь? Тебя снова бесцеремонно извлекли из гадючника?

– Ну Алеш, – протянул Еник с таким выражением, будто втолковывал малышне общеизвестные истины. – Это не гадючник. Это пушечный двор.

– Там же кругом змеи. И вы с мастером Дитмаром заклинаете их по своим книжкам. Гадючник.

– Они ведь не живые.

«Как там писал про сердца Бакфарк Скоморох? „Еще“ или „уже“?»

– Ну да, это совсем другое дело, – бодро подтвердил Алеш. – Из живой змеи еще можно извлечь пользу. В правильных дозах яд бывает лекарством. А с этими железными гадами одни проблемы.

– Владыка с тобой не согласится, – чуть-чуть задрал нос Еник.

– Не сомневаюсь. Не он же собирал по частям бедолагу, которого разорванным стволом посекло. Что ему нужно?

– Да вроде бы все здоровы. Не знаю.

У двери в кабинет владыки Еник остановился, сказав, что подождет здесь – и не видя необходимости уточнять кого. Алеш сделал глубокий вдох и постучал. Басовитый голос пригласил войти.

В ноздри сразу заполз стойкий запах пота, который ни с чьим другим спутать невозможно. Он издалека предупреждал: где-то здесь бронтский чудак, продолжайте путь на собственный страх и риск.

Когда-то мастера Дитмара, вечно немытого, пытались привести в порядок, даже целенаправленно женили на немолодой вдове по имени Хельга, и это помогло на какое-то время – он реже выбирался из своего кабинета. Однако несчастная женщина, не выдержав постоянных случек – услышав однажды звуки соития старого ученого и его жены, Алеш не мог дать этому процессу иного определения, – вскоре сбежала, кажется, с кожевником. Наверное, за месяцы, проведенные рядом с Дитмаром, ее обоняние отбилось настолько, что сопровождающей всех кожевников вонью, издержкой неблагородной профессии, оказалось легко пренебречь.

Бронтский чудак словно вовсе не расстроился из-за пропажи жены и быстро вернулся к прежнему распорядку: бродил по коридорам, приставая к встречным со странными вопросами, а потом внезапно выкладывал на стол перед владыкой новое изобретение или усовершенствование для предыдущего.

Алеш, быть может, и не вспоминал бы о сбежавшей жене мастера Дитмара, если бы она однажды не пришла к нему, изможденная и невыспавшаяся. «Мне бы что-нибудь от тоски… для мужа», – попросила Хельга, и он, недолго думая, поставил перед ней настойку зверобоя. «Не желательно принимать сверх меры, – предупредил Алеш, – иначе могут быть трудности…» – и он устремленным под стол выразительным взглядом постарался пояснить, какого рода трудности бывают от злоупотребления этим снадобьем. Серое лицо Хельги просветлело. «О, я понимаю, – закивала она. – Но эта скляночка такая маленькая. Может, мне сейчас взять у вас сразу две, чтобы лишний раз не отвлекать от дел?»

Давно это было. И склянки она ему так и не вернула. Хорошая трава – зверобой, сильная, но Алеш вот, например, уже столько дней не оставался наедине с Арникой, что ему снилось сегодня, будто настойка оказала на него строго обратное ожидаемому действие.

Он прошел в кабинет и пожал поочередно руки господину Тильбе и старому ученому.

– «Война и мир – две стороны монеты», да? – вспомнил Алеш старинную песню. – Кстати, владыка, примите мои поздравления.

– Спасибо, – кивнул Отто, заодно вежливым жестом отпуская мастера Дитмара. – По большей части это заслуга господина Верле и его команды. Мне кажется, грамотные стряпчие однажды будут править миром. Может быть, они уже начали.

Алеш дождался, пока за стариком закроется дверь.

– Я думал, ты хочешь править миром.

– Нет, мои амбиции немного скромнее, – улыбнулся Отто, потерев седеющий темный висок. – Но я сейчас действительно кое-чего хочу. Ты в настроении писать стихи?

«У меня две недели не было секса. Как ты думаешь?»

– Снова баллада? – спросил Алеш самым непринужденным тоном.

– Не обязательно. Это не для широкого распространения.

«Ну, это уж стихам решать».

– Рассказывай. Сделаю, что смогу. Как раз сегодня в голову то и дело лезут разные старые строчки.

Отто предложил ему сесть и достал из ящика заковыристо исписанный лист бумаги.

«Плохой знак», – подумал Алеш и оказался прав.

– Ну что, возьмешься? – с улыбкой спросил Отто, выдержав длинную паузу, чтобы дать ему возможность изучить запись целиком.

– Я так понимаю, – медленно заговорил Алеш, – сокол – это мы. Ворон – очевидно, Фретки. А филин – получается, хаггедцы? И мы сидим на разных ветвях одного дерева? Но так не бывает.

– Я знаю. Если в этой части придумаешь что-нибудь получше – дерзай.

Алеш повертел листок в руках.

– Это же не твой почерк, да?

– Нет, и идея не моя, но она мне нравится.

«Дай угадаю, у автора этой светлой мысли в инициалах есть буква „К“».

– Хм, – произнес Алеш.

– Это Кашпар придумал.

«Даже две буквы „К“? Да мне, как всегда, везет».

– Ясно.

– Он не самый хороший охотник.

«Зато любовник, вероятно, очень даже ничего».

– Хм.

– Зато он понимает, как мыслит Освальд Фретка.

Алеш оторвал взгляд от причудливо завитой заглавной буквы в начале первой строки и посмотрел на Отто. Тот выглядел предельно серьезным.

«Внезапно».

– Я думал, мы имеем дело в первую очередь с госпожой Ортрун.

– Безусловно, но с ней говорить бесполезно. Поверь мне, я пытался. Если есть вероятность достучаться до нее через брата, надо этим воспользоваться.

«То есть там все-таки ворóна».

– Хорошо. Я постараюсь что-нибудь сочинить.

– У тебя есть время до зимы, – сказал Отто напоследок и снова улыбнулся.

Алеш сложил листок вдвое и потряс в воздухе, мол, уже в процессе.

«Жертва Итки Ройды сделала его владыкой. Теперь он думает, мои стихи сделают его царем».

В конце концов, не Алеш ли устроил Берстони «Рубена и Ильзу»? Теперь по всей стране воспрявшие духом младшие сыновья то и дело порываются жениться вперед нерешительных старших. Те и другие – очень разными, впрочем, словами – частенько поминают рифмоплета Ясменника.

В тот раз он взялся за чисто политический заказ если не с воодушевлением, то хотя бы без раздражения. С Рубеном Корсахом, единственным из всего благородного семейства по-настоящему благородным человеком, Алеш более-менее ладил – даже после того, как прекрасная Ильза затаила на него злобу. Жаль, что Рубена так рано не стало. Проклятая чума словно чует, кого надо забрать, чтобы сделать выжившим как можно больнее.

А что до нового поручения… Видимо, Отто всего лишь притворялся, будто понимает, как надо заигрывать с женщинами. Вряд ли правила сильно отличаются от общепринятых, если у женщины есть брат-близнец.

Алеш развернул листок на самой середине рабочего стола и разгладил пальцем загиб. Лучше не стало. Желания переложить этот дурацкий сюжет в стихи так и не появилось, даже когда Алеш с особой тщательностью очинил перо. Чаще всего этот ритуал помогал настроиться на работу, но, чтоб его, не в этот раз.

Оставался вариант пройтись, развеяться, может, посмотреть недолго на горизонт с башни. Едва Алеш переступил порог, из дальнего конца коридора донесся отрывистый ритмичный звук.

Это бежали дети. Ни с кем не спутать.

Он прислонился спиной к дверному косяку и в ожидании скрестил на животе руки. Первым показался Конрад, и торопился он не куда-нибудь, а прямо к Алешу. Одетого в длинную черно-синюю рубашку мальчика попробуй разгляди в тени – только бледное пятно лица со здоровым румянцем да копна курчавых медных волос выдавали его с головой. Он напоминал чем-то бронтского школяра, разве что слишком юного для учебы в академии, однако тяги к знаниям ему хватало – последствия ее проявления иногда приходилось устранять лекарю. Сейчас, кажется, наступил как раз такой случай.

«Что за день».

– Мастер Алеш, – еще не остановившись, позвал Конрад, – я тут… вот.

Чуть-чуть заскребло где-то под языком. Алеш присел на корточки и протянул руки: «Покажи».

Он всегда очень рад был видеть своих сыновей. Он всегда улыбался им и всегда помнил, что они ни за что не назовут его отцом. И это – неизменно, из раза в раз – причиняло омерзительную тупую боль.

Конраду сейчас было скорее обидно, чем больно, – он вытянул вперед правую руку, левой обхватив ее над локтем, как будто рука эта ужасно ему надоела и пришла пора ее выбрасывать. Алеш закатал его рукав повыше и присмотрелся: обычная ссадина.

– Боевое ранение? Ну, думаю, здесь обойдется без ампутации. Сейчас вылечим.

Лотар, перейдя на прогулочный шаг, осторожно приблизился.

– Это не я.

Алеш сдвинул брови и нарочито серьезно сказал:

– Да, судя по всему, это стена или, скорее, пол. Заходите. – Он показал на кабинет. – Придется немного подождать.

Мальчик пожал плечами.

– Ну ладно.

Пока Алеш обрабатывал ссадину, Лотар потихоньку передвигался вдоль стен кабинета, внимательно изучая каждую полку в поисках чего-нибудь любопытного, и шагал при этом бочком: то очень широко, то ставя ноги крест-накрест – уже заскучал. Конрад, морщась от малоприятной процедуры обеззараживания, разглядывал склянки на столе, потом заметил торчащее из чернильницы перо и два лежащих один на другом листа: исписанный и пустой.

– Что вы пишете?

Алеш не нашел в себе сил солгать. Он приложил палец к губам и понизил голос до шепота:

– Никому, договорились? Я пишу стихи.

– Ого, – еще тише отозвался Конрад, и глаза его округлились от любопытства. – Про что?

«Про вшивую политику».

– Про птиц.

– Эти стихи тоже грустные? Как те, которые мама любит? Про лепесток и все остальное.

«Встречай, почтенная публика: знаменитый Ясменник, автор грустных стихов про лепесток и все остальное! Полезно, однако, порой взглянуть на себя детскими глазами. В них так много и в то же время так мало иллюзий».

– Да, наверное, – пожал плечами Алеш.

– А почему?

«Потому что я повидал разного дерьма, мальчик мой, и просто не способен удержать его в себе».

– Потому что в жизни очень много грустного, – сказал он.

– Я не грустный, – спокойно возразил Конрад. – И Лотар тоже не всегда.

Алеш улыбнулся и заправил хвостик повязки под верхний слой.

– Вы – исключение.

– Вы там все? – поинтересовался Лотар и кивнул брату. – Пойдем к реке со Стельгой? Она обещала.

– Можно, – согласился Конрад и снова обратился к Алешу: – Хотите с нами?

«Ты не представляешь как».

– Я уже староват для игр на природе, – сказал он, цитируя мастера Матея.

– А сколько вам лет?

– Двадцать восемь.

– Это на двадцать лет больше, чем мне, – подумав, ответил Конрад.

– И на двадцать больше, чем мне, – подхватил Лотар.

Братья переглянулись: это открытие их, кажется, слегка озадачило.

– Ну ладно, мы пойдем, – протянул наконец Конрад и ткнул пальцем во внутреннюю сторону перевязанного локтя. – Спасибо, мастер Алеш.

«Да не за что, сынок».

– До свидания, – вежливо сказал Лотар, следуя за братом.

Алеш кивнул и проводил их взглядом. Потом откинулся на спинку стула, закрыл глаза, сделал глубокий вдох и выдох.

«Сколько мне лет? Пожалуй, слишком много, чтобы притворяться, будто меня устраивает такая жизнь. Но клятва есть клятва».

Он достал перо из чернильницы и сделал на листе две коротких засечки, зрительно поделив его натрое. «Считай ворон», – говорила мама сперва ему, когда он был еще совсем ребенком, затем Енику – если мальчишки не могли вечером успокоиться и уснуть.

«У меня тут должна быть только одна ворона, но сколькими способами можно ее назвать?»

Алеш начал неторопливо заполнять столбцы разными сочетаниями, образами и рифмами – пока бросал все в общий котел, чтобы потом сварить что-нибудь дельное. Когда не шло вдохновение, помогала рутина. Мастер Матей, посмеиваясь, говорил, что по виду не скажешь, стихи Алеш пишет или заметки о вскрытии. Ощущения теперь, определенно, походили больше на второй случай, но сосредоточиться все-таки удалось. Алеш дошел до «мудрого филина» и остановился.

«Царица – она же не филин, она – сова».

Пока он об этом думал и, как толкушку, крутил в пальцах перо, оно умудрилось проделать дырку в листе и обломиться у самого кончика.

– Да чтоб тебя! – в сердцах воскликнул Алеш и не обратил внимания, как открылась дверь.

– Ух, как грозно, – весело зазвучал над головой мелодичный женский голос. Алеш улыбнулся и отложил перо. – Марика сказала, ты совсем ее застращал.

Госпожа Тильбе привычно перешагнула низкий порог, придерживая подол алого платья, и ногой легонько толкнула дверь назад.

– Я дал рекомендации. Это разные вещи, – ответил Алеш, поднявшись из-за стола, и обнял Арнику за талию. – Здравствуй, родная.

– Я хотела прийти вчера, но не получилось, – сказала она, подставляя щеку для поцелуя. – Ты занят?

– Теперь да, – кивнул он и задвинул засов.

Его характерный щелчок за эти девять лет превратился для них в своего рода сигнал, что комната безопасна, что можно расслабиться и хотя бы недолго принадлежать лишь друг другу – до первого стука в дверь или пока не придет пора расставаться. В холодное время года, когда все сидели в Бронте, они встречались в одной из господских спален с дополнительной задрапированной дверью в коридор. Весной и летом, пока владыка правил отсюда, из Кирты, их убежищем нередко служил лекарский кабинет.

Арника знала на ощупь каждую стену, каждый уголок, каждый предмет в этом помещении. Пройдя к столу, она осторожно провела пальцами по его полированному краю, потрогала склянки, попутно поправив одну из них, выбившуюся из стройного ряда, и осторожно коснулась металлического ободка маленького круглого зеркала.

– Скажи мне, – звонко постучав ногтем по стеклу, заговорила Арника, – я красивая?

– Очень, – опомнился Алеш, залюбовавшийся ее плавными движениями.

– Спасибо. Я уже едва помню, как выгляжу, представляешь?

«Не представляю».

Он подошел к ней со спины и аккуратно потянул край золотистой ленты, стягивающей кончик ее длинной косы.

– У тебя волнистые волосы, – начал рассказывать Алеш, распуская мягкие пряди, которые пахли солодом и ромашкой, – блестящие, как темный янтарь. Тонкая шея, – погладил он ее нежную кожу, чувствуя, как из-под пальцев разбегаются мурашки, – и маленькая родинка над губой. А губы… – Он наклонился и поцеловал их, ощутив пряный привкус медовой воды. – Губы полные и такие румяные, как будто ты их постоянно кусаешь. Тебе не нужно зеркало, чтобы знать, как ты красива. На то есть мои стихи.

Арника повернулась к нему лицом, и Алешу показалось, что невидящий взгляд ее больших глаз неостро кольнул его между ребер. «Я люблю тебя», – шепнула она легким прикосновением к его щеке. «И я люблю тебя», – ответил он коротким поцелуем, согревшим ее тонкие, отвыкшие от тяжелой работы пальцы.

Арника мягко отняла руку и похлопала ладонью по столу.

– Мм?

– Ну уж нет, – усмехнулся Алеш, подхватил ее на руки и понес к кушетке у дальней стены.

Арника крепко обняла его за шею, чуть округлив неглубокий вырез нового повседневного платья.

– Для каждой операции своя рабочая поверхность.

Госпожа откинула назад голову и тихо засмеялась, болтая в воздухе стройными ногами. Сегодня в его сне она сделала точно так же.

«Или я до сих пор не проснулся».

Он смог оторваться от Арники только на мгновение – глянул через плечо и лишний раз убедился, что не забыл задвинуть дверной засов.

«Пусть только попробует кто-нибудь постучать».

К счастью, желающих не нашлось.

Позже, сидя в наполовину зашнурованном платье на краю промятого лежака и заплетая волосы в тугую косу, Арника спросила:

– Хочешь увидеть детей?

– Я сегодня их видел, – отозвался Алеш, потягиваясь. – Конрад сюда приходил. И Лотар, пока ждал его, разглядывал мои полки.

– А еще раз хочешь? Мне нравится, когда мы все вместе, как настоящая семья. – Она завязала бант на кончике косы и несколько раз дернула за петельки. – Я очень люблю Отто, но мне хотелось бы жить иначе.

Алеш протянул руку и поправил манжет, перекрутившийся на ее запястье.

– Без Отто нас вовсе не было бы.

«Хоть мне и неприятно это признавать».

– Да, – опустила голову Арника. – Как и без нее.

Ну конечно. Она, Итка из Кирты, дочь Марко и Ветты – мертвая девушка, с которой все началось. В этом замке никуда не деться от его истории – как и от имени последней владелицы.

Ее мать, госпожа Ветта Ольшанская, была дурнушкой с огромным земельным наделом и без гроша в кармане, чтобы его обрабатывать. Марко Ройда был младшим сыном киртовского господина и получил замок в наследство от брата, который оставил после себя кучу долгов и одного ублюдка. Их добрососедский союз, благословленный звоном вырученных за военные трофеи монет, просуществовал всего год – госпожа Ветта умерла, родив дочь раньше положенного срока. Крушитель Черепов в тот же день покинул поместье и потом сгинул где-то в хаггедских лесах.

Детские годы Итка Ройда провела в родной усадьбе матери под опекой бабки, известной красавицы Берты Ольшанской, которая удачно просватала внучку за еще одного соседа, Отто Тильбе, – очень выгодная сделка. Текст брачного договора помогал составлять Яспер Верле, тогдашний подмастерье ушлого рольненского стряпчего. Спустя пару лет после того, как госпожа Берта устроила судьбу девочки, Ольха сгорела дотла и забрала с собой старую хозяйку. Итку Ройду вынес из огня незаконный сын ее дяди, конюшонок по имени Гашек – тот самый киртовский ублюдок.

Он же в конце концов ее и похоронил.

Незадолго до этого, сразу как прошло охвостье морового поветрия, они вдвоем побывали в Тарде: задавали вопросы и искали ответы, до которых Алешу совершенно не было дела – он горевал, пил и сочинял стихи. В то же время госпожа Нишка Тильбе, накануне свадьбы сына потерявшая из виду будущую невестку, придумывала, какой хитростью выходить из положения – на кону стояла возможность победить на предстоящих выборах, благодаря этому браку сосредоточив в своих руках самые обширные земельные владения в стране. Расположенные в них поместья, впрочем, были одно другого лучше: Старая Ольха давно лежала в руинах, а Кирта, когда туда приехали люди из Тильбе, оказалась разоренной и пустой.

Алеш, встретив Итку в дни ее странствий, даже не понял, что перед ним дочь знаменитого Крушителя Черепов. Мастер Матей, в свое время имевший дело с Ройдами, объяснил это позже. Алеш тогда молча пожал плечами и сделал большой глоток невкусной браги.

Потом, как рассказывал Отто, Итка неожиданно объявилась на пороге поместья Тильбе, чтобы дать мужу все, что требовалось для поддержки сейма, и помогла ему выиграть битву, в которой погибла сама.

– Я очень сожалею, что так коротко ее знал, – сказал владыка, когда те немногие, кто оказался посвящен в темную историю, собрались над курганами Старой Ольхи в очередную годовщину пожара, уничтожившего эту усадьбу, – в самый жаркий день щедрого на тепло берстонского лета.

– Что она искала? – спросил тогда господин Кашпар.

– Искупления за ошибки прошлого, – ответил Отто, положив ладонь на могильный холм, исчерченный сплетенными в паутину тенями ольховых ветвей. – Пути к лучшему будущему. И, что самое главное, нашла. За это мы все перед ней в долгу.

Алеш молча прислушивался к шороху листьев, в котором порой чудились тихие женские вздохи.

– Я в долгу перед ней даже за то, что она была похожа на мою Арнику.

Теперь его госпожа, вчерашняя батрачка, сидела рядом с ним в дорогом алом платье на обычном лежаке в лекарском кабинете. Алеш заметил, как она осторожно нащупывает узелки на концах тесьмы, пущенной крест-накрест вдоль ее тонкого стана, и не смог остаться в стороне.

– Давай помогу.

– Да, спасибо, – с облегчением выдохнула Арника. – Только не туго, ладно?

– Как скажешь.

– Кстати, зачем приходил Конрад?

– Локоть ободрал.

– Сильно?

– До свадьбы заживет, – ответил Алеш и почесал нос, сдерживая неожиданный приступ дурацкого смеха.

Но Арника знала его слишком хорошо.

– Алеш! Я слышу, как ты улыбаешься!

– Да странно мне все это. Наш Конрад и хаггедская царевна. А уж Лотар… Сколько там той девочке?

– Три года.

– А Конрадовой невесте?

– Двадцать, кажется, или чуть больше.

– Ну вот. Представь, ты – весь такой молодой господин, живешь себе припеваючи, и тут твой брат-близнец берет замуж подросшую дочь твоей жены. Дикие у хаггедцев традиции. Надеюсь, мы не будем их все перенимать.

– Я думала, это Отто настоял на двойном браке.

– Разве?

– Вроде бы. Венцель ничего не говорил?

– Мы не обсуждали это в таких деталях. Государственная тайна как-никак.

– Больше не тайна. Ну, не совсем. В Хаггеде уже знают. Мне госпожа Ясинта сказала.

– Так быстро?

– И как только они это делают, да? Колдуны и их страшные секреты. Хотя чему удивляться после Ольхи. Мы там такое пережили… Никогда не забуду, как звучала битва. Колдовство – свирепая сила. И очень серьезная.

– Хм. Мастер Дитмар считает, что у него есть кое-что посерьезнее.

– Может быть. В любом случае я рада, что все кончилось мирно, – вздохнула Арника, отвернувшись в сторону.

Алеш тоже вздохнул.

– Все кончится только зимой, после сейма, и я не уверен, что он пройдет мирно. Но это, наверное, шаг в нужном направлении.

«Так зарифмуем успех! Сокол, ворон и филин, чтоб их разорвало!»

– Интересно, если у нас когда-нибудь родится девочка, ей тоже найдут жениха из Хаггеды? – задумчиво протянула Арника.

– Или из Сааргета, – фыркнул Алеш, завязывая узел на ее бедре. – По тому же принципу.

– Он теперь Вороний Коготь.

– Да наплевать. Но насчет девочки мысль мне нравится. Родится светловолосой, нас тут же раскусят, а мы заберем детей и убежим к морю.

Арника нащупала его руку и улыбнулась – печально, как улыбаются сквозь горькие слезы.

– Я сегодня ночую у Отто, помнишь?

Он помнил. Это происходило несколько раз в месяц. Демонстративно. Особенно если в замке гостил кто-нибудь посторонний. Она могла бы не делать этого какое-то время. Всего-то и надобно, что снова зачать.

Если бы у них еще получилось.

Пока близнецам не исполнилось по три, они избегали этого намеренно. Потом решили – пора, и следующие пять лет ничего не выходило. Алеш занервничал уже года через полтора, но мастер Матей уверял, что беспокоиться рано. Когда наставник умер, спросить совета они могли только у книг. Книги развели бы руками, будь у них руки.

Отто хватало такта не поднимать эту тему. Но несколько раз в месяц, пусть даже владыка в постели с женой просто разговаривал, Алеш все равно люто его ненавидел.

С другой стороны, прямо сейчас он гораздо сильнее ненавидел человека, которому приспичило дважды безуспешно толкнуть неподдающуюся дверь, а потом громко в нее забарабанить.

– Алеш! – позвал приглушенный знакомый голос.

«Здравствуй, Венцель, на тебя снова напала икота?»

Ненависти поубавилось. Алеш быстро натянул куртку поверх рубашки и застегнул на один крючок.

– Постараюсь его выпроводить, но на всякий случай…

Он вручил Арнике первую попавшуюся склянку, прежде выдернув оттуда пробку и сунув ее в карман.

Стук резко усилился до настойчивого.

– Алеш, это я! Открывай!

Алеш подошел к двери и отодвинул засов. В проеме показалось конопатое лицо Лисенка.

– Хватай сумку и бегом, – затараторил он, – владыка зовет.

«Опять?»

– Что случилось?

Венцель со свистом набрал в грудь воздуха.

– Мальчики куда-то пропали. Мы идем их искать.

Прежде чем до Алеша дошел смысл его слов, лекарская сумка сама собой оказалась на плече. Арника вскочила с кушетки, резво прошла вдоль стены, опираясь рукой на полку, выглянула из-за шкафа и выдохнула:

– Что ты сказал?

Лисенок, увидев ее, тут же сдулся.

– Э-э… доброго… то есть…

– Побудьте здесь, госпожа, – бросил Алеш и перешагнул порог, на ходу хватая Венцеля за узорчатый рукав.

Дверь кабинета так и осталась открытой.