Модвин сдался на третий день.

Сикфара всегда в конце концов своего добивалась – хотя он далеко не всегда мог понять, каким образом. Ей – именно ей, очевидно, потому что другим просто не было до этого дела – удавалось подстроить так, чтобы Настас Хорева не попадался Модвину на глаза. Вместо него на глаза все время попадались ее вещи: «оброненные» драгоценности, «забытые» книги, «потерянные» элементы одежды. Откровенно говоря, она завалила его комнату своими платками и шарфиками. Модвин каждый раз вздрагивал, обнаружив под подушкой очередной «подарок», и под разными лживыми предлогами три дня не пускал к себе прислугу. О том, как за запертую дверь попадала Сикфара, он предпочитал не думать.

В то утро он возвращался к себе после завтрака с твердым намерением собрать все непрошеные подарки в узел и подкинуть как-нибудь той чернявой батрачке, которая везде ходила за младшей госпожой. По лестнице спускался Баво, навещавший, по всей вероятности, бедного пушкаря.

– Господин Модвин, – поприветствовал лекарь и поклонился, стоя при этом на несколько ступенек выше. – Как вы себя чувствуете?

Модвин не сразу нашелся, что ответить. Он чувствовал, как перевариваются в животе яйца с зеленью, чувствовал дующий по ногам сквозняк, чувствовал досаду.

– Вроде бы как обычно. А что?

Баво мотнул головой и пошлепал к подножию башни. Модвин вздохнул. Дюжина ступенек до комнаты. Совсем чуть-чуть.

Открыв дверь, он почувствовал, как вместе со спертым воздухом вытекает через щель решимость. Решимость издевательски свистнула на прощание, когда Сикфара, скромно сцепив в замок руки, встала с пестреющей тканями кровати и сказала:

– Я давно жду тебя. Давай поговорим.

Модвин выскреб со дна желудка ошметки злости, нахмурил брови и ответил:

– Нам не о чем говорить.

– Как же не о чем? Я вот заметила, что ты остриг волосы. Тебе так намного лучше. Приедешь в столицу – вернешь военную моду.

Сикфара делала шажок навстречу с каждой новой фразой и незаметно подкралась к Модвину вплотную. Она погладила его стриженный затылок кончиками пальцев, потерлась носом о щеку, коснулась губами губ.

Модвин схватил ее за руки и затараторил:

– Фара, мы не должны…

– Что не должны? – шепнула она, обжигая дыханием его лицо. – Любить друг друга? Попробуй запретить себе. Я не могу и не стану. Ты – мое сердце, Модвин. Ты же знаешь, я говорю порой лишнее, но никогда тебе не лгу.

Сикфара потянула его за собой вглубь комнаты, толкнула на кровать и села к нему на колени. Он забеспокоился, а потом, когда она сняла с него ремень, вконец растерялся.

– Но ты сказала, что нам нельзя…

– Страсть изобретательна. Я покажу. Просто лежи и ни о чем не думай.

Модвин и не смог бы, пусть даже от этого зависела бы чья-то жизнь.

Потом он прилип к изголовью мокрой от пота спиной и рылся пальцами у щебечущей Сикфары в волосах. Она делала вид, что ей щекотно, но не поднимала головы с его колен. Модвин не мог слова вставить – столько всего случилось за эти дни, что Сикфара болтала без умолку, заваливая его подробностями: то-то мы ели на ужин, который ты пропустил, такие-то песни пели, там-то решили повесить портрет Ирмы Хоревы. Младшая госпожа суетилась даже больше Ютты – совсем пропавшей, кстати, у Модвина из виду, – и он спросил:

– Как ты везде успеваешь?

– У меня есть сестра-близнец, – с улыбкой сказала Сикфара, и Модвин очень тяжело вздохнул. Она надула губы. – Что? Это чистая правда. То есть была когда-то.

– Ты серьезно?

– Вполне.

– А что случилось?

– Она в шесть лет подавилась косточкой.

Модвин чуть не закашлялся, но вовремя поменял положение.

– Мне очень жаль, – сказал он и прочистил горло. – Фара, прости… за все. Я не хотел тебя обижать.

Она задумчиво раскрутила кончик русой косы, как ударный груз боевого кистеня.

– Меня глубоко обижает серость этих стен. Терпеть не могу твою комнату.

– Все хотел спросить, – начал Модвин и немного замялся под ее внимательным взглядом. – А как ты здесь оказалась? Дверь же вроде бы точно была заперта.

Сикфара рассмеялась.

– Милый мой дурачок! У меня давным-давно есть собственный ключ.

Когда она, шурша юбками, уходила прочь, Модвин смотрел ей вслед и думал о том, как глубоки бывают потайные карманы.

Он, попивая оставленный Сикфарой лимонад, прочел страниц десять из «Песни стали» и закрыл книгу без закладки. Несколько лет назад Модвин почти ничего в ней не понял. Теперь он знал, что все там написанное – полная чушь. Когда люди хотят убить друг друга – из мести, из алчности ли, маловажно, – они не стоят в позах, не шевелят бровями и уж точно не складывают рифмы.

Модвин хотел побыстрее избавиться от этой дурацкой книги и еще нескольких даже более дурацких, чтобы хоть немного освободить стол, но едва успел выйти из комнаты и закрыть ее на замок, как услышал с верхнего уровня башни тревожный лязг: там тоже только что заперли тяжелую дверь.

Он за все эти дни так и не придумал способ поговорить с пленным пушкарем незаметно: его стерегли постоянно, как дорогого коня, а получать нагоняй от Ортрун никому, включая Модвина, не хотелось. Напрямую он тоже спрашивал, конечно. Сестра была так занята расчерчиванием дорожных карт, что удостоила его лишь односложным ответом – отрицательным, само собой, и не терпящим никаких возражений. В тот же момент Модвин заметил человека из хоревьей свиты, протискивающегося к столу между широких плеч гетмана и Венжеги, и рассудил, что лучше пойти в обход.

Пушкарь с каждым днем проводил в Сааргете еще больше времени, чем должен был, но обходной путь в его камеру так и не нашелся, хотя Модвин изучил десятки историй о том, как избегать вражеских ловушек. Зато двое грозного вида молодцев из домовой стражи, сотрясающих теперь ступени башенной лестницы, шли себе напрямик и не беспокоились – вообще ни о чем, наверное. Что за славная жизнь.

Впереди вразвалочку шагала Ютта, будто медведица под двумя соснами. Она жестом велела провожатым идти дальше, а сама остановилась на площадке у двери и ласково приобняла Модвина.

– А я все думала, куда ты подевался, – заговорила управляющая, растирая ему плечи, будто он замерз. Потом она вдруг понизила голос: – Знаешь, кого ты спас из плена под шумок? Ясинту, дочь царицы. Хаггеда перед тобой в долгу.

Модвин посмотрел вниз, наверх, снова на Ютту и сказал:

– Ты шутишь.

– Да прям. Нарочно такое не придумаешь.

– Ты же не скажешь Ортрун? – спросил он как можно тише.

– Уже сказала, – ответила кормилица и тут же ободрила его хлопком по плечу. – Не бойся, тебе не достанется. Я слегка переиначила подробности. Ясинта просто воспользовалась вашим приходом и сбежала. Ты не рисковал ради нее головой.

– И что Ортрун ответила?

– Ей не до того. Если бы в мешках, что ты привез из Жильмы, был порох, она расцеловала бы тебя в обе щеки.

«Тогда, наверное, к лучшему, что там не порох», – подумал Модвин и пробормотал:

– Муть какая-то.

– Согласна. – Ютта сложила руки на груди и почесала локти. – Вообще, все это очень в духе Иголок.

Модвин, весь вчерашний вечер просидевший с Мартином Венжегой и его суеверной Вильмой, которая крепила к деревянным рамам вороньи перья, пока хорунжий под брагу вспоминал военное прошлое, покачал головой.

– Это были не Иголки.

– Я знаю.

– А кто это был?

– Не знаю, – ответила помрачневшая Ютта. – И меня это тревожит.

Он тоже тревожился – по этой и многим другим причинам, и внимательная кормилица, не сказав ни слова о его отрезанном хвосте, потрепала взгрустнувшего Модвина по затылку и успокоила:

– Зато удача, кажется, на нашей стороне.

«Настас Хорева тоже на нашей стороне, – вспомнил он. – И что-то пока от этого не легче».

Хотя, может, удача Модвина была в том, что он через весь замок дошел до библиотеки и не пересекся ни с одним из гостей. Или это снова постаралась Сикфара. Или Сикфара была его удачей. Сегодня, потрогав украдкой ее живот, Модвин подумал, что там, должно быть, тройня – таким он ощущался большим и плотным. Пока что лишь эта мысль о будущих детях показалась ему приятной.

Тем неприятнее Модвин себя почувствовал, услышав в закутке перед библиотекой сдавленный девичий плач.

Рагна, вся в темном и с немытым лицом, почти растворилась на фоне каменной стены, только торчащие из-под взлохмаченных волос кончики ушей и ладони, которыми она обхватила колени, выделялись маленькими светлыми пятнами.

Модвин осторожно приблизился и вполголоса спросил:

– Что такое?

– Ничего! – шикнула Рагна, брызнув в его сторону слюной или слезой. Потом она глубоко всхлипнула и подняла на Модвина маленькие глаза. – Вы все скоро уедете, а мне сказали оставаться тут с младшими! Я не хочу!

Совсем не представляя, чем утешить племянницу в таком горе, Модвин присел на корточки и коснулся ее острого плеча.

– Так надо.

Девочка гневно вскинула голову.

– Это нечестно! Даже тебя мама в бой отпустила!

– Война не для детей, Рагна, – грустно сказал Модвин.

– Я уже не ребенок, – возразила она. – Отцу было четырнадцать, когда он пошел воевать.

– Тебе только восемь.

– И что? Это уже почти.

Модвин вздохнул, и острый корешок «Песни стали» кольнул его в подмышку. В голову пришла неожиданная мысль.

– Возьми пока эти книги, – предложил он. – Они все о сражениях и поединках.

Рагна сморщила крючковатый носик.

– Отец говорит, там пишут полную чушь.

– Н-ну, – протянул Модвин, призадумавшись, – все-таки не полную. Сначала прочти. А потом я скажу тебе, где чушь, а где правда.

– А ты уверен, что знаешь? – с подозрением уточнила племянница, принимая стопку из его рук.

Модвин пожал плечами.

– Можешь спросить отца. Или господина Венжегу.

– Я спрошу тебя, – решила Рагна. – И их тоже. Но потом.

После ухода племянницы Модвин постоял немного, пялясь в закрытые двери библиотеки, и осознал вдруг, что Рагна сказала: «Вы все скоро уедете».

И стриженные волосы тут же встали дыбом.

Наученный горьким опытом, Модвин пошел в казармы, а не к сестре. Он решил, что хорунжие, если зыркнуть на них по-господски, с большей вероятностью все расскажут как есть – кто «все», когда именно и куда уедет. Не то чтобы Модвин об этом не догадывался, но догадки никогда прежде не доводили его до добра.

Увидев у амбара Крынчика, счищающего навоз с подошвы размашистыми шарканьями и проклинающего все на свете, Модвин понял, что и здесь ничего хорошего не предвидится.

Он не ошибся.

– На запад, – буркнул хорунжий и указал пальцем направление, чем привлек внимание мирно воркующих у столовой Мышецких. – Почти все уезжают, я с братьями остаюсь. Только этот ваш гребаный умник, – выплюнул Крынчик последнее слово и перевел палец на здание, где располагалась лечебница, – всех людей у меня перетаскал. Тело Габора даже забрать не можем. Да и Вальтер говорил как-то, мол, хочет на погост за жильмовской мельницей. Тут же рукой подать. Уважить бы человека.

Кое-как справившись с дрожью в пальцах, Модвин почесал шею, выражая таким образом обеспокоенность, чтобы не пришлось выражать ее на словах.

– Они все еще лежат в бараке? – уточнил он самым серьезным тоном. – Просто так?

– Ну, не жрет же он их. Наверное.

Модвин очень надеялся, что Крынчик прав.

Хорунжий рассказал, что лекарь приставал по очереди ко всем, кто побывал тогда в контрабандистском лагере, и некоторых запихивал в нору, как барсук, не утруждая себя объяснением причин. Это было, в общем, очень в духе Баво и, конечно, совсем не нравилось воякам. Модвин вполне мог понять обе стороны, но важнее понять другое: что такое творится в этом жутком бараке, если стража едва не хватается за оружие, лишь бы остановить у входа своих же товарищей?

Люди Нагоски, назначенные лекарю в охранники, гавкались у закрытых дверей с ребятами Крынчика, недавно переданными под командование братьям Мышецким. «Вермарская уличная шпана, как и я, – говорил о них бывший командир. – Буду скучать по их легкому разгильдяйству». Прямо сейчас это их легкое разгильдяйство грозило тяжелыми последствиями, а Мышецкие, как назло, перед самым началом конфликта растворились между жилыми корпусами.

Крынчик вздохнул.

– Гетман велел мне покамест держаться подальше от своих старичков и уж тем более не раздавать им приказов. Попробуйте вы, господин.

– Угу, – отозвался Модвин и решительно направился к бараку.

Всего лишь несколько человек умудрились создать целое столпотворение у одностворчатой двери в деревянный барак. Среди осаждающих замешался один из казарменных лекарей и пара батрачек, рвущихся помочь мастеру Баво. Модвин подумал, что именно их будет проще всего растолкать, и протиснулся между женщинами, а потом широко развел руки и повернулся лицом к гудящей толпе.

– Я сам поговорю с мастером-лекарем, – громко объявил он, чувствуя на затылке колючие взгляды стражников и наблюдая вытягивающиеся лица собравшихся, – а вы пока просто… не шумите.

Они, вмиг проглотившие языки, продолжали смотреть на Модвина, пока одна из женщин, соображающая, видимо, быстрее остальных, не начала широко и тягуче открывать рот.

Но в это же самое время, уныло скрипнув, открылась и дверь барака. Изнутри высунулась рука в перчатке и раздался голос:

– Господин, заходите.

Женщина передумала возражать. Охрана расступилась, словно опасаясь, что перчатка укусит. Модвин выбрал самого рослого человека в толпе и глядел ему прямо в глаза, пока тот не сделал полшага назад, а потом осторожно выдохнул, сам себе кивнул и переступил порог.

К тусклому освещению предбанника пришлось пару мгновений привыкать.

Баво закрыл за Модвином дверь, сдернул с лица маску и сказал:

– Снова здравствуйте.

От него пахло копотью, травами и немного мочой. За стенами барака опять послышалось шевеление, но Модвин сосредоточился на других звуках: отрывистом скрипе кровати и сиплом покашливании из-за ширмы.

– Это чума, да? Она пришла в замок?

– Да, – ответил без обиняков Баво, – но мне пока удается сдержать ее распространение. Сами видите, у дверей толкутся именно те, кого впускать ни в коем случае нельзя. Заботливые друзья и любовницы все испортят.

– А я не испорчу? – поинтересовался Модвин с некоторым беспокойством.

– Не касайтесь лица, пока не вымоете руки, и вообще ничего здесь не трогайте. Тогда все будет в порядке.

«Звучит просто, – подумал Модвин, на всякий случай сцепив пальцы за спиной. – Справлюсь».

В этот момент у него жутко зачесался нос, но открывшаяся за ширмой картина быстро отвлекла на себя все внимание.

Шесть человек, по трое вдоль обеих длинных стен, лежали на небольших кроватях в значительном отдалении друг от друга. Они как будто бы спокойно спали, несмотря на бьющий из узких окон яркий свет и редкие приступы вялого кашля, одолевавшие молодого парня в дальнем левом углу.

Модвин смотрел на полосы света, рассекающие пространство, как прутья решетки, смотрел на сочащиеся гноем язвы и темные пятна на свежем белье, смотрел на лица людей, рядом с которыми сражался, и начинал узнавать на некоторых смерть.

В дальнем углу лежал тот раненый, которого Стмелик первым отвез в замок после боя. Модвин приблизился на несколько шагов и увидел спрятанное под кроватью ведро с засохшими пятнами рвоты на внутренней стороне.

– К сожалению, это все, – тихонько пояснил Баво. – Его уже перестало рвать. Тут ничего не поделаешь. Если б не рана, может быть…

«Вы привыкнете», – говорил Лефгер. Придется привыкнуть терять своих людей. Модвин заглянул в бледное лицо умирающего, и тот открыл глаза, блестящие и пустеющие. Его звали Шевко. Ему было лет двадцать, наверное, как Крынчику. «Дети по пояс ростом» и все такое. Теперь он опустил веки, недолго подавился кашлем и затих. Модвин разрешил себе забыть его имя.

– Зато другие, господин, – слегка искусственно воодушевился Баво, накрыв лицо мертвеца перепачканной гноем простыней, – кто не кашляет, точно поправятся. Кроме одного, может быть, – чуть тише добавил он и коротко глянул на соседа несчастного парня. – Но точно вам говорю, за неделю поправятся. Ваше средство действует. Хорунжий Крынчик оказал всем нам большую услугу, на себе опробовав его эффективность.

– Что действует? – переспросил Модвин.

– Та горькая мука, – сверкнув глазами, ответил лекарь. – Она ослабляет чуму. Если принимать заранее, может предотвратить заражение. Лекарство, господин Модвин! Вы спасли всех этих людей.

– Я… что?

– Очень выручили, – чуть скромнее выразился Баво. – Их и еще сотни сотен.

У Модвина слегка закружилась голова. Остался ли в мире хоть кто-то, кого он на этой неделе как-нибудь не выручил?

– Я передал Дивишу, что все обитатели замка должны получить в ближайшее время свои дозы, – продолжал лекарь. – Как раз успел, пока к дверям не налетели. Это все Радек Стужица, остолоп. Сам ходить не ходит, лежит в казарме, а шороху навести мастак. Люди ведь темные, господин. Думают, я тут измываюсь над кем-то. Но наука…

Голова закружилась еще сильнее.

– А где тела? – спросил Модвин, остановив поток малопонятных слов. – Габор и Вальтер Жильма.

Баво ткнул пальцем себе под ноги, и оказалось, что они вдвоем топчутся по большой квадратной двери в погреб.

– Не каменное подземелье, конечно, но там сейчас отрава рассыпана, так что…

– Их можно забрать?

– Так вы за этим пришли?

– А зачем еще?

– Я думал, навестить раненого. – Баво пожал плечами. – Ну, видите, навестили.

Его звали Шевко, опять вспомнил Модвин. Он только что умер. Его ранили в бою, который затеял молодой господин, и потом в довершение заразили чумой. Модвин помнил его имя, но что от этого толку? Он пришел сюда, потому что беспокоился о мертвых больше, чем о живых.

Когда открывали дверь погреба, с грохотом упало задетое пяткой обблеванное ведро, и из-под кровати Шевко вылетела, распушив хвост, мелкая рыжая кошка. «Ее тут не было, – сказал тогда Баво, нахмурившись. – За вами юркнула, наверное. Придется ловить».

Мрачный как туча Крынчик нисколько не удивился тому, что забрал три тела вместо двух, а Модвин не стал задавать ему вопросы.

У дверей барака уже никого не оказалось, даже стражи – только Бальд Нагоска стоял, скрестив руки, и с закрытыми глазами прислушивался к доносящимся из-за казарм звукам, ужасно похожим на те, что сопровождают удары. Заметив Модвина, он коротко поздоровался и почесал нос.

– Крынчик у ворот подождет, сказал. – Голос хорунжего чуть-чуть осип, как будто он только что орал во всю глотку. Модвин не слышал криков, но это ничего не значило. Бальд откашлялся. – Мышецкий тоже будет. Такие люди Вальтера хоронят. Честь.

Вспотевший Модвин тревожно огляделся по сторонам.

– А где опять Лефгер?

– Вы не поверите.

– В разъезде?

Нагоска кивнул.

– Браконьеров ловит за южными полями. Вконец оборзели, мрази.

Модвин тоже кивнул, мол, да-да, браконьеры, есть у нас и такая проблема. Правда, опустив голову, он ощутил, как она вдруг потяжелела, и поднял ее уже с трудом, преодолевая пронзившую затылок боль осознания.

Они идут на запад, чтобы свергнуть владыку. Вот так сложилось: время, обстоятельства, и Ортрун все за всех уже решила. Даже чума по сравнению с этим, как оказалось, пустяк.

Война – такая теперь перед Модвином стояла проблема.

Сколько он себя помнил, в этой семье всегда говорили о войне – о той, что закончилась в год его рождения, и о той, что обязательно однажды придет. В детстве Модвин думал, войны начинаются с плевка или громкого выкрика в сторону соседа: «Деремся!» – а мир заключается как-то сам собой, если оставить на границе сладостей.

В этой войне не будет границ. Обращенные клювами к востоку вороны на сааргетском знамени расправят черные крылья и полетят в противоположную сторону, чтобы поднять вихрь над собственной страной, которую грызет чума.

Баво рекомендовал Модвину перед выездом переодеться и насовсем избавиться от того, в чем он ходил в барак. Этому совету очень хотелось последовать – особенно теперь, учитывая, что рубашка насквозь промокла от холодного пота.

Рассыпанного по лестнице яда стало как будто поменьше. Что будут есть замковые коты, если крысы вдруг насовсем исчезнут? Начнут охоту на крылатые седла, наверное. Уже кто-то из хорунжих ругался, что ему перья обгрызли. Это та рыжая кошка сделала – Модвин, вместе с ней почесав за ухом, теперь точно знал. Жаль, что Баво убьет ее. Спрятаться бы куда-нибудь.

Но кошка уже нашла для себя местечко. Она знала все тайные маленькие лазы в стенах и полу и, протиснувшись в очередной, особенно пыльный и узкий, очутилась под старой кроватью. Перекладины скрипнули: наверху кто-то сидел и мычал нестройную мелодию. Кошка вышла на свет, и по расположению единственного окна стало ясно, что это то самое место, где держат пленника.

Хотя комната мало чем походила на тюрьму. Строго говоря, размерами и убранством она почти не отличалась от спальни Модвина. Разве что воняло здесь похлеще, чем в конюшнях. Пушкарь в силу незавидного своего положения служил главным источником этой вони.

Заметив кошку, юноша пересел с кровати на пол и вытянул вперед руку, подзывая к себе.

– Ты же не чумная, верно? – ласково заговорил он, чуть-чуть присвистывая на некоторых словах.

Кошка обнюхала грязные пальцы.

– Вроде не чумная. Тощенькая только, да? – Пушкарь взял с кровати деревянную миску с остатками жира на стенках, зачерпнул немного воды из бадьи, помешал и поставил перед собой. – На, поешь моей нехитрой стряпни. Подскажешь мне за это, как отсюда сбежать?

– Никак, – шепотом произнес Модвин. – Извини.

И по вмиг изменившемуся лицу пушкаря он понял, что тот услышал его слова.

Они долго и бессмысленно моргали, глядя друг на друга – чумазый человек и пыльная кошка, – прежде чем юноша решился спросить:

– Ты кто?

Его губы при этом не пошевелились, но голос звучал отчетливо – разве что очень тихо, как далекое эхо. И совсем не присвистывал.

Модвин задавил в себе первую паническую мысль: «Что происходит?» – и представил, как перед глазами колышется ширма чумного барака. Приподняв ее, можно было разглядеть отражение белых кошачьих усов в воде, мелкие трещины в каменном полу, увидеть лицо пушкаря и услышать, что он хочет сказать – или без слов заговорить самому.

Кошка принялась жадно лакать из миски мутную воду.

– Я тоже пленник, – помедлив, ответил Модвин. – Но я здесь давно.

– Насколько?

– С войны.

– Так и думал. Ты из Хаггеды, да? Сраные Фретки, – прорычал пушкарь почти что вслух. – Мой мастер говорит, эта госпожа Ортрун так ненавидит все хаггедское, потому что похожа на хаггедку больше иной хаггедки. Мне тоже так показалось.

– Она к тебе приходила?

– Ага. Неприятное было свидание. Все бы сейчас отдал, чтобы снова увидеть жену.

– А ты женат?

– Немножко. Она старше меня, представляешь? В Хаггеде нередко так выходит, я слышал. Это правда?

– Бывает, – осторожно подтвердил Модвин.

Они помолчали, думая каждый о своем. Кошка вылизала и без того чистую миску, расселась у бадьи и стала умываться. Пушкарь спросил вдруг:

– Они с тобой тоже разыгрывали представление?

– В каком смысле?

– Ну, как в той песенке про двух скоморохов, – сказал юноша, и Модвин сразу вспомнил сюжет холста, который висел над камином в одном из залов: это была любимая картина управляющей. – Один жонглирует яблоками, а другой камнями. Они тоже поделились – те двое, что меня везли. Одноухий пинал все время, а другой прикидывался, будто мне сочувствует. Дорога дальняя. Успеваешь во всем потеряться. И я потерялся, поверил тому, второму. Говорить с ним начал – ничего важного, думал, всякие мелочи. Ему того и надо было. Они так ищут, за что тебя можно дернуть. Я рассказал, как мне зуб рвали и как было больно, и этот урод кивал. Он перестал притворяться перед самым замком. Здесь они мне еще два зуба вырвали. Кажется, там что-то гниет.

Модвин поежился.

– Это ужасно. Зачем тебе рвали зуб?

– Тот, первый? Ну, он болел и вообще был лишним, так что Алеш его вырвал. Алеш – это мой брат. Надо было становиться лекарем, как он. Сейчас не сидел бы здесь. – Пушкарь тяжело вздохнул. – Я очень скучаю по брату.

– Я тоже, – признался Модвин и, вздрогнув от громкого стука в дверь, прикусил и свой, и кошачий язык.

Он не помнил даже, как попал в конце концов к себе в комнату. Дверь снова сотряслась под резкими ударами, и снаружи позвали:

– Господин, все готовы. Я взял бурдючок красного. Только вас ждем.

Голос Мышецкого. Модвин, окончательно потеряв кошку, вяло откликнулся и принялся переодеваться, собирая снятое в грязный мокрый узел. У подножия башни его забрала батрачка, косящая одним глазом на чулан под лестницей. Модвин проследил за взглядом служанки и, когда дверь открылась, в который раз поздоровался с Баво. Тот торопился наверх, держа под мышкой свернутый кожаный чехол.

Мышецкий в нетерпении булькнул бурдюком.

Модвин не сразу узнал своего коня, когда того вывели, звенящего сбруей, из темноты денника во двор. То есть конь-то вроде тот же, но вороньи крылья на задней луке седла выросли как-то быстро и сами собой.

– Вильма для вас их делала, – сказал подошедший Венжега, обменявшись жестами с людьми, которые укладывали в телегу тела Шевко и Габора.

Им надо было на юг, а не как Вальтеру – в другую сторону.

Почти всю дорогу до Жильмы Модвин то и дело оглядывался: на один белый саван в трясущейся телеге и два черных крыла за своей спиной.

– Там, говорят, приехал кто-то в мельничий дом, – обронил у самой деревни Крынчик. – Дальняя родня, вроде бы.

Ну что же, прекрасно, с грустью подумал Модвин. Можно будет узнать, как звали первого убитого им человека – не за тем ли на самом деле он едет хоронить Вальтера? Мертвых все это, правда, уже не удовлетворит – и вряд ли могло удовлетворить при жизни. Только разве откажешься от лишнего повода плохо спать по ночам?

Жильмовский погост находился довольно далеко от деревни, почти у самого реденького лиственного леса. Мышецкий ткнул пальцем в один из курганов: «Тут мой ублюдок-дядя. Хороший был человек». Модвина передернуло от этих его слов, а потом и вовсе проняла мелкая дрожь: на фоне деревьев он не сразу увидел сложенный ближе к краю погоста погребальный костер, по форме напоминающий тот, что стоял во внутреннем дворе Сааргета, дожидаясь казни ублюдка-дяди.

Но там сейчас не собирались жечь, кажется, ни живых, ни мертвых. Вокруг никого не было. Модвин сделал глубокий вдох, отвернулся, показал на первое попавшееся свободное место и велел копать. Крынчик и трое новобранцев, последних людей из его хоругви, что остались на ногах, взяли с телеги по лопате. Мышецкий, присев у знакомого кургана, встряхнул бурдюк с вином и, похоже, едва удержался от того, чтобы открыть его раньше времени.

В этот конкретный момент Модвин был благодарен своему происхождению: оно позволяло стоять в стороне и наблюдать безучастно, как другие копают могилу человеку, пытавшемуся его убить.

Одно неприятное воспоминание сменило другое, когда к сложенному у погоста костру из деревни пришел ребенок.

Одной рукой он тянул за собой тележку, на которой, как мертвая гусеница в паутине, сложилось почти пополам завернутое в саван тело. Над головой он нес зажженный факел. Это был именно «он», то есть мальчик, судя по короткой стрижке – рубаха на нем висела, наоборот, слишком длинная, походила на платье. Лица ребенка Модвин не смог разглядеть из-за натянутой до самых глаз маски.

Мальчик воткнул факел в землю, поднял на руки маленькое тело, уложил на сухие дрова. Модвин, наблюдая за ним, перестал слышать, как позади него работают лопатами – или, может, другие тоже отвлеклись.

Костер занимался, трещал все громче, как будто приближался в пространстве, пока тот, девятилетней давности, напоминал о себе, преодолевая время. Модвин понял, что ноги сами несут его к огню. Ублюдка тоже несли к огню. У него были клоками вырваны волосы, и голова казалась пятнистой, как этот саван, медленно пожираемый пламенем. Если бы Модвин знал в тот день, как пахнет горелая плоть, он ни за что не подошел бы к окну.

Теперь что-то остановило его, запуталось под ногами. Мальчик оказался прямо перед ним и с опаской разглядывал, слегка задрав голову.

– Вы бы носы замотали, – посоветовал он приглушенным голосом, и Модвин вспомнил, как презрительно морщился от вони Освальд. – Это чумной костер.

Модвин, придя в себя, сделал остальным знак, застегнул поднятый воротник стеганки и втянул голову в плечи.

– Кого ты хоронишь?

Костер протяжно застонал и ухнул: упало внутри, наверное, одно из дров.

Мальчик немного помялся, прежде чем ответить:

– Сестру свою младшую. Старшая еще была. Не доехала. – Он вздохнул. – Ей бы понравилось жить на мельнице.

– Ты живешь в доме мельника? – уточнил Модвин, и мальчик кивнул. – Мы хороним Вальтера Жильму. Он дружил, кажется, с твоим родственником. Как его?..

– Дядька Лукаш. – Мальчик почесал нос через маску. – Может, и дружил. Я дядьку-то и не знал. Я тут вообще раньше не был.

– А ты откуда?

– Из Тильбе.

Модвин покосился в сторону товарищей и понизил голос:

– Ты из слуг владыки?

– Уже нет, – буркнул мальчик. – А вы из Вороньего Когтя, да? – Он указал пальцем на коней. – У вас крылья. Очень красивые.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарил Модвин. – Да, мы… Я господин Модвин Фретка.

Мальчик вскинул брови, весь подобрался, быстро отряхнулся и исполнил поклон. С неровно остриженных светло-русых волос посыпалась мелкая грязь.

– А меня зовут Фабек, – коротко представился он.

– Очень приятно. Сколько тебе лет, Фабек?

– Десять, господин.

– С тобой есть там кто-нибудь из взрослых? – спросил Модвин, кивнув в сторону деревни.

– Соседка придет ночевать, – ответил Фабек и посмотрел на огонь. – Мы ей хотели сегодня приготовить кашу.

Модвин осторожно положил руку ему на плечо, но мальчик этого будто и не заметил.

Он так и стоял, глядя на медленно догорающий костер, пока над свежим курганом Вальтера Жильмы проводили обряд. Фабек опомнился, когда заскрипели колеса телеги, а Модвин самым последним взобрался в седло.

– Постойте! – закричал мальчик и, подбежав, схватил его за стремя. – Вы же будете драться с людьми владыки? Я тоже хочу драться. Возьмите меня к себе.

– Росточком не вышел, пацан, – горько усмехнулся Крынчик.

– Я могу зашивать раны. Я не боюсь. Возьмите к себе, пожалуйста.

Мышецкий покачал головой, развернул лошадь и ударил ее пятками, догоняя телегу. Конь Крынчика ударил копытом землю и захрапел. Фабек перевел на него мокрые глаза, потом снова взглянул снизу вверх на господина, и натянувшаяся маска приоткрыла шею, на которой темнела маленькая язва.

Сознание Модвина задернуло плотную ширму перед лицом подступающего животного ужаса. Мальчик, как будто почуяв это, от волнения задержал дыхание. Модвин медленно отпустил поводья, чтобы протянуть ему затянутую в перчатку руку.

Фабек кашлянул.

Прижав ко рту кулак, кашлянул еще раз. Зашелся хрипом, замахал рукой, отгоняя налетевший с ветром дым.

Это из-за костра, мысленно твердил Модвин. Он кашляет, потому что глотнул копоти. Чума ни при чем. Не может быть, чтобы все так закончилось для десятилетнего мальчика, только что потерявшего сестру.

Модвин протянул руку Крынчику и сказал, щелкнув пальцами:

– Дай сюда порошок.

Он не ошибся, предположив, что хорунжий носит с собой небольшой запас. Видимо, они все же успели немного друг друга узнать. Или, может быть, просто повезло. Модвин напряг память, чтобы как можно точнее воспроизвести ту часть болтовни Баво, которая касалась правил приема лекарства, вручил мальчику серебристую баночку и сказал:

– Приходи через неделю.

Если верить глазам своим и словам Баво, к тому времени мальчик либо умрет от чумы, либо просто станет на неделю старше. Тогда Модвин научит его помалкивать про службу владыке и, быть может, с помощью Ютты пристроит к кому-нибудь в подмастерья.

«Если», «либо», «быть может». Что за гадкое время им всем выпало жить: каждый новый рассвет мрачнее предыдущего, и будущее все больше растворяется в ненастной мгле.

Из нынешних ненастий Модвин выбрал бы скорее войну, чем чуму. Дивиш, кажется, тоже: он встретил господина у ворот, перепуганный, и сразу вручил до краев наполненный кубок со словами: «Не поймал до отъезда». Модвин все выпил до капли, несмотря на противную горечь, утер губы и вместе с кубком отдал управляющему распоряжение: вернуть один из мешков на жильмовскую мельницу.

– Госпожа уж велела, – дергано закивал Дивиш. – В другие деревни тоже. Повезут на рассвете.

Спрятав кубок под мышку, управляющий достал из кармана платок и убежал прочь, на ходу шумно сморкаясь.

От лекарства – или, может, от всего сразу – в висках сперва застучало, а потом заныло натужно, как будто младенец рыдал прямо в ухо. Модвин захотел вдруг увидеть Сикфару, и в коридоре, где находилась ее спальня, едва не споткнулся о младшую племянницу.

– Тя! – звонко шепнула удивленная Грета, пригибаясь к полу. – Я прячусь. Не хочу пить воду. Она противная.

– Так надо, – произнес Модвин явно очень неубедительно и вздохнул. – Почему ты прячешься не у Сикфары?

– Нет ее. Она в саду. Я тоже хочу, но меня не пускают.

– Кто не пускает?

Девочка забыла ответить, испуганно обернувшись на топот. Томаш выглянул из-за угла, потный и взлохмаченный, и состроил сестре грозную рожицу. Грета взвизгнула, и дети друг за другом убежали прочь. Модвин ждал, что следом промчится Тетрам, но тот так и не появился. Странно. Обычно они играли в салки втроем.

Везучие, подумал Модвин. Ему в детстве особенно не с кем было играть. А сестра Фабека, такая же, как они, маленькая и такая же резвая, наверное, как все нормальные дети, уже никогда никого не сможет догнать.

Проклятая чума. Проклятая война. И нужно же было обеим прийти в Берстонь одновременно – вместе с теми странными контрабандистами. А Сааргет из всего извлекает пользу.

Будьте со мной, скажет людям Ортрун от имени Модвина, и я дам вам целебное снадобье из своего амбара. Будете против меня – я пройду мимо, оставив вас умирать.

А тех, кто выживет и захочет драться, можно будет расстрелять из пушек Настаса Хоревы.

«Он отбыл в имение», – сказали Модвину, обратившемуся с вопросом о госте к первому встречному взмыленному слуге. Вообще вся прислуга забегала вдруг туда-сюда, как будто замок готовили к чьей-нибудь свадьбе. Ирма Хорева весело улыбнулась с портрета в галерее перед башенной лестницей. Понимает ли эта девица, что ее брат, как и все они здесь, – изменник?

«Я зря не убил его, – подумал Модвин, – пока была возможность».

Потом, в бессмысленном брожении вверх-вниз по ступенькам, в голову пришла другая мысль: а почему, собственно, Хорева уехал? И почему в это же время исчезла стража у дверей пушкаря?

Если они получили от него, что хотели…

Модвин побежал вниз, минуя по несколько ступенек разом.

Ортрун листала Вольдемарову книгу за столом в обеденном зале и выглядела такой спокойной, будто за последнее время не произошло решительно ничего страшного. Она подняла голову, услышав шаги Модвина, и сказала:

– О, а я и не ждала тебя к ужину. Садись. Збинек тоже скоро придет.

– Где пушкарь? – прохрипел Модвин.

Сестра захлопнула книгу.

– Я велела перевести его вниз.

Томные взгляды нарисованных красавиц с развешанных по стенам портретов сильно помешали как следует прочувствовать облегчение. Модвин прочистил горло.

– Почему?

– Потому что все должны быть на своих местах, – подчеркнуто терпеливо объяснила Ортрун, – пленники в подземельях, а господа в покоях. Кстати, ты почему до сих пор торчишь в башне?

«Только не это, – снова разозлился Модвин. – Нашла еще время вспомнить». Он сделал вид, что пропустил вопрос мимо ушей.

– А как же подвальные крысы?

Ортрун отмахнулась.

– Уверена, они подружатся. – Сестра обернулась к распахнувшейся двери, ожидая встретить Гоздаву, но увидела управляющую и удивилась. – Ты же хотела в баню.

– Недосуг, госпожа, – одергивая манжет рукава, ответила Ютта. – А гетман?..

– На что он тебе?

– На что я кому? – громогласно спросил Збинек, ввалившись в зал через вторую дверь.

Он при этом создал как-то чересчур много шума – или просто у Модвина слишком болела голова. Ортрун едва заметно поджала губы и кивнула управляющей.

– Ну, выкладывай.

Ютта выдохнула и, обращаясь к гетману, сказала:

– До меня дошел слух, пока неподтвержденный, что ваш племянник Цирил умер от чумы.

Ортрун нахмурилась. Лицо Збинека, наоборот, вытянулось. Он резко раскинул руки в стороны и пророкотал:

– Господин гребаный Гоздава! – Збинек с удовольствием хлопнул себя по животу. – Вот теперь можно ехать.

– Откуда слух? – спросила Ортрун, укусив ноготь.

Управляющая заново запахнула плотную шаль.

– От тетки его. Не родной. Вдова Витольда, помните? Которая осталась в Гоздаве.

– Помню. Зачем тебе тогда подтверждение?

– Затем, что вместе с новостью пришло письмо из Бронта, – ответила Ютта и передала госпоже вынутый из-под шали запечатанный конверт.

Ортрун даже присвистнула.

– Сегодня снег пойдет, – сказала она таким тоном, что у Модвина не возникло сомнений в ее правоте. – Не помню, когда в последний раз ломала эту печать.

– Что, сам владыка снизошел? – поинтересовался гетман.

Ортрун, уже погруженная в чтение, только слегка кивнула.

– Как интересно, – протянула она, потирая уголок листа. – Рябой приказывает – представляешь, приказывает – нам с тобой как можно скорее явиться в столицу и ответить на его вопросы.

Збинек коротко усмехнулся.

– Ему там не с кем поговорить?

– Возможно. Еще он хочет видеть Модвина.

– Меня? – выдавил он. – Зачем?

Ортрун закатила глаза.

– Поблагодарить тебя за то письмо, – проворчала она. – Сам подумай. Ты же глава семьи.

«Ой, – чуть не вырвалось у Модвина, – все время забываю, простите».

Потом он подумал, что это, вообще-то, несправедливо – мол, раз он глава семьи, ему и отвечать. Когда Модвин был не старше близнецов, Тильбе с Ортрун и гетманом уже вовсю бодались.

– Сколько разрешает охраны? – спросил Гоздава.

Ортрун перевернула лист.

– Девять человек.

– Ух ты, добрый какой.

– Не говори.

Вмешалась Ютта:

– Госпожа, я бы… – Она осеклась, почувствовав взгляд Модвина. – Погодите немного. Очень похоже на то, что вас провоцируют.

– А я хочу повестись. Я же все равно выиграю.

– Но…

– Нет, Ютта, – отрезала Ортрун. – Хватит уже перемигиваний. Он сам позвал меня, и я приду. Только остановлюсь по пути в славном маленьком замке, – с издевкой произнесла она, кивнув гетману. – Все вполне невинно. Збинек услышал печальные вести о Цириле, прибыл вступить в наследство, а я решила с ним за компанию лично выразить Колете свои соболезнования.

Ее прищуренный взгляд договорил: «И мы выразим, что бы там ни было. Найдем повод или устроим сами».

Модвин, опасаясь вдохнуть воображенных ядовитых испарений, сделал шаг в сторону от сестры. И она с серьезным лицом утверждает, что не приказывала убить сыновей владыки? Ей бы чаще в зеркало на себя смотреть.

Когда Ортрун повернулась, чтобы зачем-то вручить измятое письмо Модвину, управляющая снова поймала его взгляд и сделала такое лицо, что яснее было бы только выкрикнуть: «Помоги!» Порезавшись о краешек бумаги, Модвин пробежался глазами по строчкам, не уловив ни единого слова, облизнул палец и нарочито твердо сказал:

– Ютта права. Если мальчик окажется жив-здоров, вас объявят вне закона.

– Мы уже вне закона, – ответила сестра. – Посмотри на дату. Это письмо добиралось сюда гораздо дольше нужного. Кто должен был знать о нем, те узнали, я думаю. Рябой понимает, что делает. Я ни за что не пошла бы с охраной из девяти человек по земле, где меня уже считают детоубийцей.

Она говорила это вполне серьезно, и Модвин тоже всерьез – кажется, впервые настолько – засомневался. Во всем вообще, и помимо Ортрун тоже.

Ютта ей что-то нашептывала, теребя краешки шали: последняя попытка убеждения, наверное – или нечто другое, о чем Модвину знать не положено. Он чувствовал, что еще очень многое осталось для него за ширмой, которую сестра с кормилицей придавили к полу пятками с двух сторон. Ладно, может быть, они тоже не лгали Модвину в лицо, но стало бы ему легче, знай он это доподлинно?

В горле совсем пересохло, и пришлось привлечь к себе внимание счастливого гетмана, налив воды из кувшина, спрятанного за его широкой спиной. Гоздава, видимо, не мог не ткнуть Модвина в плечо.

– Чего приуныл? Не хочется в седло?

Вода оказалась совершенно обычной на вкус. Модвин вздохнул.

– Мы точно не можем подождать?

Збинек пожал плечами.

– Зачем? Все идет своим чередом. Мы подготовились, Тильбе тоже. Пора.

– Это неправильно, – сказал Модвин, покачав головой, – пользоваться чужими горестями. Так нельзя.

– А где «правильно»? – задался вопросом гетман, и теперь только стало очевидно, что он пьян. – Я вот везде был и не видел. Да и скука редкостная была бы жить, когда все вокруг правильно.

Он дальше разглагольствовал, но Модвин не слушал. Ортрун стояла у остывшего камина и выписывала пальцем круги на шлифованном камне. Ютта уже ушла. Дивиш заглянул в приоткрытые двери и тоже исчез. Слуга с кухни принес еще кувшин и что-то сказал про лекаря. На этот раз вода оказалась горькой. Модвин подумал, что лучше бы выпил вина.

Он решил, кто-то из слуг угадал его желание, когда дверь широко распахнулась, как будто несли угощение, но в зал ворвалась Рагна – вся красная и до смерти перепуганная.

Гоздава умолк. Сердце Модвина сжалось от дурного предчувствия. Ортрун обернулась, сбитая с толку внезапно навалившейся тишиной. Дрожащая Рагна так и стояла у входа.

– Мама, – позвала девочка и глухо всхлипнула, – Тетрам кричит.