– Скажите, мастер Алеш, – протянул Тавин, задумчиво почесав за ухом, – мы будем подбирать всех сироток, которых встретим на своем пути?

«Ты можешь лучше, Тавин. Придумай еще чуть более дурацкий вопрос. „Вы не хотите жениться, мастер Алеш?“ или „На кой ляд вы достали мешок из воды?“»

Он коротко глянул на гвардейца исподлобья и поудобнее переставил корзину, втиснутую между лукой седла и животом. Корзина запищала так, будто удобнее ей не стало.

«Зато мне стало. А вы потерпите, пока я не придумаю, что с вами делать».

Он очень старался придумать, но все идеи витали в воздухе и только жужжали, как мухи, не желая садиться на голову, чтобы можно было их ухватить. Алеш чувствовал себя крайне глупо, но не собирался это признавать.

Из-за клятых котят им отказали в постое, и в конце концов сохнуть, ужинать и спать пришлось под открытым небом. Воодушевление спутников после сытного обеда и культурного отдыха, прерванного эффектным появлением насквозь мокрого Алеша со скулящим мешком, быстро сошло на нет, когда хозяин постоялого дворика вскинул в изумлении рыжие брови и задал вполне ожидаемый дурацкий вопрос.

«Он сам виноват. Полез под горячую руку. Хотя у меня руки постоянно горят».

Пес его знает, чем бы все закончилось, если бы не подмастерье главного палача. В сущности, младший господин Дубский теперь его, Алеша, подмастерье, да только наставник юноше достался тот еще – за все это время так и не научил ничему, кроме житейских мудростей.

«Ради которых вовсе не обязательно было бросать беременную невесту и тащиться в такую даль. Где моя профессиональная гордость? Как вы это сделали, мастер Матей?»

Так тяжело без него, без старого мастера. Он наверняка сразу догадался бы про мешки. Алешу тоже стоило бы догадаться. Возможно, этого осознания ему как раз не хватило в тот самый день, чтобы сойти с ума и перестать мучиться.

Хотя обрызганные речной водой постояльцы явно приняли Алеша за помешанного. Гвардейцы, судя по выражениям лиц, тоже сделали подобный вывод. Все вокруг решили, что он обезумел, и решили вполне единогласно – все, кроме господина Ремеша из Белой Дубравы.

Он взахлеб рассказывал про свое родовое имение, когда Алеш, скрежеща зубами, без особой пользы вытряхивал воду из ботинок. Рубашка почти высохла под конец истории о пропавшей печати, которую, как оказалось, стащила и сгрызла господская гончая.

– Бабка потом настрого запретила отцу пускать собак в дом, – вспоминал Дубский, пока Алеш в очередной раз отжимал штаны. – Владыка вздыхал сочувственно, когда я ему рассказывал.

Алеш яростно стряхнул с мокрой ткани прилипший лист.

– Если ты пытаешься меня развлечь, – сказал он, – у тебя не выходит.

Ремеш опустил взгляд и почесал локоть, собираясь с духом.

– Мне очень жаль, что ничего не вышло… у реки. Но это не ваша вина. Вы сделали, что могли.

Алеш сглотнул комок противного кашля.

– Не о чем здесь рассуждать, Ремеш. Они мертвы.

Дубский звонко прихлопнул мошку.

– Я знаю, что ваша боль не только в этом, но их просто… Никто не сделал бы больше.

Манжет закатанного рукава в очередной раз впился Алешу в плечо. Он всю жизнь избавлял других людей от боли. В чем его собственная боль? Во всем.

– Мне стоило сделать больше до того, как стало слишком поздно, – сказал он вслух, хотя не собирался.

– Чтобы нам с дядькой пришлось вас ловить и вешать? Я бы этого не хотел, – вполголоса признался Ремеш.

Ребра опять заныли – сильнее обычного. Подмастерье по первому жесту подал раскрытую сумку. Дубский был у реки, был на похоронах, видел все своими глазами, и у Алеша не хватило сил от него отмахнуться.

– Это опасное знание, – предупредил он, опустошив пузырек с настойкой. – Даже теперь.

Ремеш кивнул.

– Я хоть и придурок, наверное, но не дурак, – сказал господин Дубский и тяжело вздохнул, проследив взглядом полет птичьей стаи. – Даже представить не могу, каково вам.

Раскатав рукав, Алеш ответил:

– Искренне надеюсь, что никогда не сможешь.

Во сне Конрад и Лотар, синие и холодные, что-то кричали ему с другого берега реки, но до Алеша доносилась только звенящая тишина.

Кто-то ведь сделал это – посадил в мешки двоих восьмилетних детей, исполнил чужой приказ, а потом вытащил тела и отправил вниз по течению. Ни один стряпчий – даже очень толковый, как Венцель, – не найдет для этого преступления подходящего термина. Ни один суд, даже суд владыки, не сможет вынести за такое достаточно суровый приговор.

«Но я позабочусь, чтобы палачам досталось как можно меньше работы».

По дороге, пока Ремеш рассматривал мелкую живность в траве, а Савуш, вероятно, пытался поджечь ее взглядом, Алеш разговорился с Тавином о судах и стряпчих. Его отец, как выяснилось, служил в этом качестве при предыдущем правителе и умер в год избрания нынешнего – от большого расстройства при больших переменах, как невесело шутил гвардеец.

– Мы хреново ладили, если честно, – сказал Тавин, как будто Алеш этого не понял. – Я надел доспехи ему назло. Наш капитан еще хуже, но за своих горой. Если бы не он, чинить бы мне перья в стряпницкой каморке.

– Что ты имеешь против очинки перьев?

– Совсем ничего. Пером на бумаге писана моя свобода выбрать, чем заниматься в жизни, и несвобода придушить отца за все хорошее. Это вполне справедливо, я думаю. И правосудие – великое дело. Просто не мое.

– Хм, – произнес Алеш. – Да у вас государственный ум, гвардеец Тавин. Откуда бы ему взяться?

– Люблю почитать на досуге.

– А ты разве проводишь досуг не в спальнях замужних красавиц?

Тавин усмехнулся.

– Только в хорошую погоду.

Чалая перешагнула дождевую лужу и ворчливо всхрапнула, жалуясь на усталость.

«Было ли нам когда-нибудь дело до погоды, моя замужняя красавица Арника?»

По большей части не было, конечно, – они ведь оба почти не вылезали из замка. Хотя и такое случалось время от времени. Где теперь то счастливое, прекрасное время? Уехать бы так далеко, чтобы в него вернуться.

Алеш спрятал руку в карман. Черная пустота у сердца забурлила красками: далекое прошлое ее взбаламутило, как кипящий отвар. Весна была теплее, чем сейчас, вспомнил Алеш. Кашпару Корсаху исполнялось тридцать.

Владыка Отто вытащил свой ближний круг на лужайку рядом с охотничьим домиком и велел всем забыть о течении времени. Такие приказы всегда выполнять приятно. Еник пронесся мимо, силясь занять очередь к утыканной стрелами мишени, кивнул в знак приветствия флейтист из любимцев госпожи Корсах, только что присоединившийся к увлеченно играющей труппе, солнце лизнуло щеку, выглянув из-за пушистого облака. Алеш сел скрестив ноги у зарослей жгучей крапивы, чтобы обезопасить себя от резвящихся детей прислуги и чтобы получше видеть своих.

Конрад и Лотар оставили игрушки, окружили большую корзину с ягодами и слушали маму, задрав носы. Арника, сидя на укутанном в пестрое покрывало пеньке, пересказывала легенду о Первенцах и иногда наклонялась за свежей земляникой.

Что будет, если прямо сейчас подойти к ней и поцеловать? Отто убьет их обоих или всех, кто станет этому случайным свидетелем? Впрочем, он может сделать и то и другое. Лукия Корсах ему это посоветует.

Когда легенда закончилась, лучезарная госпожа повела Арнику под руку вдоль зеленой рощи, а мальчишки убежали на лай собак – Отто звал всех отстрелявшихся за собой в глубь чащи. Еник почему-то остался на лужайке и разговорился от скуки со старшей Стельгиной дочкой.

Ветер поднял облако разнородной пыли. Алеш зажмурился и от души чихнул. Брат, обернувшись, выкрикнул:

– Будь здоров!

Алеш взмахом ладони его поблагодарил.

Он почти решил отколоться на время от общего празднества и дойти до погоста, навестить курган мастера Матея, но Стельга, взволнованная, подбежала решительно, пока Алеш отряхивался, и позвала на помощь госпоже Тильбе. Сердце замерло.

– Что случилось?

– На ногу жалуется, – объясняла Стельга по пути. – Подвернула, кажется. Мы мимо домика шли, а там тропинка, знаете…

Он все знал про ту тропинку и начал догадываться, куда дует ветер.

Музыка давно затихла – только ветер и пел ветвям прохладную песню. Алеш пнул в кусты маленький гладкий камень и вдохнул полной грудью летний воздух. Когда они с Арникой оказались здесь впервые, она шепнула вдруг: «Думаю, я готова. Давай сделаем еще детей?»

Она стояла, прислонившись спиной к стволу осины, в окружении служанок, которых Лукия Корсах тут же увела прочь. Одна из них обернулась у изгиба тропинки и видела, как Алеш поднял госпожу на руки. Ну и пусть видит. У него сейчас есть забота гораздо важнее.

– Ужасно неловко, – сказала Арника на публику – впрочем, отсутствующую. – Дурацкий камень.

Алеш успел донести ее до крыльца под двускатной крышей, прежде чем придумал, что мог бы на это ответить, будь поблизости посторонние, и в итоге просто промолчал.

Спальни в охотничьем домике были тесные и едва ли уютные, но Алеша такие вещи всегда волновали мало. Госпожа Тильбе вытянула руку и прикрыла за ними дверь, а он задвинул локтем слегка расшатанную щеколду. Арника улыбнулась, крепче сжала объятие и поцеловала его в висок.

Он усадил ее на кровать и бросил в изножье куртку. Арника, уже босая, вытащила из прически большой осиновый лист и, тихонько смеясь, смяла его в пальцах. Сев рядом, как можно ближе, Алеш откинул темно-рыжую косу ей на спину, прильнул губами к шее и пробормотал:

– Ты же на самом деле не подвернула ногу.

– Нет, конечно, – шепнула Арника, помогая ему выправить из штанов рубашку. – Я ведь та еще притвора.

– Хм-м. А которую надо будет перевязать?

– Какую не жалко.

– Я большой поклонник обеих твоих ног.

Он поднял ее юбку чуть повыше колен и поцеловал их по очереди в доказательство своих слов. Арника взяла его за руки и потянула за собой, ложась навзничь.

– Это же сон, да? – тихо вздохнула она Алешу в лицо.

– Наверное. Мне плевать.

Ее губы были сладкими, как земляника, а она – такая близкая, такая желанная – сама не своя до поцелуев.

Когда за окном раздался радостный лай, Алеш вспомнил, что оставил в предбаннике рабочую сумку, оделся и сбегал за ней, пока дом не наводнили усталые гости. Вернувшись, он застал Арнику нашептывающей детскую считалку, которой его самого научил на днях новый подмастерье.

– Ты выбираешь, какой ногой пожертвовать?

– …колосочек, созревай. Левой. Я как-то раз действительно ее подвернула. Буду хромать с чувством.

– Не перестарайся, – предупредил Алеш, разматывая бинт. – Иначе я опять прилюдно возьму тебя на руки.

– Это угроза? Я вся трепещу.

– Я вижу. Приподними, пожалуйста. Да, вот так.

Алеш послабее перевязал ей лодыжку и поцеловал узелок бинта. Арника улыбнулась, потерла ему нос пальцем и сказала:

– Я люблю тебя.

– Хм, – произнес Алеш. – Тяжелый случай. Есть другие жалобы?

– Ты невыносим.

– Да, мне говорили.

– Они еще живы? – хихикнула Арника.

– Кто?

– Те, кто так говорил.

– Понятия не имею, – ответил Алеш, пожав плечами. – У меня нет шпионской сети, чтобы отслеживать судьбы десятков людей.

Арника обняла его за шею и повторила:

– Я люблю тебя.

– И я тебя люблю.

Они оба вздрогнули, когда под самой дверью истошно залаяла собака. Лай истончал постепенно до жалобного писка, и Алеш открыл глаза.

Освещенная скромным костерком корзина отбрасывала на землю горбатую тень. Котята проголодались. Молоко давно скисло. Алеш только проснулся и уже устал. Он медленно сел, размял затекшую шею и окинул взглядом скорбное окружение.

Три сосны и пустошь, посреди которой их маленький лагерь – как раздавленная подошвой бабочка-репейница.

И ни души вокруг уже пару дней.

«Хоть бы хутор какой-нибудь. Желательно не чумной».

Алеш искренне радовался бы тишине и безлюдью, если бы ему не требовалось поскорее пристроить куда-нибудь мелкий кошачий выводок.

«Я настоящий мастер усложнять себе жизнь».

Ремеш Дубский дрых с открытым ртом и подергивал во сне ногой. Тавин бродил где-то в утреннем тумане. Гвардеец Савуш угрюмо дежурил у костра. Котята оставались тут совершенно лишними, и Алеш, жуя затвердевший хлеб, разглядывал плетение корзины в надежде увидеть там путь к избавлению.

Еник уже нашел бы, кому их сплавить. У него получалось убеждать людей. С таким добрым лицом это выходит просто. Может, он уболтал как-нибудь шпионов Ортрун Фретки и прямо сейчас едет Алешу навстречу.

«Но у меня в любом случае есть к ней разговор».

Вместе с едой желудок переварил надежду. Еник попал в переплет – в полное дерьмо, если честно, – и Алеш, рискуя своим вмешательством сделать хуже, не мог сидеть сложа руки. Надо опять расталкивать Ремеша Дубского и продолжать тяжелый путь в неизвестность.

– Где Тавин? – спросил Алеш ворошащего угли гвардейца.

– А вот я, – внезапно раздался голос позади.

На сложенный у костра чепрак глухо шлепнулась подстреленная птица. Ремеш вскочил как ужаленный.

– Марика! – просипел он и выпучил глаза, увидев перед собой не девушку, а Савуша, очень выразительно швырнувшего в костер ветку.

– Твою-то мать, – расстроился Тавин. – Нам с мастером Алешем очень надо отойти в сторонку. Вас можно вдвоем оставить?

– Да, – отважно заявил приосанившийся Дубский.

– Идите, – буркнул Савуш.

«А мне потом латать проигравшего? Так себе перспектива».

– Это срочно?

– Да. Сироток возьмите с собой.

«Ладно. Уже интересно».

От визгливой корзины у Алеша в руках мгла разбегалась склизкими клубами.

Они прошли между лысыми разновеликими холмиками и оказались повыше тумана. Тавин присел на корточки и поковырял пальцем землю.

– Если ты предлагаешь закопать их, я против.

– Да погодите. Сейчас прискачет. Дурное животное.

Алеш перехватил левой рукой корзину и потянулся правой за пояс, к кинжалу, прежде чем осознал, что быстрая серая тень, упавшая с вершины ближайшего холма, – это упомянутое гвардейцем животное.

Хриплое урчание из-под белесой пелены сильно действовало на нервы, пока хаотичные перемещения не привели источник на пологий склон, откуда зверь и люди могли как следует друг друга разглядеть. Кошка, палево-охристая и очень пушистая, обняла себя толстым хвостом и опасливо сощурила желтые глаза. Алеш нахмурился.

– Это дикий зверь. Она их скорее сожрет, чем накормит.

– Мы это уже обсудили, – с усмешкой ответил Тавин. – Своих она только что родила и уже потеряла. Дадим второй шанс, как думаете?

«Ты явно не понимаешь, о чем говоришь».

Но корзина, до неприличия легкая, продолжала попискивать время от времени, и Алеш решил, что вряд ли станет хуже.

– Что нужно делать? – спросил он, покосившись на колдуна.

– Поставьте на землю. Дальше она разберется.

– Ты назвал ее дурным животным.

– Поумнее будет, чем ваша лошадь.

«Так вот в чем дело. А я-то думал».

Резкое ворчливое фырканье раздалось в тумане с полдюжины раз и затихло. Прохладный ветер задул под воротник, и Алеш, нахохлившись, хотел сказать: «Возвращаемся».

Но в это время Тавин, болезненно морщась, почесал осторожно правое предплечье и натянул посильнее рукав.

– Что с тобой?

– Да так, это просто…

«Кого ты пытаешься обмануть, меня?»

Алеш не выразил эту мысль вслух, но Тавин ее уловил. Скромно опустив глаза – это он-то, гость супружеских спален, – гвардеец закатал рукав и произнес вполголоса:

– Я вас за этим, в общем, и позвал.

«Полюбуйтесь, мастер, на чумную язву».

Развернувшись на месте, Алеш жестом велел гвардейцу следовать за ним к лагерю.

– Когда ты заметил признаки?

– Как на привал лег, все не мог устроиться. Саднило мерзко. По правому боку больше, чем по левому.

«Ценнейшее уточнение!»

– Государственного ума не хватило сказать мне сразу? – прорычал Алеш.

Тавин пожал плечами.

– Я решил, та девчонка меня чем-то наградила.

– Какая девчонка?

– Прислуга с постоялого двора.

Алеш потер переносицу.

– Когда успел-то?

– Пока вы с хозяином друг на друга орали из-за котят.

«Клятые котята».

– Так. Далеко мы от следующего поселения?

– К полудню доедем, я думаю, до Залесья.

– Ясно. Держись в стороне. И добытую птицу придется сжечь.

– Так я ж ее не голыми руками…

– Все равно. Риск того не стоит. Извини, Тавин.

Гвардеец тяжко вздохнул и отвернулся.

– Да ничего.

Вырвавшись из тягучей пелены, Алеш увидел наконец огонек костра, а над ним – господина Дубского, сосредоточенно вглядывающегося в раскрытый птичий клюв. Он прибавил шагу и крикнул:

– Ремеш!

Парень вздрогнул.

– А?

– Брось это сейчас же. Лучше сразу в огонь.

Второпях добежав до сваленного на землю скарба, Алеш надел перчатки и достал отрез ткани, обмотать лицо. Тавин остановился поодаль, скрестив на груди руки. Ремеш несколько раз перевел взгляд от одного товарища к другому, уронил птицу в костер и замотал головой, бормоча:

– Да быть не может.

– Может, – буркнул Алеш, указав на сумку, в которой лежали путевые карты. – Придется сделать крюк через Залесье.

Савуш, владелец сумки, сдвинул брови.

– А если там уже кто-то болеет?

– Значит, Тавину повезло, и нас не прогонят вилами.

«Как поступили бы лекари Лукии Корсах».

Фабек подслушал однажды их разговор о чуме. В тридцать седьмом они все ошивались в предгорье: кто лечил, кто учил лечить, кто учился. Пузатый, которого Алеш звал Грушей, рассказывал, как к нему в полный господ чумной дом – «дом», потому что «бараки» для батраков, – привели каких-то людей с улицы и просили временно разместить. Груша ответил, что новички в своем запущенном состоянии рискуют навредить «идущим на поправку» пациентам. В конце концов умерли и те и другие, но Груша, конечно, не стал поминать дурное.

«Зато я об этом знаю благодаря записям его погибших коллег».

Мор тридцать седьмого, как и любая подобная напасть, выкосил плеяду хороших мастеров. Алеш работал в Рольне с молодым ученым, который пережил старую столицу, тщательно зафиксировав все там увиденное, и заразился от одного из последних больных. От его таланта осталась горстка пепла, закопанная под городской стеной, и стопка бумаги на полке в киртовском кабинете.

Алеш поделился этим переживанием с мастером Матеем в их последнюю встречу. Старик прокашлял горькую усмешку и сказал: «Вот как в нашем деле сложно найти товарища себе под стать. Я искал полжизни и не нашел. Видишь, пришлось воспитывать».

А сколько еще благородных розовых задниц он мог бы спасти, придумай Алеш лекарство от старости.

К полудню прямо-таки распогодилось. От этого стало еще противнее. Туман давно рассеялся, облака попрятались, и коварное солнце жгло прикрытые веки.

Изнутри жгло по другому поводу. В общем, по трем сразу. Во-первых, чтоб его, Тавин. Во-вторых, очередная заминка. В-третьих, крюк через земли почившего Ульрика Раске, чьи многочисленные незаконные отпрыски стекались теперь в подаренный владыкой замок, от которого Корсахи по неизвестной причине когда-то наотрез отказались.

«Среди этих отпрысков – Нора Острава».

Впрочем, деревня Залесье от одноименного замка находилась на почтительном расстоянии, так что Алеш надеялся избежать неприятностей.

Разумеется, в конечном итоге он погрузился в них с головой.

На первом же, ближайшем к краю селения доме кто-то начертил мелом большую чумную метку. Савуш предложил спешиться, вызвался отвести за околицу лошадей и подождать там с ними. Алеш мысль одобрил. Тавин коротко и навсегда простился со своим конем.

Они с Ремешем тоже закрыли лица и руки и по отметинам, как по указателям, дошли до центра деревни, где за плетеной изгородью, у большого дома в два этажа, стоял вытянутый старый амбар. На его настежь открытых дверях белели десятки маленьких меток.

На входе их остановил старый батрак с женским платком на мокром от пота лице и спросил:

– Что, все трое?

– Только я, – откликнулся Тавин.

Батрак хрипло выругался под нос и ткнул пальцем в ближайшую свободную койку.

Таких оказалось мало – всего две или три на несколько плотных рядов. С занятых свисали изъязвленные руки и окровавленные края простыней.

«Снова, и снова, и снова».

Оставив Тавина под присмотром Ремеша – или, вернее, Ремеша под присмотром Тавина, потому что гвардеец более спокойно воспринял столь резкую смену обстановки, – Алеш догнал суетливого батрака.

– Кто здесь главный?

– Тебе-то что? – буркнул тот, достав из-под койки полное жестяное ведро. – Уносил бы ноги.

– Я задал вопрос.

Батрак сморщил лоб и досадливо махнул рукой.

– Ух, Уклейка, Уклейка, – разворчался он, уходя, – ни минуты покоя.

«А ты удивлен? Это, похоже, первая твоя чумная лечебница».

Ремеш сложил пополам пустой лежак и присел на хлипкую деревянную раму. Позади него вытряхивал сапог Тавин, напротив спал взлохмаченный старик. Алеш подошел поближе, пригляделся и сказал:

– Только что. Можешь понаблюдать, как тело коченеет.

Дубский поднял на него огромные глаза, потом посмотрел прямо перед собой, вздохнул и вдруг подскочил с места. Сопровождаемая вредным товарищем, к ним неумолимо приближалась женщина в натянутой до самых глаз полотняной маске.

– Вот они, – прокомментировал батрак. – Уходить отказались.

Знахарка, сгорбившись, почесала плечом унизанное кольцами ухо и вопросительно кивнула. Дубский прочистил горло.

– Это мастер Алеш, – с сомнением в голосе представил Ремеш. – Он лекарь.

Женщина глухо фыркнула из-под маски.

– Радость-то какая, – безрадостно произнесла она. – Ты мне поможешь или так и будешь глазеть, а, лекарь?

Алеш поймал себя на том, что в самом деле уставился на знахарку, как баран, – три круглых золотых серьги, поблескивающих у кончика ее левой брови, замкнули на себе все его внимание.

«Чем дальше на восток, тем страннее мода».

Однако мода тут оказалась ни при чем. Алеш позже понял, что Уклейка во всем, включая подбор украшений, совершенно себе на уме.

Он указал ей на Тавина и принялся обрисовывать ситуацию, а она, пока слушала, перетирала руками в толстых перчатках травы для припарок. Потом, заинтересованно кивая, налепила их на гвардейца, свистнула, взяла из рук примчавшегося батрака кувшин и напоила больного чем-то очень горячим.

– Ох и гадость, – пожаловался Тавин, сморщившись.

«Значит, подействует. Я на это надеюсь».

Батрак умчался, по всей вероятности, обратно к жаркому очагу. Знахарка сунула Алешу почти до краев наполненный кувшин и торопливым жестом указала вдоль длинного ряда коек.

– У вас тут труп, – осторожно напомнил Дубский.

– Не «у вас», а «у нас», – мрачно поправил Алеш.

– Подвиньтесь, – велела Уклейка и прозвенела между ними серьгами, торопясь на чей-то тихий зов.

Батрак вернулся со здоровым помощником, и они вдвоем вынесли из амбара мертвого старика.

Ремеш выпучил глаза на крынку со снадобьем, перекочевавшую к нему в руки, но быстро сориентировался и вскоре догнал мастера у постели чернявого подростка с потрескавшимися губами. На них высыпали – и внутри, и снаружи – мелкие красные точки. У тех, кого Алеш успел обойти, были привычные язвы, но сыпь – только здесь.

– Вы из-за этого? – спросил подмастерье, покачнувшись и едва не ткнув больному пальцем в лицо.

– У меня есть имя, – обиделся юнец.

«И силы обижаться. Может, даже выкарабкаешься».

– Это называется аллергия, – объяснил Алеш, указав на высыпания, – и ничем не лечится, кроме осторожности. Чем тебя кормят?

– Бульоном, – простонал больной, – и овощами пареными иногда.

«Красота».

– Сыпь когда появилась?

– Не знаю.

– Не суть, – вздохнул Алеш и обратился к подмастерью. – Она едва созревшая. От какого-то из лекарств, скорее всего. Уклейка!

– Мм?

– Что вы тут применяли в последние дни?

– А! Молодец, что напомнил. Сейчас подойду.

– Крапивой поили? – спросил Алеш, с трудом удержавшись от ядовитого замечания.

– Нет. А надо?

Они обменялись парой взглядов и жестов, из которых стало понятно, что Уклейка знает что-то, чего он не знает, и мелкие высыпания не считает проблемой.

«Может, на ее месте и я не считал бы. Но я не на ее месте».

Растерянный взгляд Ремеша метался между ними обоими, и Алеш пообещал, что изложит ему суть беседы чуть позже.

– А зачем крапива? – полюбопытствовал подмастерье. – От нее же бывает как раз такая дрянь.

– Это только от свежей. Ты никогда не ел крапивных щей?

– Ни разу.

«Действительно, Ремеш из Белой Дубравы, с чего бы тебе хлебать крапивные щи. Я иногда забываю, с кем разговариваю».

Тавин бросил через две узких койки:

– А чем, ты думаешь, нас кормили в замке?

– А, – понимающе квакнул Ремеш. – Ну, значит, ел.

Когда у знахарки появилось время на юнца-аллергика, он от звука ее шагов и позвякивания колец над бровью начал вжиматься в промятый лежак. Одной рукой Уклейка шлепнула больного по плечу, а другой, игнорируя стоны, резко содрала с его шеи засохшую припарку. Рана осталась чистая. Алеш, размешивая в воде толченую крапиву и наблюдая за витающим в воздухе мотком бинта, произнес задумчиво:

– Какие любопытные методы.

– Что, на лекциях такого не рассказывали? – съехидствовала Уклейка.

– Я не учился в академии.

– О, ну хоть кто-то. А то кругом академиков больше, чем нормальных людей.

«Ты тоже заметила? Настоящий кошмар».

Алеш подал Уклейке горячую миску, а больной, закрыв глаза, тяжело вздохнул.

«Это твоя беда, что ты устал бороться. Она-то явно только начала».

Они торопливо перемещались вдоль коек, как в танце, то тут, то там сходясь и расходясь, и только изредка обменивались парой коротких фраз. В очередной раз приблизившись, Уклейка шмыгнула носом и с любопытством отметила:

– Дорогущие, наверное.

– Что?

– Перчатки. Такая тонкая выделка. Где достал?

– Убил придворного лекаря.

– Понятно.

Сделав пару кругов вдоль дощатых стен амбара, Алеш снова вернулся к Тавину. У того уже слипались глаза от травяных отваров, и он с трудом выговорил:

– Поезжайте, мастер. Тут совсем близко. Проследите, пожалуйста, чтобы те двое друг друга не убили.

– Это в моих интересах.

Гвардеец кивнул и уронил голову на подушку. Уклейка заглянула под бинт на его руке, угукнула и, поманив Алеша пальцем, направилась к выходу из амбара.

– Куда мы?

– Совет нужен.

– Мой?

– Ну да. Ты вроде бы не совсем бестолковый.

«Большое спасибо!»

Она привела его в стоящий по соседству дом, оказавшийся уже нежилым, и, потопав в сенях ногами, прошагала в угол, где чернела открытая дверь в погреб.

– Там у вас мертвецкая?

– Вроде того. Не бойся. Сейчас покажу тебе самую красивую женщину в мире.

«Опять? Как-то многовато „самых красивых женщин“ для такого маленького мира, как наш».

Когда Алеш в последний раз слышал об этом титуле, он по традиции принадлежал Лукии Корсах. Однако две другие блондинки – ее невестка Ильза и посланница царицы Ясинта, – кажется, все же соперничали за высокое звание в умах благородных господ.

«А мы над этим подшучивали, помнишь, родная?»

Алеш без колебаний шагнул в темноту.

Умерший сегодня старик встретил его первым, у самой лестницы. Чуть дальше лежали, на локоть друг от друга, еще несколько тел – все на вид двух-трехдневные.

«Осуждаю. Я жег костры каждый день. Если беречь дрова, их некому будет рубить».

Он высказал свои соображения Уклейке, и она ответила:

– Это, конечно, здорово, но совет мне нужен по другому поводу. И вообще-то я на них ставлю опыты.

– Правда? Какого рода?

– А вот смотри.

Она скрылась за тонкой перегородкой, и Алеш, последовав за ней, инстинктивно прижал маску к носу.

«Да тут неделя или даже побольше. Или недостаточно холодный погреб».

Два женских тела, полностью зеленых, лежали на скамьях и источали тяжелый дух гниения. Уклейка наклонилась и достала из-под деревянной ножки увесистый мешок, раскрыв его и предложив Алешу рассмотреть содержимое. Он растер кончиками пальцев мелкую муку и рискнул стянуть на секунду маску, чтобы принюхаться: нечто среднее между горечью и кислотой.

– Что это такое?

– При них было. – Уклейка кивнула на тела. – И немало. Они, кстати, умерли не от чумы.

– А от чего?

– От жажды.

Алеш нахмурился, но знахарка только исполнила пригласительный жест.

«Это что-то вроде дружеской партии в карты? Допустим».

Он повесил куртку на гвоздь у дальней стены и подошел к покойницам.

Может, при жизни их и называли красивыми – черты лиц теперь угадывались с трудом. Зато у обеих женщин были иссиня-черные, кудрявые волосы и одинаково вытянутые мочки ушей. Либо мать и дочь, либо сестры с приличной разницей в возрасте. Он задрал старшей тунику, чтобы увидеть живот. Все-таки мать с дочерью.

– Странный цвет у кожи, даже учитывая обстоятельства, – пробормотал Алеш, трогая длинные растяжки. – Мне кажется, или…

– Да. Они были смуглые, как батрак с покоса.

«Только для загара еще рановато».

И, что самое странное, у обеих от пяток и до самых колен тонкими черными полосками шли витиеватые узоры, подозрительно напоминающие чей-то корявый почерк. Алеш разглядывал его довольно долго, прежде чем убедился, что проблема не в почерке – ему просто вообще не знаком этот язык. Отрывки писем на хаггедском, в разное время замеченных им на столе у Отто, выглядели абсолютно иначе.

Он обернулся к Уклейке, потом опять к трупам и произнес:

– Хм.

– Ага. Скажи мне теперь, откуда эти красавицы? Подсказка: они не берстонки.

Алеш еще раз присмотрелся к дряблым телам.

«Ну, если это хаггедки, то я – Крушитель Черепов».

– Понятия не имею.

– Правильный ответ! – похвалила Уклейка. – Я тоже. Торгаш из Нагоски – вон он лежит, через стенку, – привез их в огромной корзине из-под снеди. Сам-то он не знал об этом, конечно. Ругался жутко, пока не слег.

– Нагоска – это же побережье. То есть они приплыли из-за моря?

– Даже если и так, я не представляю, на чем.

Алеш тоже с трудом это представлял.

Есть у берстонцев такая романтическая мечта – ходить по большой воде столь же легко, как по суше. Еще у берстонцев есть мечты попроще: вкусно поесть и крепко поспать, не опасаясь, что сосед стукнет ночью в темечко. Поэтому берстонские инженеры, случись им родиться талантливыми, строят и улучшают вещи для войны и торговли. Их интересуют в первую очередь реки, а не моря.

Но мечтатели тоже рождаются талантливыми. Кто-то из поэтов первого тысячелетия написал даже, кажется, такое стихотворение – мол, мы не можем узнать, что находится на дне Бездонного моря, но можем однажды выяснить, что ждет на том берегу.

Отто очень всем этим интересовался в первые годы правления. Потом перестал – спасибо трудностям внутренней политики, – а Алеш как-то подобрал за ним стопку книг.

– Я читал о людях, пытавшихся переплыть море, – сказал он. – Они возвращались ни с чем или не возвращались вовсе.

Уклейка потерла плечом золотое ухо.

– Я ничего не читала. Я не умею читать. Но вот это все мне очень сильно не нравится.

Выбравшись из погреба и вдохнув наконец свободно, Алеш спросил:

– Вы сообщили господину Раске?

– А то как же, – фыркнула Уклейка. – Он гоготал мне в лицо. Потом хотела себе еще лежаков просить, но он не стал слушать.

«Прямо весь в отца. Батрачки как бы нет, пока ее не хочется».

Алеш наслушался историй о похождениях покойного Ульрика от его же доверенного слуги – такого же старого, как сам господин, преданного, как собака, и за что-то сильно обиженного на женщин. Облегчив по возможности симптомы его подагры, Алеш попрощался и мысленно понадеялся, что никогда больше не встретится с этими людьми.

«Интересно, Ульрик дружил с Лукией, потому что боялся женщины, которая трижды вдова?»

Пока они возвращались к лечебнице, Алеш вспомнил, что так и не спросил про ту кислую муку. Знахарка ткнула пальцем в направлении разрисованных дверей.

– Парнишка с сыпью пьет эту штуку четвертый день. Он помереть должен был еще позавчера. Пусть потерпит. Кто постарше, тем не помогло, а этому вроде бы легчает.

Алеш едва удержался от того, чтобы почесать затылок.

– Ясно. Но я посоветовал бы не забывать про крапиву.

Долгий взгляд немой язвительной благодарности, которым его одарила Уклейка, ему захотелось однажды потом как-нибудь повторить.

На пороге амбара знахарка натянула посильнее перчатки и вдруг спросила:

– Застрянешь, может, на недельку-другую? Не помешала бы тут кой-какая подмога.

– Нет времени. Мне надо ехать дальше на восток.

Уклейка не расстроилась.

– Ну ладно. А что там у тебя, семья?

«Точнее, все, что от нее осталось».

Он кивнул. Знахарка пожала плечами. Серьги в ее ушах глухо звякнули.

– Что вам нужно прямо сейчас? – спросил Алеш, обозначив в воздухе условное пространство лечебницы. – И сколько?

– Ты про расходники и все такое? Ну, я так-то обхожусь и малым. Хотя, конечно…

– Ближе к делу. Представьте, что говорите с господином Раске.

Уклейка задумчиво закатила глаза и причмокнула.

– Высокомерный ты говнюк, – начала она, – если не хочешь, чтобы в этой деревне все перемерли, открой мне закрома и настриги бинтов. Вот так бы я сказала. И подзатыльник дала бы.

«Не сомневаюсь».

– Ясно. Все передам.

– И не забудь подзатыльник, – подчеркнула знахарка. – Ты высокий, дотянешься.

Алеш предпочел оставить в покое храпящего Тавина и позвал подмастерья за собой на выход. У плетеной изгороди распрощались с Уклейкой, которая вручила им напоследок по мешочку на брата и заговорщицки подмигнула. Уже прикрыв за собой калитку, Дубский смущенно потоптался на месте и наконец решился обратиться к знахарке.

– А зачем вы носите на себе столько колец?

Уклейка окинула Ремеша таким взглядом, будто подсчитывала в уме общую стоимость всех надетых на него вещей, и сказала:

– Чтоб ты спросил, мальчик.

Подмастерье молча глядел без отрыва в землю до самого Залесья.

Его, Залесье, видно было издалека. Замок из белого камня, скалой возвышающийся над озером, и пузатый колокол под крышей центральной башни будто притягивали к себе солнечный свет. По мере приближения к въезду на каменный мост казалось, что вот-вот раздастся звон и стены растают, как детский снежный домик.

«Определенно очень живописное место. Госпожа Корсах, вы прогадали».

Теперь хорошо бы выяснить, что старый слуга Ульрика Раске не пережил своего господина. Алеш давно привык к столкновениям с людьми, которые ему неприятны, но после дня работы в чумной лечебнице это могло закончиться очень плохо.

Хотя и без тех двоих здесь довольно мало приятного. Ров все-таки пованивал, новые ворота скрипели, а перед их открытием пришлось еще и переорать бдительного яйцеголового стражника.

Оказавшись внутри высоких замковых стен, Ремеш явно почувствовал себя в своей тарелке. Алеш почти что за него порадовался. Савуш, ограничившись вместо объяснений кивком в сторону беспокойных лошадей, не пошел дальше конюшен.

«Мне бы у него поучиться благоразумию».

Пока Алеш предпринимал попытки отыскать управляющего среди дворовой суеты, Дубский, видимо, окончательно принял на себя обязанность Тавина всем его представлять. Правда, стоило между делом назваться самому Ремешу, суета во дворе разбухла пуще прежнего.

Нора Острава в узорчатом желтом платье вышла из этой суеты, как госпожа из проехавшей полстраны повозки – с изяществом двухнедельной давности.

– Я рада вас видеть, мастер Алеш, – как ни в чем не бывало сказала она.

«Ради хорошего дела и я могу потерпеть».

Он объяснил цель своего визита. Нора взялась, естественно, провожать его к Марбоду, теперешнему господину Раске, пока Ремеш отбивался от налетевшей на него стайки девиц.

– Это все ваши сестры? – поинтересовался Алеш, обеспокоенно оглядываясь назад.

– Большей частью. У сестер есть подруги. Мы теперь можем позволить себе подруг.

«Бедный Ремеш».

Они шли по широкому коридору, исписанному легендарными сюжетами: здесь Солнышко падал на землю, через десяток шагов возносился на небо. Старший брат Кашпара рассказывал об этих фресках, когда вернулся в столицу с огромными сундуками денег. С тех пор как в Залесье вспыхнуло и погасло батрацкое восстание, замок стоял ничейный несколько веков и медленно рассыпался. За ним закрепилась слава дурного колдовского места. Случись Алешу прятать целое состояние в серебре, золоте и драгоценных камнях, он тоже выбрал бы подобное место.

«Подарок Итки Ройды, – сказала Арника. – Она шепнула мне, где найти его, когда Отто победит, и погибла. Я не знала, что именно они там увидят. Очень щедрый подарок. Правда, один серебряный обруч все равно дороже».

Корсахи, известные охотники до роскоши, все здесь выгребли и ушли. Лучезарная госпожа предложила Отто передать замок семейству Раске, ее старинных друзей, по совету Лукии горячо поддержавших владыку на выборах. «У нас самих достаточно замков», – сказала она наверняка со скромной улыбкой на губах, отказываясь от нового владения.

«Значит, с этим конкретным что-то было не так».

Но Алеш приглядывался к каждой тщательно замаскированной трещине и не видел ничего необычного. Старинная постройка, которую как следует привели в порядок, – и все. Ни тебе мрачных движущихся теней по углам, ни таинственных шепотов, ни крови на лестницах. Только шум, оживление и Нора Острава.

«Впрочем, уже достаточно, чтобы сбежать».

К счастью, Марбод Раске выскочил им навстречу, не успел кончиться раскрашенный коридор. Низкорослый и толстый мужичок в окружении свиты смотрелся как дворовый колодец в тени белокаменных башен.

Нора вдруг приблизилась и выдохнула Алешу в ухо, что Марбод посередине.

«Ну, я за него счастлив».

– По левую руку ублюдки Петер и Райко, – продолжала шептать она. – Справа Ягуш, управляющий. Не кланяйтесь низко.

«Да что бы я делал без твоих подсказок».

– Сестрица! – восторженно воскликнул Марбод, раскинув руки, как будто не виделся с Норой сто лет. – Мне сообщили, что ты принимаешь гостей.

– Личного лекаря владыки Тильбе и племянника главного палача, – сухо пояснила она. – Ты против?

– Совсем нет! – ответил господин Раске, поприветствовав Алеша кивком головы. – Но я ожидал немного других гостей.

– Рутус не объявлялся.

Марбод помрачнел.

– Досадно.

«Постойте-ка».

– Рутус из Залесья – это тоже ваш брат? – спросил Алеш.

– Вы знакомы? – с удивлением произнес господин.

– Пересеклись на постоялом дворе.

«Его юный друг из всех баллад о скорби почему-то выбрал именно мою».

– На каком именно постоялом дворе? – уточнил Ягуш глубоко-басовитым голосом. – Когда?

Алеш отвечал на вопросы управляющего, пока господин Марбод сосредоточенно кивал головой и время от времени бил себя ладонью в грудь. Их обоих очень интересовал спутник Рутуса, лютнист Кирилек – цвет его глаз, волос и общее состояние здоровья. Удовлетворившись подробным описанием, Раске почесал живот и протянул:

– Бесценные сведения! А вы ведь из-за чумы, наверное, приехали? Разместитесь в замке, я настаиваю. Я должен вам по меньшей мере хороший обед и ночлег.

– Спасибо, но я здесь проездом. У меня к вам дело, – сказал Алеш и передал пожелания Уклейки, придержав подзатыльник до ответной реакции.

И правильно сделал, потому что Марбод повел себя так, будто впервые слышит о трудной ситуации в деревне. Зато два его единокровных брата при упоминании нехватки лежаков подозрительно переглянулись.

– Ты все запомнил, Ягуш? – строго спросил господин и, дождавшись кивка, снова обратился к Алешу: – Я бла…

– Это не все. Там в мертвецкой два женских тела – спросите знахарку. Вам стоит послать в столицу их описание. Лучше всего с ее слов. Она знает, что нужно подчеркнуть.

Петер и Райко снова переглянулись. Ягуш нахмурился. Господин Марбод сощурил темные глаза. Он долго буравил Алешу мозги оценивающим взглядом и в конце концов вынес вердикт в его пользу.

– Я так и сделаю, – сказал Раске не оставляющим сомнений тоном. – Благодарю еще раз. Меня уже ждут внизу, так что препоручаю вас заботам сестриц и братцев. Райко! – Он стукнул в грудь белесого бугая. – С тебя обед. А ты помоги ему, Петер.

Марбод оставил сестру без особого распоряжения и упрыгал прочь вместе с управляющим. Проводив господина взглядом, длинноносый Петер гаденько ухмыльнулся.

– Какие полезные у тебя друзья, Нора.

– Полезнее братьев, это уж точно, – парировала она. – Ни толку, ни имени.

– Нашлась госпожа, – фыркнул Райко. – Твой муж – такой же батрак, как хлебодар или конюх.

– Он будущий главный стряпчий.

– Долгих лет и здоровья господину Верле.

«Венцель бы выпил за это с большим удовольствием».

– Вам бы тоже получше заботиться о своем здоровье, – заметил Алеш как бы невзначай. – Такая бледность кожи – очень скверный признак. Рекомендую прогулки на свежем воздухе. Прямо сейчас, например. Погода отличная.

Братья недоверчиво переглянулись, как будто услышали за окном стук дождя.

– Это ты мне? – хрипнул порозовевший Райко. – Ты мне рекомендуешь?

– Весьма настоятельно. Не пожалеете. Владыка Отто всецело доверяет моему мнению.

«А я бьюсь об заклад, что Уклейка передавала кому-то из вас подзатыльник».

Райко подался вперед, Алеш натянул повыше правый рукав и почувствовал крепкую хватку на предплечье. Он посмотрел на Нору весьма однозначно, но она и не думала его отпускать. Петер в это время развернул брата за плечи, подтолкнул в спину и процедил:

– Мы пойдем разберемся… с обедом.

Нора эхом проговорила:

– Идем со мной.

И Райко с Алешем растащили в стороны.

«Да вы к нему присмотритесь! Такую морду только кулаками и бить».

Алеш опомнился от злости в просторной светлой комнате без единого предмета мебели. Здесь, очевидно, часто проводили уборку, но он с трудом представлял, для каких целей можно постоянно использовать пустую комнату.

«Или тут просто слишком усердный управляющий. Или избыток прислуги. Похоже на то. Что уж говорить, раз в этом славном семействе даже родню принято считать таковой».

Нора закрыла дверь и сделала пару шагов навстречу.

– Скажи честно: зачем ты здесь? Я имею в виду, в этих краях.

Алеш призадумался над ответом.

«Мой брат у Фреток, я хочу его вытащить, а в процессе, наверное, разнести по камешку Сааргет».

– По государственному делу.

– Неужто? Представляешь, я тоже, – доверительным тоном сообщила Нора. – Мы в одной лодке, Алеш. Может, ты хочешь знать то, что я знаю? – шепнула она, приблизившись вплотную. – Хочешь?

Он очутился на мгновение в душной темноте, а потом осознал, что они только что поцеловались.

Нора открыла глаза и посмотрела как-то по-новому – с торжеством, от которого мерзко заныли ребра. Она снова к нему потянулась, и Алеш замотал головой.

– Я так не могу, – сказал он. – А ты замужем.

Нора отстранилась и поджала губы.

– Раньше у тебя не было проблем с тем, чтобы трахать чужих жен, – презрительно бросила она и искренне удивилась ответному молчанию. – А где отрицания?

Алеш пожал плечами.

– В них есть смысл?

– Никакого.

– Ты ответила на свой вопрос.

«Теперь придется отвечать на мои».

Но он едва успел начать их формулировать. Нора, похоже, ждала этого разговора очень давно.

– Ну конечно, – процедила она, – у вас, рифмоплетов, в каждом слове свой смысл. Все мы, юные девицы при дворе владыки, читали вслух стихи, все пели баллады. Все мечтали, что однажды кто-то полюбит нас так же сильно, как Ясменник свою Арнику. У меня хорошая память. Я знаю их все наизусть. Ты писал о ее янтарных волосах, о ее губах, руках, тонком стане, о чем угодно, кроме ее ласкового взгляда или прекрасных глаз. Ни единой строчки за все эти годы. Мог бы придумать хоть что-нибудь.

«Довольно бестактный, непрошеный и запоздалый совет».

Злость причудливым образом подпитала гаснущее самообладание. Алеш почесал язык о зубы.

– Госпожа Лукия сказала тебе про Ясменника?

– Нет. Она не сдала тебя, даже когда я спросила напрямую, – ответила Нора с ноткой разочарования в голосе. – Но я видела стихи на твоем столе.

У Алеша гулко застучало в висках.

«Что еще она знает? Мой любимый сорт яблок? Сгрыз бы сейчас парочку за милую душу».

Под брагу, конечно. Под целое море браги.

– Раз уж мы в этой лодке, – произнес он на выдохе, – рассказывай. Я хочу знать все, что ты знаешь.

Глаза Норы загорелись.

– Госпожа Лукия поручила мне собирать сплетни, и я собирала, – сказала она так, будто открыла тайну тысячелетия. – Здесь это несложно. У моего брата Тегана было много заклятых друзей. Они почти три года рассказывали отцу самые разные версии его жизни и смерти и в конце концов свели старика в могилу. Он очень любил Тегана, ты знаешь. Он всех своих детей любил одинаково.

«Что, даже тех, чьих матерей изнасиловал? Как благородно с его стороны».

– И что ты такого услышала от этих друзей?

– Они обновляли фрески на стенах и обменивались новостями. Один сказал, что встретил в старой столице мастера Хуби, а тот совсем не поет больше – охрип с весенней простуды. При нем любимый ученик, Краско, и оба оказались крайне неприветливы. Там было много крепких выражений. Теган тоже ругался, когда думал, что я не слышу.

Холодный пот приклеил к спине рубашку. Алеш прислонился к стене – подобное подобным.

– Еще раз: мастер Хуби и школяр Краско?

– Да. Они приезжали сюда однажды вместе с труппой. Один очень маленький, другой смазливый.

«Я знаю эти имена. Откуда я их знаю?»

Он посмотрел в блестящие карие глаза Норы Остравы и вспомнил: они, имена эти – лихорадочный бред мастера-барда Тегана по прозвищу Перебей Ребро.

«Вы не видели Краско? – всех подряд спрашивал умирающий. – Он должен мне партию флейты из „Лепестка“. Верно, снова бьют в барабаны с Хуби. Где мастер Хуби?..»

Алеш пропускал такое мимо ушей: сложная паутина взаимоотношений внутри академии его совсем не касалась. Для него имели значение сухие цифры: сколько больных, здоровых, пропавших без вести. Всегда кто-нибудь да пропадает без вести. Люди боятся, прячутся от чумы. Потом их находят мертвыми.

Но Хуби и Краско так и не нашли.

Они остались пустыми строками напротив имен, находящихся в середине списка жителей академии. Чума сократила ее население почти вполовину. Это было прискорбно, и выжившие нуждались в заботливом уходе, однако Алеш торопился домой. Рольненская история растворилась в чернилах и замерла на страницах его тетради, но померкла в памяти, когда он снова увидел родных.

И опять цепочка из плохо скованных между собою звеньев опутала разум. Чума тридцать седьмого и чума сегодня. Рубен – фальшивое имя и Рубен – герой баллады. Стихи и рабочие записи, собранные в тетрадь.

«И именитая женщина, которая меня ненавидит».

– Ильзу Корсах уже допросили?

Нора изогнула бровь.

– Зачем?

«Да чтоб тебя! Когда я говорю, что надо выпить до дна вот эту горькую дрянь, все пьют молча. Когда я говорю, что надо допросить Ильзу Корсах, все сразу спрашивают зачем».

Алеш рассудил, впрочем, что в настоящий момент его больше волнует другое.

– Ты сказала, что видела стихи у меня на столе. Это был черновик про трех птиц на дереве?

– Да.

«Значит, в тот день. Когда я не запер дверь».

– И ты сама обо всем догадалась?

– Я подозревала раньше. Просто все встало на свои места.

«Нет, Нора. Все рухнуло в бездонную пропасть».

– Тогда как тебе взбрело в голову заявиться ко мне со своим приданым?

– Я подумала, тебя это утешит.

Сомкнув осознанным усилием челюсти, Алеш вытянул вперед правую руку и положил раскрытую ладонь Норе на грудь.

Девушка подалась вперед, опустила веки, чуть запрокинула голову, предчувствуя негу. Ткань ее платья на ощупь оказалась как спелая ягода. Алеш, отсчитав десяток быстрых сердечных ударов, отнял руку, в задумчивом жесте сунул ее под мышку и произнес:

– Хм.

– Что? – распахнув глаза, насторожилась Нора.

– Похоже, сердце у тебя все же есть, – помедлив, ответил Алеш. – Но если вдруг соберешься умирать раньше меня, окажи любезность, завещай мне свое тело. Было бы любопытно удостовериться.

Пока постепенно менялось выражение ее лица, Алеш оказался уже на пороге. Низкий голос Норы, зовущий по имени кого-то из братьев, он услышал в конце темного коридора.

«Хорошо хоть дорогу запомнил. Как чувствовал».

А времени оставалось в обрез.

Он, к счастью, нашел подмастерья там, где оставил: Ремеш, облепленный девицами, смиренно тонул во внимании – и только заметив Алеша, наконец оживился.

– Уже?

– Да. Едем отсюда.

– Вы знаете, мастер, – заговорил Дубский осторожным шепотом, – хрен с ним, с дозволением. Увижу снова Марику – тут же и женюсь.

«Скорее всего, это будет самое верное решение в твоей жизни».

Пока они вместе бодро шагали к конюшням, ловя на себе все более косые взгляды все активнее перешептывающихся слуг, оживление Ремеша постепенно сменялось тревогой. Алеш чувствовал лишь закипающий гнев.

У конюшен, где их ждал насупившийся Савуш, Дубский нервно прочистил горло.

– Что вы такого сделали?

«Спроси лучше, чего я не сделал».

Алеш посмотрел в сторону закрытых ворот. От его взгляда они, к сожалению, не открылись. Там рядом еще кряхтела незапертая калитка, но в нее можно было пройти только пешком или ребенку верхом на ослике. Чалая сошла бы за ослика во всем, кроме размеров. Алеш почти решился бросить ее здесь.

И вдруг суета двора нахлынула волной на ворота, и заскрипели натужно их большие петли.

«Я чего-то не знаю о силе своей ярости?»

Он ощутил даже укол легкого разочарования, когда понял, что дело в долгожданных гостях.

Уже знакомый им развеселый Рутус влетел домой на лихом пегом жеребце. Следом плелся, лелея старую лютню и подстегивая ленивую лошадь, юный Кирилек, такой почему-то важный для господина Раске. Они оба проводили взглядами трех проскочивших в открытые ворота всадников, едва ли успев признать в них недавних слушателей.

«Спасибо и прощайте!»

Теперь опять восток – еще пес знает сколько рассветных лучей в лицо.

Дорога под конец стала будто бы тяжелее: чалая без контроля Тавина сумасбродствовала, как в самом начале, Савуш с Дубским расстреливали друг друга взглядами, а Алеш просто неистово, смертельно устал. Чума, политика, семейные дрязги и чужаки с дальних берегов – от всего и сразу голова пухла, как дрожжевое тесто, и даже во сне пыталась что-то упорядочить. Младший Дубский то и дело расспрашивал о том, что произошло в Залесье, но Алеш отбрехивался общими фразами. На этом отрезке пути ему стало приятнее беседовать с Савушем – то есть многозначительно молчать.

Тем тревожнее оказалось услышать голос гвардейца, едва разлепив на рассвете глаза.

– Не шумите. Растолкайте Дубского и за мной.

Они, пригибаясь к земле, отошли далеко от затоптанного костра и расположились в укрытии между кустами шиповника и невысоким пригорком. Оттуда открылся прекрасный вид на поляну и каменистый ручей, в который синхронно мочились четыре человека в легких доспехах. Позади них маячил еще один, с высоты большого роста пристально бдящий за пятью вороными лошадьми.

К седлу одной из этих лошадей были приделаны большие черные крылья.

– Приехали, – шепотом констатировал Ремеш.

«Я добирался до Сааргета так долго, что в конце концов он вышел навстречу».

Алеш зажмурился, пытаясь сосредоточиться и решить, как поступить в этой ситуации, и услышал за спиной громкое лошадиное ржание.

Конь Савуша, видимо, почуял в воздухе пьянящий запах весны и пристал к чалой, на что она отреагировала в своей манере. Жеребец искренне возмутился и дал знать об этом всей округе.

«Очень, чтоб вас, вовремя».

Гвардеец гаркнул:

– В седла!

Он вытолкнул Алеша с Дубским из укрытия, поправил перевязь, снял с плеча короткий лук и взбежал на пригорок под громкие выкрики со стороны ручья.

«У него не научишься благоразумию».

Потом Алеш осознавал себя вспышками, в основном болезненными: нога скользит в стремени, ветка бьет по лицу, солнечный блик на воде светит прямо в глаз. Они с Ремешем мчались прочь, и ручей преследовал их скользкой змеей, пока конь Дубского не перемахнул его в довольно широком месте.

В следующую болезненную вспышку Алеш подумал: «Марта. Это будет Марта», – потому что мастер Матей зачем-то давал женское имя каждой сломанной кости в своем теле. Их было не так уж много, и он помнил все.

Но Алеш встряхнул головой, нашел взглядом Ремеша Дубского – ориентир в пространстве, – поднялся с земли и понял, что на самом деле ничего не сломал.

А вот пястная кость передней левой ноги чалой кобылы торчала наружу из разодранной шкуры.

Ремеш, испуганно глядя в сторону поляны, подвел коня поближе и протянул Алешу раскрытую ладонь. Шум в голове заглушил на мгновение все другие звуки – и мысли тоже.

– Вы чего? Забирайтесь! – крикнул подмастерье, разорвав пелену.

«Я наверняка об этом пожалею».

Алеш схватил его за рукав и отчеканил:

– Мастер Хуби и школяр Краско. Спроси Ильзу Корсах. Обоих достань, ты понял меня? Пошел!

Конь Ремеша сорвался с места от жесткого удара по крупу. Алеш отвернулся, чтобы не встречаться с подмастерьем взглядом, и прикрыл от солнца глаза.

Вороные мчались к нему, и первым – крылатый всадник с мечом наголо, окровавленным по рукоять. Алеш сделал глубокий вдох и отстегнул с пояса ножны.

«Вот и пригодился наконец кинжал».

Топот за спиной растворился вдали. Ремеш не дурак. Он все понял тогда про мальчиков, поймет и этот последний приказ. Алеш взял в руку подаренный подмастерьем кинжал и, подойдя к чалой, опустился на одно колено. Кобыла заржала коротко и жалобно.

«Прости, подруга. Я не могу помочь».

Алеш провел пальцами вдоль ее трахеи и, выбрав удобное место, поставил клинок вниз острием. Резать оказалось труднее, чем он думал, и после первого же нажатия почему-то стало очень холодно.

Чалая взбрыкнула еще пару раз. Затихла. Становился громче стук не ее копыт. Алеш выбросил кинжал в ручей и осознал, что у него вся шея и грудь в крови.

«Угол неправильный. Нужно больше практики».

Его окружила стена грохота и пыли. Алеш поднял руки и громко представился личным лекарем владыки Тильбе.

«Теперь отведите меня к своей госпоже».

Великан на крылатой лошади внимательно пригляделся к нему, усмехнулся и достал из-за пояса пустой мешок.