Для поимки таинственных контрабандистов Модвину Фретке дали десять человек и три недели. На исходе первой он осознал, что не имеет понятия, с чего начать.

Впрочем, Модвин никуда не торопился по вполне определенной причине: он остро предчувствовал неудачу. Он никогда не предчувствовал ничего другого, но в этот раз все, от погоды до состояния его кожи, жирно намекало на печальный исход дела.

Выдавив на подбородке прыщ, Модвин умылся и вытер лицо льняным полотенцем, на котором осталось маленькое кровавое пятнышко. «У нас много общего с этим пятнышком, – подумал он. – Нет крови – и нас тоже нет». Отдав слуге полотенце, Модвин спросил:

– Где мне найти Ютту?

Пожалуй, на этом полдела можно считать сделанным.

Модвин знал, что кормилица поможет ему, стоит только попросить, но отчего-то ужасно стеснялся заговорить об этом. Сегодня утром он увидел свое отражение в полированной поверхности кувшина и понял, что стесняться надо других вещей.

Например, потраченной впустую недели. Или целой тысячи дней лжи, в которой он так и не сознался брату.

Когда слуга сказал, что Ютта пошла на погост, Модвин весь покрылся мурашками. Он так и приплелся, подрагивающий, к курганам древнего Сааргета, и опустил голову над самой свежей из могил.

Ютта не сразу заметила его появление – или, может быть, только сделала вид. Она ласково погладила кончики травы, укрывающей маленький зеленый холмик, и распрямилась, отряхнув юбку.

Модвин обхватил себя за плечи и сказал:

– Тут холодно.

– Меня это не беспокоит, – с печальной улыбкой ответила управляющая, запахнув на груди тонкую шаль, – но благодарю за заботу.

Что-то с Юттой было не так – помимо, конечно, присутствия Модвина и того обстоятельства, что разговор имел место среди курганов. Взгляд ее ни на чем не задерживался дольше мгновения, будто мысли сменяли одна другую прежде, чем она успевала их додумать.

Модвин рискнул спросить:

– А что тебя беспокоит?

Резкий порыв ветра прижал к земле низенькую траву.

– На севере началась чума, – мрачно ответила Ютта, и Модвину тут же захотелось запереться в комнате. – Она пока еще далеко, и не факт, что вообще до нас доберется, но это тоже создает определенные трудности. – Кормилица вдруг снова улыбнулась и потрепала его по плечу. – Хотя мы всегда умели преодолеть их с пользой для себя, да?

Модвин неуверенно кивнул. Лично он ничего такого никогда не умел, но Ютте, конечно, виднее. Окружавшие их курганы укоризненно молчали, слушая завывания ветра. Модвин вздохнул.

– Мне нужна твоя помощь.

– О-о, – протянула Ютта.

– Что?

Она завязала кончики шали в узелок, развернулась по направлению к замку и поманила Модвина за собой.

– Я думала, ты созреешь только через пару дней.

Пока они шли вверх по лестнице сааргетской башни, Ютта изящно обходила разложенные на ступеньках крысиные ловушки, а Модвин вспоминал, как несколько лет назад чума свирепствовала почти у них на пороге – хотя в замке тогда никто не заболел, и даже до окрестных деревень зараза не дотянулась. Она, как гигантская голодная змея, уползла от подножия Гарнаталзбеты на запад и кусала один за другим берстонские города. Ортрун ворчала что-то насчет хаггедцев, Гоздава подсчитывал потери, которые понес в инциденте на пограничной заставе, Освальд пил и пренебрегал женой, Модвин печалился.

Ему всегда было грустно наблюдать болезнь. Сразу вспоминался поросший травой отцовский курган и мамины слезы, горькие и бессильные. Как лечить недуг, который себя не проявляет, если люди до сих пор не придумали, что делать с чумными язвами? Модвин видел их только на картине, но вполне мог представить и подлинный вид, и запах. Ему казалось, чума делает с человеком примерно то же, что огонь.

Освальд говорил, так оно и есть. Когда в Сааргет пришло дежурное письмо с приглашением на открытие памятника ректору Рубену Корсаху, геройски павшему в борьбе с бесплотным врагом, брат неожиданно для всех – и назло Ортрун – велел жене собираться в путь. Он пытался взять с собой и Модвина, но его заслонила широкой грудью Ютта. Освальд пробурчал, что эдак никогда не научиться жизни, и ускакал в старую столицу.

Оттуда они с Сикфарой насовсем привезли вечно отлучавшегося в академию мастера-лекаря Баво – человека, который точно знал, как смердят и выглядят чумные язвы. Если что-то пойдет наперекосяк, его знания – единственная надежда для Сааргета. Эта мысль Модвина крайне встревожила.

Еще больше его встревожила Ютта, с вершины замковой башни смело ткнувшая пальцем в затянутое облаками небо.

– Видишь, плывут две точки?

Модвин сощурился.

– Вижу, – с подозрением протянул он. – Там птицы.

– Не просто птицы, – мягко возразила управляющая. – Этих очаровательных молодых людей зовут Ухер и Стмелик. Они достались мне в наследство от главного казначея.

– Перго Батенс умер?

– Ушел в отставку. Все равно что умер.

– Это очень плохо?

– Довольно неприятно. Напоследок он повздорил со своим преемником, так что казну мне сейчас отсюда не видно. Но это моя беда. Ухер и Стмелик помогут тебе с твоей.

– С какой?.. – пробормотал Модвин и сам себя перебил. – А. Я понял. Что они нашли?

– Вот сейчас приедут и проводят тебя с твоими смельчаками в одно страшно подозрительное место, – произнесла она, понизив голос и выразительно нахмурив брови, словно рассказывала ему жуткую сказку.

Модвин удивился.

– Ты как будто совсем не волнуешься.

– Я волнуюсь в меру, – с улыбкой ответила Ютта. – Во-первых, ты там будешь не один. Во-вторых, ты обученный боец. В-третьих, ты стремишься делать правильные вещи, пока мы с госпожой делаем необходимые. Это редкая возможность. Надо ею пользоваться. Потом, когда ты вынужден будешь стать как мы, воспоминания об этих славных деньках немного тебя утешат.

Она так это сказала, что утешение понадобилось уже сейчас, а не когда-нибудь в будущем.

«Его смельчаки», которые, в общем, не его, а Крынчика, и далеко не факт, что смельчаки, готовились выступить по первому слову Модвина. Бальд Нагоска сообщил об этом с таким видом, будто из Сааргета по первому слову Модвина каждый день кто-нибудь выступал. В голову пришла странная мысль взять с собой на дело знамя с тремя воронами. Нагоска, возможно, ее одобрил бы, но Модвин решил эту идею придержать – по крайней мере, до тех пор, пока не приедут «очаровательные молодые люди» Ютты. Вместо этого он поинтересовался:

– А где Лефгер?

– В разъезде.

«Надо бы перед ним извиниться, – подумал Модвин. – Но можно и потом».

Он велел слугам сообщить, когда хорунжий вернется, и пошел за книгами в библиотеку. Неожиданно для себя Модвин провел там так много времени, что на выходе, неудобно держа под мышкой стопку увесистых томов, столкнулся с озадаченным управляющим.

– Лефгер приехал, – пробурчал Дивиш, будто беседовал сам с собой. – И привез гостей.

Модвин слегка растерялся.

– Каких гостей?

– Молодого господина Хореву и дюжину его стражников.

– Тогда почему ты здесь, а не во дворе?

– Он немедленно требует Вольдемарову книгу.

Стопка под мышкой резко потяжелела.

– Зачем?

Дивиш пожал плечами.

– Прошу меня извинить, господин.

– Постой. – Модвин протянул управляющему все книги, кроме одной, на обложке которой красовался герб старого владыки Вольдемара. – Положи все это куда-нибудь отдельно. Или лучше сразу отнеси ко мне.

Дивиш принял стопку томов и с удивлением глянул на оставшийся в руках господина свод берстонских законов.

– А вам оно зачем?

– Это… для дела, – пробормотал Модвин, не зная, как объяснить свой интерес к возможным наказаниям за государственную измену. – Для моего дела.

Управляющий в недоумении сдвинул брови.

К горлу подступил кашель, и на миг в коридоре повисло неловкое молчание.

– Это мое дело, – наконец твердо сказал Модвин. – Я сам отдам книгу господину Хореве. Иди.

Тревога нарастала с каждым шагом, приближающим его к обеденному залу, откуда доносились возбужденные голоса. Обычно гости с дороги требуют выпить, а потом вручают хозяевам подарки. Гость, который с порога потребовал свод законов, явно ничего хорошего не привез.

Весь острый и угловатый, с покрытым щетиной и грязью лицом, господин Хорева, обернувшись на звук шагов Модвина, заметил сперва книгу в его руках, а потом уже его самого. Черные глаза загорелись, и гость налетел вихрем, вцепившись крючковатыми пальцами в корешок.

– Наконец-то! – воскликнул он и вспомнил вдруг о приличиях. – Приветствую, господин Модвин. Мы не знакомы. Я Настас Хорева, сын господина Наума. Как раз рассказывал вашей сестре о его трагической кончине.

– Кончине? – переспросил Модвин, с опаской поглядывая на застывшего в углу зала чужого стражника: тот держал прямо перед собой большой прямоугольный щит, зачем-то накрытый плотной тканью.

– Да, он был убит на охоте, – подтвердил Хорева, отобрав книгу и с грохотом раскрыв на столе перед несколько удивленной Ортрун.

За высокой спинкой ее кресла, внимательно изучая гостя, стояла Ютта.

Настас, уже не глядя на Модвина, как будто бы продолжал говорить с ним:

– Я теперь в ответе за честь нашего имени и не собираюсь сидеть сложа руки. Сейчас, госпожа, где же это… – бормотал Хорева, слюнявя уголки исписанных листов. – Вот! – Он указал на большой абзац, начинающийся с кроваво-красной буквы «К». – Вот здесь, видите? Колдунья убила моего отца, значит, я имею право обратиться к владыке и потребовать голову этой суки. Если же Рябой ничего не предпримет…

– А он не предпримет, – сказала Ортрун, коротко переглянувшись с Юттой.

– Тогда, – подхватил Настас и, быстро пролистав книгу, ткнул пальцем в одну из последних страниц, – мы созовем сейм.

Ортрун расслабленно прислонилась к спинке кресла и улыбнулась.

– Я всегда рада вам в своем доме, господин Хорева.

Он исполнил любезный поклон.

– Надеюсь, вы будете рады принять и мою сестру.

– Вы разве привезли сестру? – нахмурившись, спросила Ортрун.

Человек Хоревы стянул покрывало с большого щита, и оттуда на Модвина взглянула вдруг улыбающаяся темноволосая девушка.

– Ах, это портрет. Моя невестка обожает портреты. Кстати, где она?

– Вы говорили обо мне? – весело полюбопытствовала появившаяся на пороге Сикфара, на ходу разматывая шейный платок и укутывая им худые плечи. – Я польщена. Весенний сад великолепен, но и в подметки не годится этому прелестному существу! – воскликнула она, всплеснув руками, и указала на портрет. – Не говорите, господин Настас, что это ваша милая Ирма. Я умру от зависти.

– Тогда я умру от досады, – ответил он, поймал ее ладонь и прижал к губам. – Рад вас видеть, госпожа Сикфара.

– Взаимно, дорогой Настас. Сколько лет вашей сестре?

– Четырнадцать.

– Уже четырнадцать! Почти невеста, – заметила Сикфара, послав Модвину сладкую улыбку.

У него от этой сладости свело челюсть, а сраный Хорева засиял, как полированный шлем.

– Ирма – наше сокровище, – страстно произнес он и, взмахнув при этом рукой, едва заметно коснулся волос Сикфары. – А вы скоро станете матерью, как мне известно. Беременность вас очень красит.

– О, благодарю. – Она опустила глаза и обняла живот, будто вдруг застеснялась своего положения. – Это дитя – единственная моя вдовья радость. Как здоровье вашей жены?..

Увлеченные беседой, они прошагали к камину и сели друг напротив друга в кресла, ожидая, вероятно, пока вдруг забивший из коридора поток слуг накроет обеденный стол. Ютта испарилась, а Ортрун, встав плечом к плечу с косящимся на портрет Модвином, задумчиво потерла подбородок и сказала вполголоса:

– Недурно, да? Повесим его на потолок над твоей кроватью.

Пришлось резко оттянуть воротник, чтобы не зайтись неловким сдавленным кашлем.

– Я думаю… может… просто на стену?

– Я пошутила, Модвин.

Чернявая батрачка из прислуги младшей госпожи Фретки поднесла Хореве таз с водой и льняное полотенце. Пока гость умывался, Сикфара снова поймала взгляд Модвина и чуть приподняла уголки пухлых губ – точно так же, как девушка с портрета. Над ухом загудел голос Гоздавы, и Ортрун рассмеялась какой-то его шутке.

Модвин решил, что ему нужно немедленно отсюда бежать, но не мог сдвинуться с места, не напоровшись на чей-нибудь взгляд. И когда его вдруг больно ткнули в поясницу, он от растерянности забыл обернуться.

– Я спасу тебя, – шепнула Ютта. – Ухер со Стмеликом ждут во дворе. Крынчик тоже. Иди.

– Спасибо, – так же шепотом ответил Модвин. – За все.

Кормилица ткнула его еще разок для верности и проводила ободряющим кивком.

Люди, у которых вместо имен прозвища, должно быть, всегда неплохо друг с другом ладят. По крайней мере, Крынчик вполне запросто общался со здоровяками, которых, в общем, и представил себе Модвин, когда Ютта их коротко описала. Они походили друг на друга, как братья, только Ухер часто почесывал непроходящую красноту на лице, а Стмелик недобро поглядывал на всех из-под густых бровей, одну из которых пересекала седина.

Модвину казалось, это очень важно – научиться сразу их между собой различать, чтобы ненароком не назвать одного именем другого. Он даже приложил усилие и запомнил, как зовут каждого из новобранцев, волею случая оказавшихся сегодня в его распоряжении. Он всмотрелся в их лица, знакомые и в то же время совсем чужие, и тихо спросил хорунжего:

– А где Радек?

– Котел вчера себе на ногу уронил, – со вздохом ответил Крынчик. – Ходить не может. Вальтер Жильма рвется вместо него ехать. Возьмете?

Модвин, замявшись под тяжелым взглядом седеющего Стмелика, молча кивнул.

– Господин! – звякнул вдруг со стороны хозяйственных построек немолодой женский голос.

Обернувшись, Модвин выставил вперед руки, чтобы замедлить летящую на него сухощавую батрачку с растрепанным пучком седых волос на затылке. Вильма поклонилась, подпрыгнула и взглянула на него с материнской нежностью, а Модвин понял, что у него на шее повисла целая куча отрезанных куриных лап.

Даже наедине с Сикфарой он никогда не испытывал такой оглушительной, всеобъемлющей неловкости.

Крынчик почесал нос, пытаясь спрятать улыбку. Ухер и Стмелик обменялись мрачными взглядами. Вильма опять присела в поклоне и убежала с чувством выполненного долга. Модвин ощущал себя Радеком Стужицей, накануне вылазки уронившим на ногу котел.

Он снял оберег через голову и аккуратно повесил на дверной косяк арсенала. Потом, стараясь сделать вид, что ни к кому в частности не обращается, произнес:

– Я предпочитаю щит.

Крынчик крякнул, а вместе с ним и кое-кто из новобранцев. Стмелик почесал полуседую бровь и тайком Модвину подмигнул. Ухер тоже усмехнулся и, позвав за собой товарища, пошел к конюшням.

Уже у ворот, как Модвин надеялся, о куриных лапах никто не вспоминал.

Ухер верхом на гривастой черной лошади первым преодолел сааргетский ров и повернул на юг. Рядом с Модвином ехал Крынчик, а сразу за ними – Габор, кривоносый новобранец, который тоже был у пустого кургана, и Вальтер из Жильмы. Остальные двигались следом в полном молчании, отчего Модвину казалось, что к его спине прилипла какая-нибудь грязь, а все уставились на нее и смотрят.

Потом, к счастью, они встретили двух девиц с плетеными туесками на плечах и ложно скромными выражениями на чистых лицах, и это подарило тему для бесед и шуток на внушительный отрезок пути. Крынчик как-то сразу помрачнел, и Модвин с трудом решился заговорить с ним:

– Я хотел спросить, – начал он, осторожно подбирая слова. – Что тебе снилось, когда ты… ну… не мог проснуться?

Крынчик смял в кулаке поводья и ответил коротко:

– Анька снилась.

– Кто это – Анька?

– Моя жена.

– Я не знал, что ты женат.

– Был.

– Вы развелись?

– Батраки такой дурью не маются. Умерла она.

– Как-то… рановато.

Крынчик опустил гладкий прыщавый подбородок и взглянул на Модвина исподлобья.

– Мне двадцать лет. Если по-хорошему, уже дети должны быть по пояс ростом.

Модвин тут же подумал о Сикфаре, произвел в голове несложные вычисления и понял, что в три года ребенок вряд ли будет ему по пояс ростом. Даже в этом, по меркам Крынчика, он умудрился сплоховать.

Остаток пути Модвин вполголоса обсуждал с Ухером и Стмеликом место, куда они направлялись: старый курган-палисад, временную крепостицу, огрызок прошедшей войны – обнесенный частоколом двор под присмотром деревянной башни на насыпном холме. Таких в свое время немало выросло вдоль восточной границы, но большинство сгорели и потом использовались в качестве братских могил.

– Там тоже холм давно травой зарос и башни никакой нет, но частокол стоит, хоть и кривенький, – рассказывал Ухер. – Мне эта рухлядь никогда не нравилась. Как заговорили про контрабанду, я про нее сразу и вспомнил. Пригляделся, почесался рядом пару дней – тишина. А потом как-то ночью оттуда выполз парень на хромом муле.

– На хромом муле? – недоуменно переспросил Модвин. – Ночью? И куда он поехал?

– В Жильму, на мельницу. Дверь ключом открыл, потоптался и мигом вылетел. Мул-то хоть и хромый, а обратно ветром его домчал.

– Почему вы его не задержали?

– Там только я был, – сказал он и перешел на полушепот, – да и не совсем я. Лапками особо никого не задержишь. Ну, вы понимаете.

– Ладно, – поспешил сменить тему Модвин. – Что за частоколом?

– Я насчитал полдюжины голов.

– Скота?

– Людей.

– Их уже больше, – вмешался Стмелик, яростно потирая бровь.

Модвин напрягся.

– Сколько?

– Хрен знает. Десяток, может быть.

Ухер нахмурился.

– Так ты это…

– Тихо. – Стмелик вскинул голову, словно увидел противника прямо перед собой. – Сука. Скажите ребятам, чтоб припустили. Они решили сматываться.

– Сейчас? – опешил Модвин.

Стмелик кивнул Ухеру и шлепнул коня по шее.

– Но!

Ухер пожал плечами, взглянул на Модвина и сделал выразительный жест, мол, прошу, господин, командуйте. Впереди, за реденькой березовой рощей, замаячил высвеченный закатными лучами зеленый холм.

Модвин сглотнул, привстал в стременах, обернулся и отрывисто произнес:

– За мной.

Он успел заметить, как изменилось выражение лица Вальтера Жильмы, но не успел понять, что оно означало.

Они оставили лошадей под присмотром в роще и, дожидаясь Стмелика, подкрались поближе к частоколу с подветренной стороны. Вернувшийся разведчик подтвердил, что в лагере по меньшей мере десять человек – только тех, кого он заметил снаружи и в окнах землянок. Крынчик, очевидно, прикинув в уме не самые лучшие шансы – очень могло статься, что один к одному, – почесал подбородок и спросил:

– Что будем делать?

Модвин тихонько прочистил горло.

– А какие у нас варианты?

– Ну, мы либо идем туда, либо не идем.

От сразу нескольких впившихся в него взглядов Модвину стало тесно в этой дурацкой роще. Он прикрылся от них щитом и предупредил:

– Одного или двух надо взять живыми.

Потом Модвин долго не говорил ни слова и даже дышать старался шепотом.

Они проникли в лагерь, как воры, через плохо заделан-ную дырку в заборе. Модвин ожидал какой-нибудь ловушки, но в узких проходах между неглубоко уходящих в землю изб они никого не встретили. Наоборот, все обитатели лагеря – или почти все – будто только что собрались в его центре, под открытым небом.

Модвин притаился за бревенчатой стеной и осторожно присмотрелся к контрабандистам.

Он совсем не так представлял себе контрабандистов. В знакомых ему приключенческих повестях, где отважные герои огнем и мечом карали злостных хулителей закона, эти самые хулители походили больше на Ухера со Стмеликом, чем на вытянутых, как палки, загорелых и сплошь темноволосых людей, стоящих в тесном кругу на пятачке земли посреди низеньких домиков.

Модвиновы контрабандисты вели себя довольно мирно, если не обращать внимания на крайне хмурые выражения смуглых лиц, короткие стеганые куртки и ножны у каждого на поясе. Один из них яростно жестикулировал и взволнованным шепотом объяснял что-то остальным. Некоторые с готовностью кивали, и другие тоже, но почему-то закрывали при этом глаза.

Как только главный умолк, все, включая его, сжали кулаки, оттопырив по два пальца на каждой руке, и провели ими по опущенным векам, ушам и губам, как будто размазав невидимую краску. Потом они в один голос произнесли незнакомое слово, короткое и отрывистое, как собачий лай. Вторя им, всхрапнула у дальней стены частокола гнедая лошадь, единственная соседка упомянутого Ухером хромого мула.

Наблюдавший за этим из-за стоящей напротив избы Крынчик посмотрел на Модвина, пожал плечами и вопросительно кивнул.

Вдох-выдох. Там десять человек. У него восемь лучников. Дать один быстрый залп, и если вдруг все попадут, останется как раз то что надо. Модвин сделал знак и приготовился.

Только скребло, саднило где-то под сердцем мерзкое дурное предчувствие.

Попасть-то они, конечно, попали, и даже вроде бы почти все. Но стеганые контрабандистские куртки, как оказалось, прятали под собой металл.

Замешательство среди атакованных не продлилось и мгновения. Их главный зычно крикнул:

– Натý!

Модвин снова глубоко вдохнул и выдохнул через сотню-полторы робких ударов сжавшегося сердца. Сам он за это время, по ощущениям, нанес и принял ударов ничуть не меньше.

Его передышка случилась на пороге одной из землянок, куда Модвин вбежал следом за главарем странного отряда. В спину летели короткие выкрики и толкался блеклый свет заходящего солнца, а внутри все равно оказалось тихо и глаз выколи. Модвин осторожно, привыкая к обстановке, сделал пару шагов по неровному земляному полу и остановился, прислушавшись к подозрительной возне за перегородкой.

Он ни за что не пошел бы первым в дверной проем, за которым точно ждал подготовленный противник, если бы не услышал доносящийся оттуда сдавленный женский крик.

Модвин почти не заметил, что убил еще одного человека – тот выскочил из угла как-то совсем неуклюже и сам на себя принял ударный груз кистеня. Зато у стены с нешироким открытым окошком, едва освещающим большую комнату, некто в темной рубахе, без примелькавшейся стеганки, тянул за белые волосы избитую женщину и пытался разжать ей челюсти.

Звук падающего тела выдал присутствие Модвина. Человек в темном успел обернуться, достать из-за пояса нож и приставить к горлу пленницы. Он что-то неразборчиво шикнул, пятясь к окну, и Модвин, встретив его отчаянный взгляд, не решился сократить расстояние – только опустил немного щит, поднял и повторил это движение, надеясь, что женщина угадает его намек.

Она все сделала точно наоборот.

Когда за окном мелькнули чьи-то сапоги, женщина резко отбросила назад голову, разбив странному контрабандисту губу, и тот, пошатнувшись, рассек ей ножом лицо от подбородка до скулы. Пленница, зарычав от боли, нырнула вниз, а Модвин в один короткий шаг и длинный выпад оказался достаточно близко, чтобы добить врага.

Тогда женщина, злобно нашептывая себе под нос, сперва отряхнула порванные на коленях штанины, хотя это и не сделало их чище, а потом повернулась к Модвину лицом и разразилась гневной тирадой.

Из всего потока ее слов Модвин вычленил только одно: «Хесида». Это имя. Хаггедское имя. Он его где-то слышал или, быть может, видел, но никак не мог понять, где именно. Поэтому Модвин уточнил:

– Что?

– Что… – эхом повторила женщина, прищурилась и вдруг отпрянула. – Кто ты?

– Модвин Фретка, – настороженно сообщил он.

– Фретка? – переспросила она, будто не расслышала, и угрожающе приблизилась. – Фретка?

– Фретка, – подтвердил Модвин, сделав шаг назад. – А вы?..

Женщина слизнула кровь с бледных губ, запрокинула голову и густо плюнула ему в лицо.

Модвин зажмурился, согнулся, пытаясь выскрести из глаз темную слизь, а потом рухнул на пол, выбитый из равновесия обидно-болезненной подножкой. Он потянулся к ножнам за спиной и ничего в них не нащупал, а когда смог наконец вглядеться в большое пятно прямо перед собой, оно оказалось вооруженной его кинжалом женщиной.

Она его зарезала бы, не объявись на пороге Вальтер Жильма с Габором. Новобранец с неистовым воплем бросился на защиту господина, и женщина юрко выскочила в окно, прихватив с собой старый клинок. Габор – дурак – вместо того, чтобы за ней погнаться, решил помочь Модвину встать на ноги.

Волосы под кольчужным койфом так взмокли, что Модвин стянул его и высунул голову в окно. Женщины, конечно, и след простыл. Модвин шепотом выругался и обернулся, чтобы спросить об обстановке в лагере.

Однако вопрос у него вырвался совсем другой:

– Ты что делаешь?

У закрытой и подпертой трупом двери Вальтер Жильма, методично разогнув один за другим пальцы смуглокожего контрабандиста, взял в руку его меч и как раз приноравливался к балансу, когда удивленный Габор шагнул к нему – а потом, крякнув, замер с пронзенной насквозь шеей.

Вальтер, по всей видимости, остался доволен этим ударом. По крайней мере, ухмылка у него на лице о чем-то таком свидетельствовала. Правда, когда Жильма перевел взгляд на Модвина, ухмылка превратилась в звериный оскал.

Модвин собрался рвануть в окно, но не успел. Вальтер за хвост оттащил его в глубину комнаты и, выискивая острием место для верного удара между пластин доспеха на спине, сдавил локтем горло.

– Ты хоть знаешь, сученыш, как его звали? – прорычал он. – Знаешь?

Модвин сипнул:

– Кого?

– Твое первое убийство, – отплевался Жильма неприятным словом. – Хотя я тоже раньше не убивал господ.

«Законопослушно», – отрешенно заметил Модвин и со всей силы наступил Вальтеру на ногу.

Ничего умнее в голову ему не пришло – хотя и это движение подсказал не разум, а что-то из области левой почки. Нечто из области правой скукожилось до размеров мохноногого паука и прыгнуло с потолка Жильме на переносицу. Модвин чуть не поплатился жизнью за неспособность подумать, прежде чем делать, потому что Вальтер, взревев и дернувшись, как раз нашел острием зазор в доспехе и резко усилил ослабшую было хватку. Здесь та же неспособность Модвина выручила: он, рывком выскользнув из не успевших сомкнуться рук, сложился пополам, дотягиваясь до сапога, всем весом боднул Жильму в живот и повалил на пол.

Только потом, осознав себя лежащим в луже чужой крови, Модвин увидел подаренный Освальдом нож в своей трясущейся руке и сопоставил его испачканное лезвие с полудюжиной порезов на внутренней стороне бедра мертвого человека.

В горле пересохло настолько, что Модвин хотел встать на колени и вылизать земляной пол. Его остановил раздавшийся над головой голос Стмелика.

– Ага, – протянул он, – а вот и потери. И кто кого?

– Я, – хрипло произнес Модвин, с трудом поднялся на ноги и, откашлявшись, указал на тело Габора. – Кроме этого. Его убил Жильма. А потом меня. То есть он попытался.

– Почему?

– Не знаю, – соврал Модвин.

– Хреново, – буркнул разведчик и раздавил уползающего прочь паука. – Нож спрячьте. И рот на замок, понятно? В бою погибли, и все тут.

– Я не дурак, Стмелик.

– Да я вижу. Во двор идите. Я тут разберусь.

Несколько контрабандистов сразу, еще до начала схватки, бросились к скудному транспорту, и только оттуда, с дальнего конца лагеря, слышались теперь отрывистые звуки. В центре, где остались лежать четыре трупа и сидел на земле один раненный в руку новобранец, раздавалось лишь шумное сбивчивое дыхание да изредка болезненный стон.

Модвин чувствовал себя неотъемлемой частью этой печальной картины. Когда Ухер, пересчитывая в колчане стрелы, подошел узнать, как дела, он вздохнул и спросил:

– Она сбежала, да?

– Кто? – не понял Ухер.

– Женщина.

– Какая женщина?

– Немолодая, светловолосая, говорит по-хаггедски и по-нашему тоже. У нее порез через всю правую щеку. Как можно было ее не заметить?

– Свежий порез?

– Да.

Ухер изменился в лице и пробормотал:

– Едрить твою в три прогиба… Стмелик! – громко позвал он. – Поди-ка сюда.

К дому, на пороге которого вполголоса переговаривались разведчики, направлялся и Крынчик. Модвин, испугавшись того, что он там увидит, преградил ему путь и отвлек вопросом:

– Сколько у нас пленных?

– Ни одного, – мрачно ответил хорунжий, разминая ушибленную кисть. – Кого пытались взять, те сами себя резали.

– А порошок нашли?

– Пока только на трупах. В тех же круглых блямбах. Зато во-о-он там, – протянул Крынчик, указав на землянку у подножия холма, – явно что-то под стеной зарыто. Деньги, я так думаю. Вы Габора не видели?

Модвин понял, что отсрочка закончилась, и коротко глянул через плечо: Ухер и Стмелик уже куда-то ушли, оставив дверь приоткрытой.

– Он… внутри. Вместе с Вальтером.

– Еще кто-то ранен? – заволновался хорунжий.

– Оба мертвы.

Крынчик сорвался с места и немного задел Модвина плечом. Оказавшись в землянке, он ругался так громко, что даже на расстоянии не составляло труда разобрать каждое слово.

Стмелик взял с собой раненого и первым уехал в Сааргет, сообщить об их скором прибытии. Остальные пересчитали тела контрабандистов, обыскали лагерь и не нашли ровным счетом ничего, что указало бы на местонахождение других убежищ – а в том, что есть другие убежища, сомневаться не приходилось. Габора и Вальтера завернули в плащи и перебросили через луки седел, в которых те буквально только что вполне самостоятельно сидели. Модвин старался не смотреть на них и не оглядываться на зарево пожара, навсегда уничтожившего скорбную память этого места.

Они едва успели выбраться из березовой рощи, когда навстречу им выехала строем хоругвь Лефгера.

– Госпожа решила, что вы слишком задерживаетесь, – издалека крикнул он, сбивая дыханием огонек в треснутом фонаре. – А вы вон как – возвращаетесь с победой!

Модвин задавил неожиданно зачесавшееся в горле замечание по поводу того, какое именно значение он привык вкладывать в слово «победа» и как далек от него тот хаос, который сегодня здесь творился. Вместо этого он бросил короткий взгляд на трофейного мула, навьюченного двумя ящиками с серебром, и подумал, что люди Крынчика, наверное, все вполне заслуженно пропьют.

Уже на подходе к замку, когда окончательно стемнело, Модвин смог собрать достаточно сил, чтобы обратиться к Лефгеру:

– Насчет того разговора… – начал он приглушенным голосом, – про ворота и прочее…

Хорунжий отмахнулся.

– Да ничего, господин. Вы так-то все верно сказали. Хорошо, что поехали. Теперь на нашей земле на десяток хаггедцев меньше.

– Я потерял людей.

– Вы привыкнете. – Лефгер опять махнул рукой, чуть не потушив фонарь. – Еще чего-то не так, господин?

Модвин намотал поводья на палец.

– Я не уверен… Я сомневаюсь, что дело только в контрабанде. И мы до сих пор не знаем, чем именно они торговали.

– Да дурман какой-то. Вы ж знаете, если даже выпивка с людьми всякое делает, то… – Лефгер посмотрел на него и осекся. – К-хм. Простите, господин. Не подумал.

– Нет, ты прав, – поежившись, ответил Модвин. – Но я все равно ничего не понимаю.

– Хаггедцы снова решили в чужом дворе поднасрать. Чего тут еще не понятно?

– А что там делала женщина?

– Там была женщина?

– Да.

Лефгер почесал за ухом.

– Ну а зачем в лагере держат баб?

Модвин не хотел сейчас об этом рассуждать и, если честно, думать о чем-то в принципе.

Он погрузился в тревожную полудрему и очнулся только от звонкого стука копыт по деревянному мосту через ров. Чересчур взволнованный Мартин Венжега возник перед ним во дворе и, хлопая себя ладонью в грудь, несколько раз извинился за свою Вильму и ее «сраные обереги». Присутствовавший там же Бальд из Нагоски почему-то ухмылялся, принимая у Модвина оружие.

Даже Ортрун вышла встретить его, как обычно встречала гетмана. Она, кажется, порывалась Модвина обнять, но ее опередил уже в сопли пьяный господин Настас.

– Я поздравляю! – орал Хорева, и изо рта у него брызгала пахучая слюна. – Поздравляю, господин Фретка! Так им, сволочам! Я горжусь дружбой с вами! Я вами…

Модвин увернулся от очередного объятия и незаметно подтолкнул Настаса в заботливые руки его провожатого. Ортрун усмехнулась и больно ударила Модвина по плечу.

– Стмелик сказал, ты лихо разорил паучье гнездо. Неплохо для начала, – сдержанно похвалила она и, не получив ответа, как будто бы забеспокоилась. – Что тебя гнетет?

– Мне не нравится этот Хорева, – решительно заявил Модвин, глядя вслед удаляющемуся на нетвердых ногах Настасу. – Зачем он тебе нужен?

– Для Рябого пушки льет Кавенга с дружками, а для меня будет лить Настас, – объяснила Ортрун. – Мы уже обо всем договорились с его отцом. Настас неглупый малый и понимает, что в эту сделку надо вцепиться насмерть.

– Насмерть – это с портретом его сестры?

Ортрун небрежно взмахнула рукой.

– Забудь пока про сестру. Это было трогательно и внезапно, но я терпеть не могу, когда мне навязывают условия. У тебя еще будут невесты. Выбирать устанешь.

– Я смогу выбирать?

– Конечно, – охотно подтвердила Ортрун. – В пределах разумного.

Модвин живо представил себе эти пределы. Рядом с портретом какой-нибудь Ирмы Хоревы, чей отец или брат пригодится Ортрун послезавтра, окажется нечто, больше напоминающее натюрморт.

Мельтешащий где-то под локтем юный слуга с кухни наконец догадался предложить господину воды. Модвин выпил все залпом и попросил чего-нибудь покрепче. Слуга прибегал и убегал еще трижды, прежде чем в горле перестало препогано скрести.

Дело шло к ночи. Все, поужинав, расползались по спальням, а Модвин не находил себе места. Он только что вернулся домой, побывав на волосок от смерти, и ему жутко хотелось трахаться.

Он постучал в дверь комнаты Сикфары и открыл ее, не дождавшись приглашения. Младшая госпожа Фретка, увлеченная своим отражением в зеркале, вздрогнула от неожиданности, но тут же радостно улыбнулась, подбежала и крепко обняла Модвина за шею. Он не глядя запер дверь на замок, обхватил узкие бедра Сикфары и поднял ее на руки, почувствовав наконец-то приятное напряжение в теле. Она ведь такая легкая, и от нее пахнет едой, а не гребаной сыростью и кровью.

Только Сикфара не стала задирать юбку и не потянулась к тесемкам на корсаже, когда Модвин уложил ее на кровать. Она повела себя странно – поцеловав его в губы, одновременно толкнула обеими ладонями в грудь.

Модвин вытер рот и посмотрел на нее с немым изумлением. Сикфара ласково погладила его по волосам.

– Придется потерпеть, мой милый, – сказала она и вздохнула. – Уже нельзя. Это может навредить ребенку.

Сикфара вынырнула из-под его рук и вернулась к зеркалу, вспомнив, что не задвинула под ним ящик. С гладкой поверхности Модвину подмигнул яркий зеленый блик, и он только теперь заметил массивное ожерелье на ее шее.

– Откуда это?

– Тебе нравится? – Сикфара поправила украшение и убрала за ухо прядь волос. – Это подарок Настаса. Мы вечно видимся по всяким скорбным поводам, и он решил немного поднять мне настроение. Вот, сказал, камни из Вермары для прелестной Фары. Звучит неуклюже, конечно, но мне все равно приятно.

У Модвина защипало щеки, как будто в лицо подул вдруг холодный ветер. Он спросил, не понижая голоса:

– Ты с ним спала?

Сикфара, поглаживая кончиками пальцев изумрудную россыпь, снисходительно улыбнулась, и Модвин стиснул зубы. Она не собиралась ничего отрицать.

– Это было давно, – бросила Сикфара и одернула манжет рукава. – Он теперь женат, а я ношу под сердцем маленького господина Фретку. Не надо на меня так смотреть! – вспылила она, и бледное лицо ее залилось румянцем. – Ты и без Настаса не был единственным моим мужчиной. Твой драгоценный Освальд лишил меня девственности в брачную ночь, а потом отрыгнул и сказал: «Что ж, милая женушка, это был наш первый и последний раз». Он, видите ли, не хотел дарить своей сестре лишнюю разменную монету. А я хотела большую счастливую семью. Обычное желание для юной девушки, правда? Модвин! Ты куда?

– Никуда.

Клятая дверь прищемила его дублет, и пришлось захлопывать ее второй раз.

Модвин в самом деле шел не разбирая дороги и думал о горькой участи лагерных проституток.

Он просидел в арсенале, примеряясь к разным видам оружия при тусклом свете старенькой лампы, до первых лучей рассвета. Настас Хорева наверняка проспит до полудня. У Модвина куча времени, чтобы выбрать, каким способом его убить.

Он вряд ли пошел бы на это, конечно. У него просто не хватило бы духу. Или злости. То есть злости, в общем-то, хватало с лихвой, только не на какого-то там Хореву, а на себя самого.

Модвин с удовольствием поставил бы к стене зеркало и расстрелял его из лука, но это вызвало бы, пожалуй, слишком много лишних вопросов. Поэтому он решил ограничиться обычной мишенью. Прихватив с собой колчан потяжелее, Модвин вышел из арсенала и ослеп от ударившего в глаза света. Кто-то с ним поздоровался, и он, проморгавшись, поприветствовал подошедшего Дивиша.

– Снова гости, – усталым голосом произнес управляющий и посмотрел в сторону ворот, от которых в глубину двора двигались три очень разноразмерных человека.

Модвин на всякий случай еще раз протер глаза и удостоверился, что по меньшей мере одного из них, русого юношу, худого и грязного, совершенно точно раньше не видел. Да он и не выглядел так, будто мог быть здесь частым гостем. Или гостем как таковым. На самом деле, учитывая, что другие двое вели его под руки, неэффективно подбадривая тычками под дых, он походил, скорее, на пленника.

Модвин осознал, что ужасно не выспался, и, зевнув, вопросительно кивнул управляющему.

– Кто это?

– Пушкарь столичный, – ответил Дивиш, проводив глазами странную троицу, направляющуюся к окованной железом двери. – Очень, говорят, толковый.

– А почему его тащат в подземелье? – спросил Модвин и тут же сам нашел ответ на свой вопрос.

Очевидно же, что Ортрун рехнулась.

– Вы куда, господин? – удивленно прокричал вслед управляющий.

Модвин промолчал.

«Повешение, обезглавливание, сожжение», – раз за разом мысленно повторял он. За последние лет сто по приказу владыки не обезглавили ни одного человека и уж тем более никого не сожгли: петля прочно вошла в берстонскую пенитенциарную моду. Однако Модвин легко мог себе представить, как Отто Тильбе, наплевав на устоявшуюся традицию, сначала снесет им всем головы руками своего палача, а потом сложит тела во внутреннем дворе и сожжет вместе с замком. Что останется – расстреляет из пушек. Или в обратном порядке. В любом случае он будет прав.

– Где моя сестра? – спросил Модвин у попавшегося на пути слуги, скукожившегося от звука его голоса, и вспомнил, что у него до сих пор лук на плече и полный колчан на поясе.

Он почувствовал себя крайне глупо, быстро всучил оружие мальчишке, почувствовав себя от этого еще глупее, и махнул рукой, прогнав слугу, как противного комара.

Сейчас следовало отдохнуть, а не ссориться с Ортрун, но при виде того тощего бедняги злость внутри разбухла, как тесто, и вытеснила даже усталость.

Модвин ворвался в комнату сестры и понял, что растрепанный Баво опередил его совсем немного – лекарь, еще не успев отдышаться, неистово мотал головой и приговаривал:

– Нельзя. Нельзя, госпожа. Если он вам живым нужен, сажайте в башню. Только не в подвал.

– Надолго? – с недовольством в голосе произнесла Ортрун, уткнув кулак в бедро.

– Пока крыс не вытравим.

Она цокнула и спросила, без удивления взглянув на Модвина:

– И откуда в моем замке столько крыс?

– Может, ты сама их и прикормила, – бросил он, развернулся и вышел, чтобы не окунуть Баво крючковатым носом в чернильницу на столе сестры.

Ортрун не успокоится, пока сааргетская башня, разрушенная выстрелами пушек миролюбивого владыки Тильбе, не упадет ей прямо на голову, заодно похоронив под собой всех обитателей замка. Освальд предупреждал. Обрисовал безрадостные перспективы и умер, оставив Модвина с ними наедине. Хотелось пойти к кургану, раскопать его и отхлестать брата по впалым щекам.

Но Модвин поборол это дурное желание и, распинывая в стороны ловушки для крыс, взлетел по каменной лестнице в свое башенное гнездо. Он так хлопнул дверью, что стены охнули. Яркий свет облизал стоящий на подоконнике кувшин, и Модвин стер его раздражающий блеск размашистым ударом. Кувшин не упал на пол, только звякнул об косяк и изрыгнул из себя немного воды.

Модвин увидел в его полированной поверхности свое отражение. «Фретка?» – вспомнил он презрение в голосе раненой женщины, которая украла кинжал отца. У него остался еще один, подарок Освальда. Вчера он снова убивал людей.

Раздевшись до пояса, Модвин взял в руки нож, тщательно отмытый от крови, смочил в воде из клятого кувшина волосы, накрутил их на пальцы, потянул и отрезал под самый корень.