«Как же я все это ненавижу».

Напрямик путь из Бронта в Тарду занимал около пяти дней. Алеш приготовился загибать пальцы. То есть он загибал бы их, если б они разгибались. Но чалая кобыла решила отвести на нем душу за все свои кобыльи несчастья, и Алеш держал поводья так крепко, будто от этого зависела жизнь его брата.

«Собственно, она и зависит».

Когда лошадь на ходу подбрасывала круп и возмущенно фыркала, Алеш вспоминал, что опять как-то неправильно сидит в седле, начинал исправляться, и это приводило бешеное животное в еще большее бешенство.

– А вы ей бока прижмите, – советовал Тавин. – Чтобы силу почуяла. Присмиреет.

«Я вам кто, дрессировщик? Почему бы ей просто не выполнить свою прямую задачу, чтобы я мог выполнить свою?»

Чалая, похоже, считала, что ее прямая задача – довести мастера-лекаря Алеша из Тарды до белого каления. У нее получалось. Они проклинали друг друга под топот копыт и напряженное пыхтение спутников.

«Вот так я возвращаюсь на родину».

Алеш не думал даже, когда уезжал, что в следующий раз увидит эти места почти целый десяток лет спустя. На самом деле он вряд ли страдал бы вдали от них еще десять, двадцать, а то и все тридцать лет. Алешу хватало забот при дворе владыки и особенно некогда было погружаться в далекие воспоминания.

Только теперь у него остались одни лишь воспоминания.

Тарда – это мать, отец, детские игрушки, совсем еще маленький Еник, деревенские праздники, утро на сеновале, ночь в господской библиотеке, жар натопленной бани и холод подвала.

А еще Тарда – это мастер Матей.

Он вот, например, отлично ладил с лошадьми. Во-первых, его брат служил конюхом. Во-вторых, старик был колдуном. Алеш знал об этом и помалкивал. Наставник так же молча ценил его сознательность.

«Я всегда умел хранить тайны. Жаль, что вовремя не разучился».

Он с трудом мог вообразить себе Тарду без мастера Матея. Зато очень хорошо представлял, как она выглядит во время чумы.

В прошлый раз моровое поветрие пришло в замок сразу после того, как его покинула компания хаггедских торговцев – «синяков», как их называли за манеру носить плоские круглые шапки синего цвета. Тех людей осторожно приняли и настороженно проводили, а потом, когда мастер Матей велел запереть ворота, чтобы остановить распространение болезни, над кострами с телами умерших замковая челядь проклинала хаггедцев на все лады. Алеш вопросительно глядел на старика, а тот в ответ лишь пожимал плечами. К тому времени, как чума добралась до мамы, все уже устали хоронить мертвых и искать виноватых.

Позже, в старой столице, Алешу объяснили, что синие шапки носят только Иголки, а прочих торговцев из Хаггеды иногда не отличишь от берстонских – так резво они щебечут на нашем языке. «Синяки» же, наоборот, наводняя площади и переулки больших городов, свистели и шелестели, как змеи на осенней листве. Они все понимали, но принципиально не разговаривали по-берстонски – разве что в случае крайней необходимости.

Как только сейм избрал Отто Тильбе новым владыкой, Иголки почти исчезли с улиц и трактов – вернулись домой. «Я держала в руках то, что они искали, – рассказала однажды Арника. – Небольшая такая резная подвеска из дерева. У нее есть хаггедское название, но Фирюль сказал, что это просто „бабский талисман“. Я даже не думала, что из-за такой вещицы люди могут годами друг друга убивать. А потом эта самая вещица убила десятки людей у Старой Ольхи».

Синяя волна окончательно схлынула, когда в Берстонь приехала посланница Ясинта. Куда она подевалась вместе со своим скучным толмачом? Их тела просто не всплыли? Или Алеш узнает однажды, что три недели лечил от воспаления придатков женщину, которая потом подстроила гибель его детей?

«Наверняка у хаггедцев много интересных казней. Надо отловить кого-нибудь и спросить».

Он понятия не имел, с чего бы Ясинте предавать интересы новообретенных союзников, а заодно и матери-царицы. Или чем его сыновья могли помешать Ильзе Корсах. Если только она не узнала как-нибудь, что Конрад и Лотар – именно его сыновья, и не решила таким образом отплатить Алешу за своего ребенка, последнего из тройняшек, который прожил всего пару дней.

«Только я тогда сделал все правильно. И откуда бы ей узнать?»

Он вспомнил выражение сочувствия на лице Лукии Корсах. Следом – жалостливый взгляд Стельги, ненависть в глазах госпожи Ильзы, доброжелательную и задумчивую посланницу Ясинту. Потом Алеш мысленно отвел этих прекрасных блондинок на вершину тардовской башни, откуда они, взявшись за руки, сиганули вниз.

Он подозревал всех. И всех ненавидел – даже Еника с его внезапной страстью к дочке управляющего. Обязательно ему было умчаться в Тарду в самый неподходящий для этого момент?

«И все ради того, чтобы жениться на блондинке. Будьте ж вы оба живы, здоровы и счастливы».

На этот счет у Алеша имелись сомнения, которые жадно подпитывались от его страха каждый раз, когда он хоть на мгновение проваливался в сон.

Алеш надеялся, что сюжеты его кошмаров исчерпают со временем сами себя. Однако ночь изобретательна и беспощадна. Она подстерегла его на привале и вцепилась в горло, заставляя смотреть, как Арника мечется по скудно освещенной комнате и приговаривает: «Мне нечем дышать. Открой окно, Алеш. Прошу тебя. Я больше не могу». Ему хотелось сказать ей, что он тоже так больше не может, но Арника ушла от него куда-то в тень.

Тень разлетелась стаей черных воронов, и Алеш увидел три разоренных кургана. Он бросился руками закапывать обрывки саванов. Земля оказалась жидкая, как после весеннего ливня, и утекала сквозь пальцы. Над ухом зашумела бегущая вода. Алеш обнаружил себя у реки, а впереди, возле устья, увидел человека, который что-то высматривал с берега на поверхности. Он побежал туда, грубо окликнув этого человека.

Еник повзрослел за время их разлуки. У него теперь были длинные вьющиеся волосы и вертикальные зрачки в серых глазах.

«Что с тобой? – спросил Алеш. – Что ты здесь делаешь, брат?» – «Я тоже умру, – сказал Еник, – и брошу тебя, как все остальные». Алеш схватил было его за воротник, но в руке осталась только горстка пепла.

Он проснулся, наорал на дежурящего у костра Ремеша, разбудив при этом гвардейцев, и велел немедленно продолжать путь.

– А что не так-то было? – осторожно полюбопытствовал Тавин, когда они снова выехали на бледную тропку.

– Я держал подошвы слишком близко к огню, – шепнул Дубский.

Чалая кобыла вскинула голову и захрапела. Алеш хлестнул ее по шее поводьями и побился бы об заклад, что услышал в этом храпе крепкое ругательство. До следующего привала он размышлял о том, сколько всего вкусного делают из конины.

В этот раз Алеш долго не мог уснуть, а когда под утро все-таки уснул, то едва успел нырнуть в вязкую черноту и почти сразу же подскочил на звуки приготовления отбивных.

«Погодите. Мы еще не доехали».

Но чалая оказалась в полном порядке и лениво отгоняла хвостом полусонных мух.

А прямо перед ее плоской мордой рослый гвардеец Савуш методично уплощал лицо Ремешу Дубскому.

Алеш без разговоров рванул к ним и расцепил смертельную хватку, оставив воротник подмастерья палача в красном кулаке гвардейца. Ремеш рухнул на землю, но тут же встрепенулся, подпрыгнул и, утершись рукавом, со злобным рычанием бросился в атаку.

«Как бодрит хорошая драка поутру!»

Савуш сгруппировался и так размахнулся, готовя встречный удар, что зарядил Алешу локтем аккурат в висок.

«Или не бодрит».

Как только у него перестало звенеть в ушах, Алеш нырнул под молотобойню и раздал обоим дерущимся по неприятному и очень действенному тычку под дых. Они отвлеклись друг от друга всего на мгновение, но он успел им воспользоваться, чтобы растолкать их в стороны и встать посередине. От шума сбивчивого дыхания проснулся бы даже глухой. Алеш выждал, пока они немного притихнут, и строго сказал:

– Если кто-нибудь из вас сохранил способность к внятной речи, можете уже объяснять, в чем дело.

– В Марике, – ответил Ремеш, пришмыгнув носом. – Я сказал, что женюсь, как только вернусь домой, а он сказал: «Я тоже». Шиш тебе, понял? – Дубский ткнул себя пальцем в грудь. – Она меня ждет. Меня одного. И ребенка моего носит.

Алеш медленно перевел взгляд на гвардейца.

– А ты, конечно, не знал, что она на сносях.

Савуш раздул ноздри.

– Он ее обесчестил.

– Сколько тебе лет? – поинтересовался Алеш.

– Двадцать пять.

«Многовато».

– Знаешь, Савуш, если долго смотреть на женщину, можно увидеть, как у нее растет живот. – Алеш вздохнул. – Если вы намерены колотить друг друга на каждом привале, скажите сейчас, чтобы мы решили этот вопрос сразу.

– Решили как? – грозно спросил Ремеш, сплюнув кровь из разбитой губы.

– Я подумаю, – ответил Алеш и взглянул исподлобья на гвардейца, – если не получу опять по голове.

– Извините.

– Ого, – раздалось у Алеша за спиной. Тавин выбрался из зарослей кустарника и подбросил в воздух облепленное хвоей яйцо. – А я-то спешил обратно. Думал, вы тут скучаете. Что произошло?

«Ничего особенного. Жизнь опять напомнила, что течет и кипит без моего одобрения».

Чалая кобыла как будто призадумалась и на следующем участке пути вела себя на удивление спокойно.

Весна постепенно расталкивала дремлющую природу, и солнце уже вовсю припекало темечко. Прекрасное время для любви и стихов. Идеальное время для чумы.

«Заморозков больше не будет. Матушка Земля не поможет. Я с этой ситуацией один на один».

Алеш подстегнул кобылу, чтоб та прибавила шагу, и она – внезапно – просто прибавила шагу.

«Вот так бы сразу».

– Господин Дубский, – вдруг обратился Тавин к понурому племяннику палача.

– Просто Ремеш, – попросил тот.

Гвардеец кивнул и продолжил:

– У меня к вам вопрос.

– Говори «ты», пожалуйста.

– Ладно. На хрен ты с нами поперся, Ремеш?

Сзади донеслось:

– Да уж.

Алеш обернулся, но Савуш опять умолк и напряженно вгляделся в темнеющую сбоку лесную чащу.

«Если он убьет племянника Гинека Дубского, Гинек Дубский, вероятно, убьет меня».

– Ну… – Ремеш аккуратно почесал разбитое лицо

Обошлось без швов, но времени на него Алеш потратил уйму. «Теперь даже мне любопытно, к чему все это».

– Я думаю, каждый человек в жизни должен сделать что-то хорошее для других. И мне не кажется, что я делаю хорошие вещи, когда допрашиваю или обыскиваю людей.

– По-моему, – просто рассудил Тавин, – допрашивать и обыскивать плохих людей – это очень даже хорошо.

Дубский пожал плечами.

– Не знаю. Чуме вот безразлично, плохой человек или хороший. В такое время, – с чувством произнес он, – мой долг – помогать всем.

– Твой первый и главный долг, – сказал Алеш, – перед Марикой и вашим ребенком. У тебя есть семья. Все остальное – чушь и суета.

«Дожил. Учу молодежь не повторять моих ошибок. Вы вряд ли гордились бы мною, мастер Матей».

Взгляд Савуша буквально прожигал спину. Даже слышно было, как скрипят зажатые в его кулаке поводья.

«Уж извини, парень, но в этой партии расклад совсем не в твою пользу. В любви надо, как Ремеш, – сразу с козырей».

А побитый, но не побежденный Дубский опять отчего-то приуныл.

В тишине и на уравновешенной лошади дорога казалась почти что сносной – если не думать о том, что ждет в конце пути. Однако все мысли так или иначе уносились туда, вперед, за лес и холмы, к старушке Тарде и одноименной деревне в тени ее высокой башни.

Но устремленный вслед за мыслями взгляд зацепился вдруг за покатую крышу одинокой избы и темные пятна хозяйственных пристроек. Телега с открученными задними колесами, утоптанная вокруг дома земля, огород на большую семью. И на первый взгляд – никаких признаков жизни.

«Но она явно била здесь ключом вчера».

Алеш сделал спутникам знак следовать за ним.

Хутор выглядел заброшенным, но в щели между досок низенького сарая мелькнула юркая бледная тень. Все четыре лошади остановились.

«Значит, не я один это заметил».

Тавин наклонился к луке седла, сощурился, втянул носом воздух и пробормотал:

– Мне не нравится. Савуш, проверишь?

– Угу.

Гвардеец отбросил полу плаща, положил руку на перевязь с ножнами и послал коня вперед. Алеш проводил его взглядом и понял вдруг, что сам совершенно безоружен.

«Если не брать в расчет двух обученных воинов и бывшего подмастерья палача».

Но от этой мысли стало еще тревожнее.

Дубский приосанился и обхватил рукоять короткого кинжала. Алеш протянул к нему раскрытую ладонь.

– У тебя их точно больше одного. Дай хоть что-ни-будь.

Ремеш уставился на него с искренним изумлением, но молча снял с пояса клинок и тут же вытащил из сапога другой. Тавин, глядя на это, задумчиво почесал за ухом.

– Ничего такого не хочу сказать, мастер Алеш, но вы разве умеете этим пользоваться?

– Я умею вскрывать людей резаком.

– Этот будет шевелиться.

– Ему же хуже.

Гвардеец собирался возразить, но резко вскинул голову и ударил пятками коня. Спешившийся Савуш выглядывал из-за сарая и, махая рукой, звал остальных приблизиться.

Спроси сейчас кто-нибудь Алеша, что именно он ожидал увидеть за крепкой сосновой дверью, он быстро придумал бы, как на этот вопрос ответить. Однако с подозрением глядящая исподлобья темноволосая девочка лет десяти точно оказалась бы где-то в конце списка возможных вариантов.

«Ладно. Это ничего. Я справлюсь».

Алеш перешагнул порог, и девочка резво отползла назад, смяв пятками сено под толстым стеганым покрывалом.

Он жестом велел остальным не маячить у входа и опустился на колено, чтобы прямо взглянуть ей в лицо. Алеш собирался назвать свое имя, но девочка вдруг подпрыгнула на месте. Одеяло, на котором она сидела, зашевелилось, и из-под него босыми ногами вперед вылезла ее сестра-близнец. Вторая девочка посмотрела на Алеша большими слезящимися глазами, зажмурилась и громко чихнула.

Он вздохнул.

«Почему там, где не надо, мне вечно везет?»

Алеш представился и как можно проще объяснил, что хочет помочь. Та, что посерьезнее, промолчала, но вряд ли ему поверила. Другая, хлюпнув носом, вытянула указательный палец в сторону избы.

– Папа сказал, туда ходить заразно, – полушепотом пояснила девочка. – А сам внутри остался. Выпустите его, пожалуйста.

«Сомневаюсь, что кто-то будет этому рад».

– Я попробую. Как тебя зовут?

– Не говори, – запретила ей сестра.

«Ты, наверное, родилась второй. Держала близняшку за пятку и убеждала остаться в материнском чреве».

– Тавин, – позвал Алеш через плечо, – что у нас есть из еды?

– А? – откликнулся гвардеец.

– Еда, – громче повторил Алеш и заметил, как блеснули темные глаза младшей. – Желательно горячая.

– Будет. Уже занимаемся.

– Мы с товарищами давно в пути и тоже проголодались, – рассказал он. – В Тарду едем. Знаете, где Тарда?

– На севере, – ответила старшая, усевшись поудобнее, как будто в ожидании сказки. – Где башня высокая торчит.

– Да. Я там родился.

– В башне? – с сомнением уточнила младшая.

«Это было бы крайне неудобно и грязно. Хотя звучит, конечно, очень поэтично».

– Нет, внутри стен замка. Вы бывали когда-нибудь в замке?

– Никогда, – вздохнула старшая. – А папа много в каких бывал.

«Хуторской путешественник? Я заинтересован».

– Пойду его проведаю, а вы пока погреетесь у костра. Договорились?

Когда одна из девочек кивнула и вместе с ним поднялась на ноги, второй ничего не оставалось, кроме как последовать примеру сестры.

Правда, Ремеш Дубский едва все не испортил, склонившись над держащимися за руки близняшками и показав им во всей красе расписанное синяками лицо. Он всего лишь предложил детям сесть на аккуратно сложенный чепрак, но они так испуганно от него отшатнулись, будто подмастерье палача пригласил незнакомых девочек на прогулку по каменным мешкам.

«Не так ли выглядели их свидания с Марикой? Грамотные юные батрачки просто обожают всякую мрачную жуть. Арника вот полюбила мои стихи».

Одним выразительным взглядом указав Дубскому на его ошибку, Алеш оставил девочек под бдительным присмотром Савуша и направился к дому.

За дверью было как будто бы совсем тихо. Алеш прислушался повнимательнее, хмыкнул, натянул на кулак рукав куртки и коротко постучал.

– Есть кто живой?

В доме вдруг раздалось тяжелое шарканье, и через некоторое время оттуда донесся хриплый мужской голос:

– Чего надо?

– Меня зовут Алеш. Я лекарь. Откройте дверь.

– Лекарь… – медленно повторил хозяин. – Алеш… из Тарды, что ли? Я тебя помню. Клятая башня! – с вымученной усмешкой прокашлял он. – Ты заставил нас с Иткой идти пешком по лестнице, хотя там был подъемник. И хохотал потом. Как не стыдно.

Алеш тоже вспомнил: Тарда после удара чумного охвостья, потерянный, грустный Еник, старый мастер Матей и два гостя из Кирты – ублюдок-конюх да юная госпожа – с кучей странных вопросов и без малейшего понятия о плане дальнейших действий.

«И постоянная бражная отрыжка. Как же на самом деле это было давно».

– Гашек? Как ты здесь оказался?

– Я тут живу, – незатейливо объяснил он. – Долгая история.

«Судя по ритму твоего дыхания, времени на нее у нас обоих нет».

Однако Алеш обязан был спросить:

– Ты впустишь меня?

– Нет. И девочки пусть держатся подальше.

Вдалеке, у сарая, пока Тавин что-то искал внутри, а Савуш сосредоточенно ворошил палкой разгоревшиеся дрова, близняшки жались к огню и друг к другу – и опасливо поглядывали на молодого Дубского, который, прикрывая воротником лицо, предпринимал одну за другой попытки их разговорить.

«Хоть тут обошлось без блондинок».

– Я так понимаю, они похожи на маму.

– Да. Это к лучшему, если честно. – Гашек помолчал. – Так хочется еще раз их обнять.

«До боли знакомое чувство».

Алеш бесцельно огляделся вокруг и сел прямо на землю спиной к запертой двери.

– Ты там один?

– С женой.

– В каком она состоянии?

– Два дня как умерла. – Гашек шумно почесал не то затылок, не то бороду. – Но я, знаешь, даже не замечаю запаха. Давно привык.

– Когда успел? – спросил Алеш, потирая занывшее ребро.

– Пока вез тело господина Марко к Старой Ольхе.

«Что?»

– Марко Ройда похоронен в Ольхе?

– Да. Итка попросила перед смертью… Так больно было слышать, что о ней все говорят как о живой. Но теперь почему-то еще больнее. – Гашек вздохнул. – Не позавидуешь владыке. Очень жаль его жену и детей.

У костра гвардеец Тавин показывал близняшкам инвентарную вышивку на изнанке своего плаща. Савуш перераспределял груз по седельным сумкам. Ремеш Дубский увлеченно слушал пение птиц.

– Отто не спит с женщинами, – сказал Алеш. – Это были мои дети.

«Клятва нарушена. И что теперь?»

– Охренеть, – произнес Гашек, выдержав длинную паузу. – Сочувствую тебе.

Алеш опустил руку в карман. Пробка из склянки с арниковой настойкой показалась ужасно шершавой и неприятной на ощупь.

– А я тебе завидую, – признался он. – Мне хотелось бы быть на твоем месте. Чтобы я умер, а они жили дальше.

По ту сторону двери что-то глухо стукнуло.

– Я тоже часто хотел вернуться в прошлое. Но не могу. Никто не может.

«И что мне прикажешь делать, если мое настоящее разбили, а будущее отняли?»

Алеш сжал ладонь.

– Я могу отомстить.

Глухой стук повторился.

– Это кривой путь.

– Ты знаешь какой-то другой?

– Я знаю, куда приводит этот, – с трудом выговорил Гашек и отрывисто кашлянул. – На бойню, как у Старой Ольхи. – Он прочистил горло. – Я давал Отто Тильбе клятву там, над курганами. Передай ему, что я сдержал слово. Скажи, пусть позаботится о моих дочерях.

Алеш закрыл глаза, почувствовав навалившуюся усталость. Сложный случай. Умирающие редко бывают наивны.

«Никому наши дети, кроме нас, не нужны. Или нужны по неправильным причинам».

Свою мысль он так и не озвучил – у Гашека не осталось времени подумать над его словами. Вместо этого Алеш сказал:

– Сделаю, что смогу.

– Спасибо.

– У меня встречная просьба. Я хочу понять, что это за чума. Расскажи, с чего у тебя все началось.

Гашек горько усмехнулся.

– С того, что ко мне заявились три бугая с деловым предложением от Ортрун Фретки. Пытались втюхать серебро и бумаги как будто бы на землю где-то на востоке.

«А ты, разумеется, едва ли умеешь читать. Как мило с их стороны».

– И чего они за это хотели? – спросил Алеш, чувствуя, как наливаются тяжестью виски.

– Чтобы я пришел на сейм и сказал там, что жена владыки – самозванка.

Алешу показалось, что голова у него вот-вот взорвется.

– Ясно, – очень тихо произнес он.

– Я сказал этой троице подтереться своими бумагами. Они не поняли с первого раза, так что на следующий от троих осталось полтора. Один вообще не ушел, второй ушел без уха. Больше не совались. Вряд ли это потому, что у Фреток закончились шпионы. Понимаешь?

«Что я вообще в этой жизни понимаю?»

– Допустим. При чем тут чума?

– Да все из-за этого мертвого бугая, – процедил Гашек. – Я давно не держал в руках оружие, но того урода быстро завалил. Только потом понял, что он, наверное, был не совсем здоров. Я тут в лесу его похоронил, а наша псина дурная взяла и раскопала.

«Кажется, начинаю понимать».

– Как быстро она умерла?

– День пробегала, ночь проскулила, на рассвете кончилась. Потом заболела Лета.

«Так».

– Жар и язвы?

– И кашель аж до рвоты перед самой смертью.

– Хм.

«Значит, скорее тридцать седьмой, чем тридцатый. Только в этот раз с севера, а не с востока. Скажи, прекрасная Ильза Корсах, на кой сдалась тебе моя тетрадь?»

– Хоть дочек уберег, – продолжал Гашек, будто беседовал сам с собой. – Хотел отправить подальше, но не успел. Силой уже не прогонишь, а сами они уезжать отказываются, пока я тут еще копошусь.

Алеш поднялся на ноги.

– Мне пора, – сказал он. – Чума уже в Тарде, а там мой брат.

– Езжай, – ответил Гашек. – Дом только сперва сожги.

Он произнес эти слова спокойно, но Алеш узнал особое движение в его голосе.

«Я говорил таким голосом с курганами своих детей».

Забывшись, он едва не прислонился лбом к дверному косяку. Потом спросил на выдохе:

– Что у тебя при себе?

– Меч, – начал перечислять Гашек. – Ножей кухонных много. Кинжал еще есть хорошей заточки.

– Кинжал сойдет. Ставь по левой стороне на два пальца от грудины, между седьмым и восьмым ребром снизу. И лучше лежа, чтобы давить всем весом.

Гашек закашлялся и, вероятно, задумался.

– А горло перерезать не проще?

– Может, и проще. На твое усмотрение.

«Вкратце о человеческой жизни и лекарском ремесле. Мое дело – дать инструкции, твое – ими воспользоваться или сделать по-своему. Результат все равно один. Разница только в том, как ты к нему придешь».

– Ладно, я понял, – вздохнул Гашек. – Спасибо.

– Как зовут твоих дочерей?

– Ветта и Адела. Позови их, пожалуйста. Только пусть здесь ничего не трогают.

«И кто кому раздает инструкции?»

Он помахал сидящим у костра девочкам и сделал знак подойти поближе. Они, отложив вылизанные плошки, утерли губы и побежали к дому наперегонки.

– Там папа? – на ходу выкрикнула старшая. – Папа!

– Я здесь, мои красавицы, – отозвался Гашек. – Вы сделаете, как я попрошу?

– Сделаем, – ответила за двоих младшая.

– Идите с мастером… ты ведь уже мастер?

– Давно.

– Идите с мастером Алешем. Слушайтесь его. И берегите друг друга. Вы теперь остаетесь вдвоем.

Младшая покачнулась и задышала вдруг быстро-быстро, а старшая в одно мгновение зашлась в рыданиях.

– Не умирай, папа.

– Я очень вас люблю.

«Везучий ты господский ублюдок».

Гашек замолчал. Всхлипывающая девочка закрыла лицо ладонями, а другая, как лунатичка, потянулась к запертой двери. Алеш аккуратно отвел ее руки и мотнул головой.

– Не надо.

Девочка подняла на него полные слез глаза. Алеш уже смотрел в них десять лет назад.

«Это Еник у чумного костра. Мне надо к нему. И как можно скорее».

Дочка Гашека будто прочла его мысли. Она опустила взгляд, по-взрослому тяжело вздохнула, обняла рыдающую сестру и сказала:

– Пойдем, Адела.

Пока они не отошли на достаточное расстояние, Алеш держал руку в кармане куртки. Это помогало ему не смотреть им вслед.

«Кто, если не я?»

Гашек совсем притих, но Алеш знал, что он его услышит.

– Когда я подожгу дом, ты должен быть уже мертв.

– Не переживай. – Голос прозвучал сипло. – Буду. Передай владыке…

– Я помню. Все передам.

– Тогда прощай, мастер Алеш. Вспомни меня и Итку, когда увидишь опять свою хренову башню.

Он поправил на поясе ножны с кинжалом Ремеша Дубского. Там, за запертой дверью, другой кинжал оборвал еще одну жизнь.

«Прощай».

Пока Тавин затаптывал маленький костер, на вымершем хуторе разгорались еще несколько больших. Алеш старался держаться подальше от огня и от девочек, потому что в покрасневших глазах Аделы он видел отражение не только живого пламени, но и жгучего, исступленного гнева.

«Я обещал одно, а сделал другое. Ты еще слишком юна, чтобы понять почему».

Он велел остальным проверить сбрую и приготовиться к долгому галопу. Тавин постучал в землю носком сапога и со вздохом спросил:

– Кто берет в седла попутчиц?

– Я, – хором ответили Дубский и Савуш, потом переглянулись и молча разошлись к своим коням.

Гвардеец после драки еще немного прихрамывал на сломанную однажды ногу.

Затягивая на чалой подпруги, Алеш слышал отголоски горячего спора, ведущегося громким детским шепотом:

– Я не хочу туда! Он убил папу!

– Папу убила зараза. Не хнычь.

Судя по всему, спокойный голос рассудительной Ветты превозмог в итоге ропот Аделы. Девочки, молча приняв помощь взрослых, сели на коней и на вид держались в седлах увереннее Алеша.

«Мой отец не был конюхом. Наверное, мне простительно».

С другой стороны, Енику это никогда не мешало – он любил лошадей и верховую езду. Он вообще любил много странных штук. Может быть, из-за разницы в возрасте их с Алешем интересы пересекались крайне редко. Однако им всегда было о чем поговорить и, самое главное, о чем помолчать.

«Держись, брат. Я скоро буду».

Изо всех сил сжав кобыле бока, Алеш первым перешел в галоп.

Они оставили позади лес и холмы, промчались без остановки мимо досыпающих последние недели полей. Чем яснее Алеш узнавал знакомые места, тем ниже пригибался к черной гриве, стараясь заглушить навязчивые мысли свистом воздуха в ушах. Он бежал от своего страха и с каждым ударом копыт приближался к нему. Алеш закрывал глаза и видел брата, а когда открывал, видел притихшую, запуганную болезнью землю.

Чалая скакала так, словно ее в Тарде тоже кто-то ждал.

«Может, кто-то и ждет. Может, ты понимаешь меня лучше, чем кажется».

Исчез, растворился топот за спиной, смазались вокруг сизые тени. Сердце толкалось в груди, как глупая весенняя муха, и Алеш даже взял поводья в одну руку, чтобы крепко прижать к ребрам другую. Он вздрогнул от окрика:

– Мастер Алеш!

Подняв голову, он увидел на горизонте башню и вспомнил о Гашеке и Итке. А в шепоте весеннего ветра ему послышался шорох зеленого подола.

«Они подарили мне тебя, милая, а я их даже не поблагодарил».

У Алеша все еще жужжало в ушах, когда лошади пошли гораздо медленнее, а вместо топота копыт ритм шага стали задавать рваные выдохи запыхавшихся всадников. Башня нависла над ними отесанной глыбой и молча уставилась, как на незваных гостей. С замковых ворот рассматривала пришельцев мертвым железным взглядом волчья морда, и взгляд этот впервые в жизни напугал Алеша до мурашек.

«Не так привечать должна родина блудных своих сыновей».

Он собрался, приосанился и спрятал страх как можно глубже. Между каменными зубцами блеснул металл, и со стены донесся грозный оклик:

– Кто такие?

– Мастер Алеш из Тарды, лекарь владыки Тильбе, – помпезно объявил Тавин, указав широким жестом на спутников, а потом взглянул мельком на девочек и запнулся. – С… эм-м… сопровождением.

– Открывай уже, Ивко! – выкрикнул Алеш, прикрыв от солнца глаза ладонью. – Бросил грызть морковку и вконец ослеп?

– Все еще могу оттаскать тебя за ухо, – тут же парировал стражник, сделав привычный короткий взмах рукой.

– Ты уже не молод, а у меня есть охрана.

– А я рискну. Шустрее, мать вашу за ногу! – гавкнул на ворота Ивко. – Сейчас как спущусь!

Он всегда так делал – лаял, но не кусал. Почти всегда. Как и любого человека с нервной работой, его можно при желании быстро вывести из себя.

«У меня хорошо получалось».

Теперь Алеш сам стал как старина Ивко.

Когда путники спешились во внутреннем дворе, первой к ним с невнятными причитаниями подбежала смутно знакомая батрачка и тут же увела куда-то обеих девочек. Их встречали хаотично передвигающиеся и сплошь что-то бормочущие люди, и некоторых из них Алеш мог бы назвать по именам.

Но он приложил усилие, чтобы промолчать и удержать рвущийся из груди воздух, потому что Еника среди них не было.

Зато со стороны кухни во двор выбежала Бланка – с крынкой и четырьмя кружками.

Алеш узнал ее сразу. То же вытянутое, с крупными чертами детское лицо, которое он помнил из прошлой жизни, теперь только чуть-чуть увеличилось в размерах и избавилось от веснушек. Из-под взлохмаченных русых волос торчали маленькие уши. Бланка выглядела крайне растерянной.

«Так. Спокойно. Сейчас разберемся».

– Мне нужен управляющий.

– Отец пошел господ проведать в охотничьем домике. Меня оставил за главную. Я Бланка, – дрожащим голосом представилась девушка. – Вы, наверное…

– Да. Что в крынке?

– Вода кипяченая.

Все четверо, не сговариваясь, принялись каждый себе наливать и быстро вылакали ее до дна.

«Я должен спросить. Должен это услышать. Сейчас смочу только горло, чтобы кричать».

Когда они отставили кружки на ближайшую скамейку, Бланка сделала бровки домиком и спросила вполголоса:

– А где Еник?

Гвардейцы синхронно нахмурились. Ремеш Дубский выпучил глаза. Алеша бросило в пот.

– Он не здесь? – наконец произнес кто-то приглушенным голосом.

– Позавчера уехал, – отвечала девушка, все медленнее выговаривая слова. – Владыка прислал за ним своих людей. Еник сказал, это совсем ненадолго и вернется он уже вместе с вами.

«Что за бред ты несешь?»

– Ты видела этих людей? – с трудом выдавил Алеш.

– Со стены только.

– Сколько их было?

– Двое.

– Как выглядели?

– Вроде как обычно. Волосатые, грязные с дороги. Один щетину чесал все время, а второй – ухо.

«Рана рубцуется».

– Да чтоб тебя! – взревел Алеш и одним махом снес скамейку вместе с крынкой и кружками. Потом, когда все утихло, он сделал глубокий вдох и обратился к Савушу: – Это Фретки. Фретки его увезли. Мы успеем догнать их до замка?

– До какого? – невозмутимо уточнил гвардеец.

– У этой дряни только один замок.

«Пока что».

– Уже нет, – сказал Тавин, покачав головой. – Точно не на измотанных лошадях.

Алеш зажмурился, протер глаза и посмотрел на перепуганную Бланку.

– Нам нужно четыре лошади.

– Они все перемерли, – пролепетала девушка. – С них-то чума как раз и началась.

«Еще и чума! Конечно! Чуть не забыл! Сдается мне, Гашек, надо было выломать твою дверь, а потом запереться изнутри».

Впрочем, у Алеша еще оставалась такая возможность, и он подумывал ею воспользоваться. Чумной барак, притулившийся к южной крепостной стене, так и звал, так и манил к себе все прекрасно понимающего лекаря.

– Я расседлаю лошадей, – вздохнул Тавин.

– Скажу, чтоб затопили баню, – подхватил Савуш.

– Надо накормить девочек, – пробормотал Дубский.

«Да пропадите вы все дружно пропадом».

Алеш отобрал у чалой свою сумку, стащил с бельевой веревки полотенце, замотал лицо и толкнул ногой хлипкую деревянную дверь барака, на ходу натягивая перчатки.

Темнота сожрала его, и только немного погодя Алеш понял, что окружен людьми, рядом с которыми прожил большую часть своей жизни. Однако здесь находились и те, кто появился в Тарде уже после его отъезда. Кто-то пришел, чтобы служить господам. Кто-то, как он, внутри замковых стен родился.

Алеш чувствовал жар, видел язвы, чуял запах засохшей рвоты. Он шел от одного лежака к другому и только у двух, еще вспучивающихся по краям от движений, задержался, внимательно вглядевшись в лица больных.

Остальные были уже мертвы.

Алеш все делал не задумываясь – чем-то стучал, гремел, что-то переливал и встряхивал, потом в таком же полубреду вышел из барака, поменял одежду и добрел до корыта с водой, чтобы вымыть шею и руки.

На него упала тень сгорбленного мужичка по имени Хаген, который начал свою карьеру с того, что ухаживал за господскими птицами.

«В тридцатом наш управляющий умер от чумы. Это теперь управляющий. Человек с искривлением позвоночника и тремя детьми».

– Ну что там? – спросил он, ожидая от Алеша пес знает какого ответа.

– Там два человека. Они умрут к утру. Завтра до полудня сожгите барак.

– Весь целиком?

– Нет, можете оставить что-нибудь на память.

Хаген ушел. Может быть, в том бараке лежал кто-то из его детей, брат или сестра светловолосой Бланки. Светловолосая Бланка заняла место управляющего в поле зрения Алеша.

– Вам что-нибудь принести? – донеслось до него эхо высокого голоса.

Алеш сконцентрировался на ее оттопыренном ухе.

– Принеси мне выпить.

Девушка подошла на полшага ближе и переспросила:

– Попить?

– Ты оглохла?! – гаркнул Алеш. – Читай по губам: принеси мне выпить!

– Куда принести? – тихонько уточнила Бланка.

Он махнул на нее рукой и сам отправился в кухню.

Поблизости не было мельника Прокопа с сушеной клюквой, а если бы он и был, то Алеш, скорее всего, полез бы в драку – просто так, из вредности. Незнакомая батрачка поставила на стол брагу. Алеш, проследив за ее движениями, понял, что здесь все осталось по-прежнему, и велел девчонке побыстрее заканчивать свои дела.

Она окинула его очень тяжелым взглядом, но взгляд Алеша оказался тяжелее.

В конце концов тардовская кухня опустела. До этого момента Алеш так и просидел молча, сгорбившись над столом и глядя в наполненную кружку. Мысли одна за другой умирали нерожденными. Алеш посмотрел на свои руки и обхватил ими кружку.

Он сделал маленький глоток, поморщился и выпил остальное залпом.

Потом пошло помедленнее, потому что уже с первой кружки у Алеша закружилась голова. Он залил в себя еще примерно полторы, когда на пороге кухни замелькало чье-то туловище. Это туловище плюхнулось рядом с ним на скамейку и заговорило голосом Ивко.

– Ты прямо как в старые добрые, – усмехнулся стражник, поставив на стол полную миску сухарей. – Нельзя ж в одно рыло.

– Отстань, Ивко, – прохрипел Алеш.

– Да ведь лет-то сколько…

– Вон отсюда, я сказал!

Что-то звякнуло об пол – ложка какая-нибудь, наверное. Стражник исчез, забыв на столе сухари.

Они пахли чесноком и детством. Алеш запивал их брагой и вспоминал, как мама месила на хлеб тесто и всегда отщипывала ему кусочек, если он просил. Он, еще едва доставая макушкой до стола, уже думал: «Когда у меня будут дети, я не буду, как папа, их за это ругать».

Попробовал бы он отругать за что-нибудь Конрада с Лотаром. Да вот хотя бы за то, что они убежали так далеко от замка без Стельги. Будь они живы, Алеш обоих встряхнул бы за воротники. Если бы он прибежал к реке вовремя. Если бы он успел их спасти.

Нельзя вернуться в прошлое, сказал Гашек и тоже умер. Хренова башня, сказал. В самом деле, хренова. Неизвестный зодчий чего-то, видать, стеснялся.

Давным-давно Алеш ходил пешком вверх-вниз по лестнице внутри этой башни, чтобы с утра побыстрее очухаться. Когда Итка с Гашеком прискакали в Тарду и стойко высидели у запертых на карантин ворот почти две недели, лишь бы поговорить с мастером Матеем, в голову как-то случайно пришла мысль, что они там у себя, в Кирте, наверняка никогда не видели подъемника.

Алеш отвел их на смотровую площадку, показал ведущий в старую столицу восточный тракт и наблюдал, как оба с трудом восстанавливают дыхание. Потом Ивко, тоже хохоча, прокатил их вниз. Он хохотал от души, потому что за год или два до того Алеш похожий трюк, только позаковыристее, провернул с его младшей сестрой. Она пожаловалась Ивко, а он без особенного труда начистил Алешу рожу, приговаривая, что сделает из него чучело и это чучело заставит жениться.

К счастью, тут же выяснилось, что девочка очень хочет замуж за военного, чтобы он стал столичным гвардейцем и увез ее в красивую сытую жизнь, и Хаггеда как раз подкинула ей одного такого будущего гвардейца. Конфликт с Ивко исчерпал сам себя, а вот его сестрицу с мужем Алеш среди людей владыки так и не встретил.

Да пес с ними со всеми. Драный чумной пес.

Алеш взял кувшин, кружку, остатки сухарей и пошел к пристройке, в которой жил, пока мастер Матей не разрешал им с Еником вернуться в мамину комнату. В итоге они так и остались там до самой зимы. И там же беседовали с Гашеком и госпожой Иткой. Алеш пытался вспомнить ее лицо и не мог. Она была совсем не такая, как Арника.

У самого домика Алеш осознал, что не удержит всю посуду в одной руке, поэтому открыл дверь без стука и уже за порогом понял, что она не заперта.

Опять повезло: пристройка оказалась пустой. Очевидно, те, кто поселился здесь после них, навсегда переехали в чумной барак вместе с утварью и одеждой.

Едва привыкнув к темноте, Алеш уронил миску с сухарями на чистый стол, а себя – на скамью у стены. Немного браги выплеснулось из кувшина и оставило лужицу на полу. Он растер ее подошвой, поглядел немного на мокрую кляксу, налил себе еще полкружки и загрыз сухарь.

Брага кончилась в самый неудачный момент. С этим Алешу никогда не везло. Надо было вставать и куда-то идти за добавкой, но именно теперь-то хотелось только сидеть, уставившись в одну точку, и ни о чем не думать. Когда он признал наконец, что скорее умрет, чем поднимется с места, на пороге неожиданно появилась Бланка.

Она повесила на крючок фонарь, осторожно прикрыла дверь, села на другой край скамьи и, хлопнув себя по коленям, вздохнула. Потом повернулась к Алешу лицом и сказала:

– Девочек я уложила спать. Лошади отдыхают в стойле. Ваши товарищи объелись и попадали с ног. Один вы бьете посуду и громко кричите на людей.

«Действительно, все познается в сравнении».

– Прости меня, Бланка, – искренне попросил Алеш. – Мне очень тяжело.

Она потупила взгляд.

– Я знаю. Еник обо всем рассказал.

Алеш икнул и как будто рухнул спиной в иссушенный колючий куст.

«Мне кажется, или я только что протрезвел?»

– Он зря это сделал.

– Наверное, – скромно согласилась Бланка, теребя от волнения оборку платья. – Но вам нужно знать, что вы не один. Я ваша невестка.

«Показалось».

– Что?

– Как чума пришла, Еник попросил отца закрыть ворота и тут же нас с ним поженить. Он сказал, вы поймете.

Алеш уронил голову на руки и фыркнул.

– Такой умный парень и такой балбес.

– Это правда. – Бланка щелкнула костяшками пальцев. – Я ужасно за него боюсь. Можно вас обнять?

Взглянув ей в лицо, когда-то знакомое и теперь, строго говоря, родное, Алеш только кивнул – на большее его не хватило. Бланка села поближе и протянула к нему руки. Он уткнулся лбом в ее теплое плечо, глубоко вдохнул и зарыдал, как ребенок.

Бланка ничего не говорила, только покачивалась вперед-назад и жгла ему маленькими ладонями спину.

От боли в спине Алеш потом и проснулся. Только Бланка оказалась уже ни при чем – она сидела напротив, через стол, и при тусклом свете читала письма. Алеш попробовал пошевелиться и закряхтел: боль раскрошилась и рассыпалась вдоль всего тела.

«Потому что нечего дрыхнуть пьяным на узкой скамейке. Позор тебе, мастер-лекарь».

Он собрал в кулак остатки воли и, издавая разные дурацкие звуки, постепенно принял сидячее положение.

– Вам принести что-нибудь? – спросила Бланка, глянув на него поверх листка бумаги.

– Не двигайся, пожалуйста, – взмолился Алеш. – Долго я спал?

– Нет, – ответила она и указала краешком письма на горящую лампу. – Еще даже не рассвело.

– Это от Еника?

– Хотите почитать?

– Воздержусь. – Алеш уперся локтями в стол и почесал затылок, пытаясь поймать за хвост ускользающую мысль. – Ты ведь посылала ему письма в Бронт?

– Очень часто.

Алеш только сейчас заметил, что со стола пропал и кувшин, и кружка, и сухари.

– Так, – произнес он, потирая виски. – И сколько это занимает времени?

«Если не приколдовывать, как мастер Матей».

– Когда нужно побыстрее, могу лететь без продыху, – с готовностью ответила Бланка, немедленно осознала собственные слова и тут же исправилась: – То есть голубь может.

Алеш посмотрел ей в глаза и кивнул.

– Ясно.

Бланка поняла, что притворяться бессмысленно.

– Дня и ночи хватит. Только лучше, чтобы его там кто-нибудь перехватил.

– А раньше кто перехватывал?

– Еник.

Алеш вздохнул и потер переносицу.

«Великолепно. Мой младший брат – мастер эпистолярного жанра, женатый мужчина и колдун».

– Чего еще я о нем не знаю?

– Он очень вас любит, – с нежностью сказала Бланка, аккуратно складывая письма. – Правда. Только немного побаивается.

– Об этом я уже догадался, – буркнул Алеш и стряхнул хлебные крошки со стола. – Теперь пусть Ортрун Фретка меня боится.

«Если с Еником что-то произойдет, я заберу ее с собой в могилу».

– Вы поедете за ним?

– Да. А ты сообщишь об этом владыке Отто.

– Я? Прямо владыке?

– Возьми господскую печать. У отца спроси, где она лежит. И выжди пару дней перед отправкой. Нельзя, чтобы в столицу прилетел чумной голубь.

«Другое дело – в Сааргет».

– А ваши люди?

– Не выпускай их отсюда, пока не станет ясно, что они здоровы.

«А мне придется ехать подальше от тракта. С другой стороны, раньше я был чуме не по зубам. Теперь и подавно».

– А девочки?

– Присмотри за ними, пока я не вернусь. А если не вернусь…

– Вернетесь, – уверенно заявила Бланка. – Вместе с Еником. Я не овдовею в восемнадцать лет.

«Знаешь, я бы тоже этого не хотел».

– И все-таки, – возразил Алеш, – если я не вернусь…

Он предусмотрел, казалось, абсолютно все. Гашек был бы спокоен. Мастер Матей, возможно, был бы горд. Арника осторожно напомнила бы о какой-нибудь упущенной мелочи. Только она умела делать это так, чтобы Алешу не захотелось ответить колкостью.

Но теперь уже будь что будет. Не с кем посоветоваться, некого спросить.

«Мне так сильно не хватает ваших голосов».

Бланка сказала, что все запомнила, и Алеш поверил ей на слово.

Он уже перестал длинно и невпопад моргать, когда дошел до конюшни, где его встретила – уши торчком – чалая. Алеш пришиб ее седлом и, сосредоточенно возясь с ремнями, услышал чужие шаги только в непосредственной близости от себя.

Обернувшись, он ожидал увидеть Бланку, Ивко или горбатого управляющего, но никак не всех троих сразу. Потом они вышли из тени и оказались Тавином в капюшоне, гвардейцем Савушем в обычном его состоянии и Ремешем Дубским с мешком какой-то снеди на плече.

«Я по дороге не заметил ловушку с колокольчиком?»

Алеш поднял руки и сказал:

– Нет. Вы трое высидите карантин и вернетесь в столицу. Мой брат – это моя забота. Только мне отвечать перед владыкой, когда он спросит, что я делал на востоке, пока на севере зараза жрала его народ.

«Если меня прежде не вздернут рядом с Еником на сааргетских воротах».

Тавин прочистил горло.

– При всем уважении, мастер, вы неправы. Одному вам там точно делать нечего.

«А три дополнительных лба, безусловно, в корне изменят ситуацию и сведут на нет численный перевес врага».

Они решительно настроились по крайней мере попытаться.

Алеш вздохнул.

– Зачем это вам?

– Я это сделаю по той же причине, по которой вызвался сопровождать вас сюда, – вдруг разразился целой тирадой Савуш. – Вы спасли жизнь моему другу.

– И Марике помогли, – сказал Дубский.

– И мне, – поддакнул Тавин и, встретив удивленный взгляд Алеша, пояснил: – Я как-то поздно вечером приковылял к вам на вывихнутой ноге. Выпрыгнул очень неудачно из окна замужней красавицы. Я просил не сдавать меня капитану, и вы не сдали.

– Я этого даже не помню.

– Все равно спасибо.

Алеш развел руками, и Дубский, воспользовавшись моментом, всучил ему увесистый мешок.

– Я лучше сам оседлаю вашу лошадь. Вот смотрите…

«Дожил. Теперь молодежь поучает меня».

И он слушал Ремеша со всем вниманием, крепко обнимая упакованную снедь.

Бланка ждала их у открытых ворот и совсем не подала виду, что удивлена, когда вместо одного человека выпустила из замка четверых.

– Я провожу вас до оврага, – сказала она перед тем, как Алеш забрался в седло, и ласково погладила черную кобылью гриву.

Он кивнул.

– Еник сделал хороший выбор. Я им горжусь.

Она улыбнулась.

– Так ему и скажите, когда увидите.

Рассвет расписал уже небо теплыми красками, и высокая тардовская башня больше не походила на кусок скалы. Алеш все время оборачивался по пути к нужной тропе, а чалая при этом всякий раз прибавляла шагу.

«Ну ты даешь, Бланка».

– Я правильно понимаю, – уточнил Тавин, поравнявшись с Алешем, – что сейчас мы просто едем на восток?

– Пока да. А там посмотрим.

«Держись, Еник. Что бы ни было – только держись».

Он коснулся горячей лошадиной шеи, и чалая, быстро разогнавшись, полетела вперед, как будто едва касаясь земли. Она нисколько не сбавила шаг перед оврагом. Алеш слышал журчание бегущего по дну ручья и взволнованный голос Дубского:

– Мастер…

– Да не ссы, Ремеш! – бодро воскликнул Тавин. – Давай с нами! Гоп!

Все четверо перепрыгнули овраг друг за другом и промчались на полном скаку до самого тракта. Весенний ветер дул на восток и нес с собой пепел чумных костров.

«В этот раз, чума, нам с тобой по пути».