Эту историю людям рассказали звезды.

Только небо помнило далекие времена, когда людей на земле еще не было. Трава и деревья, звери и птицы – невиданные, необыкновенные, такие, которых сейчас и представить себе невозможно, – росли и питались, жили и умирали на бескрайних просторах. Правили ими Первенцы-гиганты, дети великой Матушки, чьи длинные чудные имена шептала без остановки бегущая вода, насвистывал тихонько прохладный ветер.

Любила Земля детей своих, осыпала щедро силой и мудростью. Но не приносила она, как птица, прямо в клювы отпрыскам свои дары – каждый получал только то, что брал. Они брали жадно, много, они становились больше, крепче, а некоторые – больше и крепче других. Со временем озлобились Первенцы друг на друга, и прогремел один из них страшным голосом: «Моими будут Матушкины дары – или же вовсе никому не достанутся!»

Это рычал Солнышко – огромный, яростный, ненасытный. Обернулся он огненной птицей и вылакал пламенным языком всю воду, что нашел на земле. Без воды не стало на свете жизни, и наступила долгая Великая Засуха. Застонали звезды, возопила Матушка, прокляла своего коварного Первенца, повелев остальным детям навсегда забыть его настоящее имя. Гнев ее ушел глубоко и опутал корнями изможденное тело.

День за днем, год за годом летал Солнышко по небу, устали крылья его, и решил он спуститься ненадолго на землю. Тогда отважная дочь ее Гарнаталзбета, прекрасная, как белый лунный свет, обратилась высокой остроглавой горой, а Солнышко, приземляясь, вспорол об ее вершину свой набитый живот. Окатили склоны похищенные воды и горячие внутренности, полились вниз – и напитали, удобрили иссохшую почву. Рухнул к подножию поверженный гигант, выросли из костей его новые леса, появились из желчи птицы и звери, а от плоти и крови его родились первые люди – колдуны и колдуньи.

Взглянула Матушка на свое заблудшее дитя, прижала в последний раз к груди и сказала: «Из чрева моего вышел ты, сердцем я любила тебя и ненавидела, а разум мой велит простить тебе твою ошибку». Высекла она искру своего гнева и обратила Первенца в чистый огонь, чтобы вечно летал он по небу и согревал мир теплом.

– Маззаны всегда знали, что Корней будет три, – сказал Мескер, погладив блестящую шею рыжей кобылы. – Мы умеем читать звезды и обожаем карты – не важно, гадальные или путевые. В чреве Матушки пустила корни плакучая ива, сердце бьется в скале Соснового Утеса, а разум, соответственно, надо искать еще западнее. У берстонцев есть поверье, что Старая Ольха – колдовское дерево, которое всегда стояло на своем месте и будет стоять, пока мир не рухнет. Они не знают, откуда это поверье взялось. А я знаю. Мои предки его туда привезли.

Нерис вздохнула. Она быстро привыкла к своеобразной манере речи спутника, но он говорил так много, что уши уставали ее воспринимать. Мескер словно провел десяток лет в глухом лесу, куда не то что люди не хаживали – даже звери пугались звука гнусавого голоса и разбегались, не желая составить ему компанию. Нерис погружалась в собственные мысли и пропускала целые пассажи, но потом Мескер тыкал во что-нибудь пальцем, или задавал отвлеченный вопрос, или стягивал с носа шарф и чесал бороду.

Он делал это не так уж часто, но Нерис всякий раз вздрагивала даже при мимолетном взгляде на его лицо. Мескер все замечал и делал вид, будто ему плевать, хотя вскоре вместо одного слоя повязки стал наматывать по два-три. Он вообще весь напоминал капусту: под плащ из грубой темной шерсти надевал по меньшей мере еще один, посветлее.

В тени деревьев воздух стоял прохладный, но Нерис все равно хотелось пуститься в галоп и почувствовать играющий в волосах ветерок. И побыстрее добраться до этой ольхи.

Когда они выехали на прогалину и Нерис подбодрила заскучавшего Имбиря, Мескер вдруг тоже оживился, заерзал в седле, снимая с себя верхний плащ, а потом протянул его ей.

– Прикройся, – сказал он, как будто Нерис сидела на коне голая, хотя на ней было несколько слоев ткани, металла и кожи.

Она сообщила об этом Мескеру, и он усмехнулся:

– В том-то и дело. Мы больше не в Хаггеде.

– Ты поэтому стал так запросто со мной разговаривать?

– Ты ведь моя прелестная глупенькая сестрица, которую я провожаю к жениху. Как еще мне с тобой разговаривать?

Она подвела Имбиря поближе к кобыле Мескера и перебросила темный плащ через луку его седла.

– Оставь себе. Я надену свой.

– С соболиным подбоем? Желаю удачи.

Нерис попыталась повторить особенный взгляд матери, которым та осаживала зарвавшихся мужчин, но Мескер встретил его улыбкой, ехидно сузившей синие глаза.

Путь обещал быть нелегким.

Разглядывая в свете костра подробную маззанскую карту, Нерис все тверже в этом убеждалась. Мать просила дать знать, как только они пересекут границу, но рыбацкая хижина, в которой должен был сидеть связной, оказалась пуста. Этого, пожалуй, следовало ожидать. Достучаться до соседних узлов тоже не вышло: кто-то методично вырвал сразу несколько звеньев длинной цепи – если не уничтожил ее целиком.

Нерис руку дала бы на отсечение, что здесь поработали Иголки. Возможно, мать права насчет Реевиса – хотя откуда коварству взяться в таком тщедушном теле? Да и Шиира отличалась обостренной подозрительностью, свойственной тем, кто сам привык искать легкие пути. Чтобы сестра влюбилась в предателя и почти что вышла за него замуж? Скорее Мескер перестанет храпеть во все носовые завертки.

Безмолвное небо глядело свысока на спящую землю, а Нерис не спала. Она очень сожалела теперь, что не умеет читать звезды. Танаис когда-то учила ее основам этого искусства, но со временем все за ненадобностью забылось. Вот бы сейчас увидеть там, в вышине, добрый знак. Убедиться, что с Басти все хорошо.

В волчий час Нерис растолкала Мескера и легла подремать под теплый бок Имбиря, но сон убегал от нее, как вчерашняя клятая лягушка. Они поймали двух квакуш на берегу реки, недалеко от рыбацкой хижины, и решили попытаться преодолеть водный путь до следующих узлов – если хоть один из них все-таки сохранился. Нерис отправилась по течению, к Хаггеде, а Мескер – дальше на запад.

Уже на закате они переглянулись и одновременно сообщили друг другу, что лягушек, похоже, сожрали птицы. Ощущения не из приятных. Но еще неприятнее – осознавать, что они с Мескером сами по себе.

Что западнее Хаггеды? Вот теперь и увидишь, царевна Нерис.

Она расчесала волосы и заново заплетала их в косу, пока Мескер подчищал, как мог, следы ночной стоянки – на всякий случай. Сколько еще впереди таких стоянок? Что ждет между ними? Каково это будет – отправиться в обратный путь и знать, что в следующий раз ляжешь спать уже ближе к дому? Нерис завязала ленту тугим узлом и спросила:

– Я должна буду что-нибудь сделать, чтобы помочь тебе достать Корень?

Мескер словно ждал этого вопроса.

– Да. Тебе нужно от меня забеременеть, – сказал он и через мгновение во весь голос расхохотался. – Ты бы видела свое лицо!

– Не шути так.

– Повинуюсь, моя царевна.

– Не смешно, Мескер. Я ради этого оставила свою дочь. У тебя-то, наверное, нет детей?

Он размашисто пнул черную головешку и резко стянул шарф с носа.

– А ты как думаешь?

Нерис отвернулась как будто бы поправить на Имбире седло.

Почти целый день они ехали молча. С плоской вершины лысого холма Нерис заметила первое крупное поселение – пруд, мельницу, длинные ряды аккуратных домов. Имбирю сразу захотелось туда, к людям, в теплое стойло, и это вполне можно понять.

– Завтра к полудню увидим одну маленькую деревеньку, – вдруг громко произнес Мескер. – Заедем туда, навещу знакомого, разведаю обстановку.

– Угу.

– Тебе же вроде было интересно, откуда у меня здесь знакомые.

Нерис пожала плечами.

– Рассказывай. Я не могу тебя остановить.

Начал он, как обычно, издалека.

Маззаны – страшно суеверное племя. Когда в начале нынешней эпохи зажглось на небе созвездие Белого Куцехвостого Кота, каждая семья в их деревне умудрилась в кратчайшие сроки раздобыть себе по такому зверьку, чтобы приманить удачу. Отрубленные хвосты сворачивали улиткой и закапывали у порога, а потом раз в год проверяли, на месте ли останки. Считалось, что Белый Кот однажды спустится тайком на землю, отыщет хвост свой и превратит его в дюжину ярких звезд, которые загорятся все одновременно в ночь после весеннего равноденствия. Тогда начнется новая эпоха. Семья, у порога которой это произойдет, будет окружена вниманием и почетом.

Уже почти десяток лет сновали туда-сюда по маззанской деревне расплодившиеся белые коты, когда в доме у озера родился Мескер.

Уже почти десяток лет длилась война с Берстонью. Уже сотни и тысячи сгинули на полях сражений, но маззаны каждого поминали по имени. В их традиции гибель на поле боя – единственная альтернатива победе.

Но иногда традиции нарушаются. У таких нарушений всегда есть последствия.

Мескер родился вскоре после того, как его мать получила ужасное известие: великий воин Саттар, ее любимый брат, не пал в проигранном бою, как велел ему священный долг, но попал в плен к берстонцам – поговаривали даже, будто сам им сдался, лишь бы шкуру свою спасти. Имя и род его покрылись вечным позором, забытые и стертые из истории племени. Мескер стал живым воплощением этого позора: младенец, с рождения отмеченный уродством – уже дурной знак, а в такой-то семье иных и не жди.

И двенадцать лет маззаны обходили дом у озера стороной.

– А потом? – в нетерпении спросила Нерис, не заметив, как погрузилась в рассказ с головой.

– А потом, – сказал Мескер, и глаза его сузились, – приехала Танаис.

«Тьфу», – подумала Нерис.

Мескер ласково потрепал по шее рыжую кобылу.

Эта лошадь стала первым настоящим подарком, который он получил за свою жизнь.

Дочь царицы, сильная и прекрасная, как весна, верхом на ней прибыла однажды в дом маззанских старейшин и поведала им о гибели Саттара.

Спустя долгие годы изгнанничества и скитаний он все-таки пал в бою – и в каком бою! На курганах Ольхи пробудила молодая колдунья гнев великой Матери, призвала к битве бессловесных детей ее, зверей и птиц, и не было другого воина, кроме Саттара, который смог бы последним своим ударом эту колдунью одолеть. О такой гибели в племени сложили бы легенду, будь у ее героя имя, и Танаис сказала: «Я возвращаю Саттару его имя. Таково мое желание. Такова воля царицы».

А воля царицы для всех – закон.

В тот день судьба впервые улыбнулась Мескеру – когда Танаис зашла в дом у озера и улыбнулась ему, мальчишке-сироте. Она успокоила полоумного деда, последнего из его родни, взяла уродливого изгоя за руку и отвела к пещере у подножия Шипа – самой островерхой из хаггедских северных гор.

Спустя три года Мескер вышел оттуда все таким же уродливым, однако изгоем он больше не был.

Старейшины племени, хранители тайного знания, семенили рядом и шумно гордились лучшим своим учеником. Он прошел тогда по родной деревне, и все маззаны склоняли перед ним головы – не только затем, чтобы не видеть его лица, но и в знак глубокого уважения. Они шептались и переглядывались, когда Мескер садился верхом на рыжую кобылу, которая все это время терпеливо ждала его на конюшне.

– И ты поехал в Берстонь? – предположила Нерис.

– Куда глаза глядели, туда и ехал, – ответил он.

– А зачем?

– Так надо. Три года затворничества, три года странствий. Для равновесия. Долго объяснять.

– А если бы тебя убили по дороге?

– Я лучший, но не единственный, – усмехнулся Мескер, многозначительно постучав пальцем по виску.

Нерис прорычала:

– Ты намеренно меня раздражаешь?

– Рад, что ты заметила.

– Тебя все еще могут убить по дороге.

– И что ты станешь делать, когда доберешься до Ольхи?

– Что-нибудь придумаю.

– Я в тебя верю.

– Пошел ты, Мескер.

– Нет, серьезно. Танаис рассказывала, пока мы ехали к перекрестку, как ты подчинила себе вожака волчьей стаи и запрягла его с сородичами в сани сестры, чтобы та выиграла зимнее соревнование. Так что у меня нет сомнений в твоей находчивости. Кстати, которая это была из сестер?

– Хесида, – со вздохом ответила Нерис.

– Темная шатенка с агатами в ушах?

– Точно.

– Вы с ней очень похожи. Это родная твоя сестра?

– Нет. Моя мать – Салиш, а она – дочь Ясинты.

– А отцы у вас разные?

– Проклятье, Мескер! Ну разумеется!

– Да я же просто спросил. У царицы Шакти весьма многочисленный клан. В нем легко запутаться.

– Вот пусть Танаис тебе все и разъяснит.

– Я, между прочим, заметил, что вы с ней не здоровались и не прощались.

– Мы уже несколько лет не общаемся.

– Почему?

Нерис предпочла сменить тему.

– А где твои родители?

– Умерли, когда мне было три или четыре.

Что ж, она сделала не самый удачный выбор. Сердце заныло от тревоги о Басти. Нерис поежилась и сказала:

– Сожалею.

Мескер отмахнулся.

– Не надо. Я все равно их не помню. Может, они были те еще сволочи.

Нерис ненароком подумала, что вынуждена согласиться: среди маззанов, судя по всему, это не такая уж большая редкость.

Котов-то бедных мучить за что?

Скрипучим мяуканьем встретила путников берстонская деревня: весна вовсю уж отплясывала задорный танец, разогревала топотом стылую землю. Нерис и Мескер проехали вдоль околицы к большому обособленному двору, откуда издалека несло чем-то ужасно кислым.

На двух всадников с интересом поглядывала приоткрытым глазом мохнатая собака. Едва они приблизились к калитке, глаз широко распахнулся одновременно с пастью, и двор огласился звонким лаем.

– Свои! – тут же закричал Мескер, лихо спешился, размотал шарф и клацнул на собаку зубами.

Лай немедленно стих, зато со стороны сарая, перед которым поблескивал на солнце чан – очевидный источник кислого запаха, – покатилась волна гулкого ворчания. Крепкая дверь открылась, и из темноты вышел высокий мужчина в кожаных перчатках до самого локтя. Он прикрыл глаза, привыкая к свету и пытаясь разглядеть лица нежданных гостей. Нерис успела спрыгнуть на землю и удостовериться, что в загадочном чане квасятся звериные шкуры.

– Меченый! – наконец радостно воскликнул скорняк. – Ты, что ли? Сто лет тебя не видел!

– Здорово, Сервин, – поприветствовал Мескер на своем гнусавом берстонском и ударил старого знакомого по плечу. – Как жизнь?

– Да потихоньку, – ответил хозяин, сдергивая перчатки с толстых пальцев. – А это кто с тобой?

– Сестра моя, Нильва. Замуж везу выдавать.

Скорняк опять сощурился, присматриваясь к Нерис, и остался увиденным доволен.

– Добро, добро. Ну, хоть зайдите, что ли. Хельга! – выкрикнул он в направлении избы. – Поставь-ка чего-нибудь на стол!

– Кого еще принесло? – ответила изба усталым голосом из окна.

– Меченого помнишь?

– А должна?

Хозяин задумался.

– Может, и не должна. Мы когда виделись-то в последний раз, а? – спросил он Мескера, хлестнув его по руке перчаткой.

– Давно. Ты еще только думал сюда перебираться.

– А, вспомнил. Какие славные у вас кони. – Скорняк неопределенно ткнул пальцем в пространство у себя за спиной. – Спрячьте пока вон туда, к корыту, а Хельга потом плеснет воды.

– Только чтобы воды, а не твоего рассола.

– Ну, то ж Хельга, а не мы с тобой. Она до потери нюха не нажирается. Надо бы, кстати, повторить. Как считаешь?

Мескер заулыбался, не стесняясь уродства, и ввернул в свой ответ какое-то, вероятно, очень уместное ругательство, потому что Сервин громко загоготал и потащил гостя в дом, на ходу коротко кивнув Нерис. Она приняла бы этот кивок за приглашение, если бы во дворе не косились друг на друга Имбирь, сторожевая собака и Мескерова рыжая кобыла.

– Гм, – произнесла Нерис.

Собака любезно проводила гостей к упомянутому корыту. На всякий случай Нерис воспользовалась заодно ее знанием местности, чтобы сразу раздобыть для лошадей воды.

Мескер, увидев ее на пороге дома, шумно отхлебнул из кружки и обратился к хозяевам:

– Вы, если что, не обращайте внимания. Она у меня со странностями. Почти не говорит. Еле нашел дурака, который бы позарился.

– Да ну? – удивился скорняк. – Немая и красивая – мечта, а не жена.

– Пошел ты, Сервин, – не оборачиваясь, буркнула хозяйка.

Нерис захотелось легонько ткнуть ее локтем в бок, но Хельга вряд ли расценила бы этот жест правильно.

Мужчины второпях опрокинули в себя по миске соленой каши и, не переставая трепаться, ушли во двор, смотреть какие-то «обновки», которыми успел за последние годы обзавестись восторженный скорняк. В доме у него стоял тот же тяжелый кислый запах, что и во дворе, но здесь воздух еще и сдавливали угрюмые стены, потому дышать оказалось совсем трудно. «Только по первости», – подумала Нерис, наблюдая за хлопочущей хозяйкой. Та накормила ее и предложила вкусного киселя, все молча, безо всякого выражения на сером лице, будто странные мужнины гости для нее – такая же обыденность, как готовка и мытье посуды. Нерис пару раз порывалась задать вопрос, но потом вспоминала, как Мескер почти неделю мучил ее берстонскими словечками и в конце концов все равно посоветовал помалкивать. Он страшно надоел ей вместе со своими советами, однако Нерис его послушала.

Они заночевали на полатях в скорняцкой избе, и к утру Нерис уже перестала чувствовать запахи.

Имбирь встретил ее возмущенным фырканьем, рыжая кобыла безразлично дожевывала сено, дворовая собака поскуливала и дергала лапами во сне. Нерис не всерьез подумала, что хорошо бы позвать ее с собой, и тут услышала за спиной голос Хельги.

– Возьми в дорогу, – сказала хозяйка и протянула маленький сверток.

В нем оказались кусочки сушеных яблок.

Нерис сглотнула подступивший вдруг к горлу ком и как можно тише ответила:

– Спасибо.

Хельга единственный раз улыбнулась и ушла в дом.

Она напомнила сразу и о Ветсезе, и о матери, и о Хесиде, и о маленькой Басти, которая очень любила сладкие печеные яблоки.

Под седлом Имбирь перестал ворчать и опустил голову, показывая таким образом усердие. Нерис угостила его яблоком, сама откусила кусочек и спросила:

– Какие новости?

– С чего бы начать? – Мескер задумчиво почесал бороду. – Ну, во-первых, свадьбы точно не будет.

– Какой свадьбы?

– Твоей и маленькой царевны. Ваши женихи мертвы.

Нерис оторопела. Даже Имбирь споткнулся, как будто понял его слова.

– Как это?

– А вот так. Утонули, говорят, то ли в озере, то ли в реке. Не суть.

Кусок в горло больше не лез. «Они ведь совсем чуть-чуть постарше Басти, – думала Нерис, чувствуя, как в плечах зреет мелкая дрожь. – Были». Ей стало вдруг холодно и так страшно, как будто в затылок дышал невидимый противник.

Все это очень плохо и неспроста. Слишком несвоевременно, чтобы быть случайностью.

– Они здесь знают о смуглых? Видели каких-нибудь странных чужаков?

– Нет, пока что мы с тобой тут самые странные чужаки.

– А что с Ясинтой?

– Я так и не понял. Пропала куда-то. Короче говоря, еще не поздно повернуть назад.

Имбирь встряхнул головой. Нерис запустила пальцы в его белую гриву и ответила:

– Нет. Мы сделаем то, зачем приехали.

Она готовилась к этому всю жизнь.

Ольха позвала ее, показала ей в огне свое сердце. Нерис ждут дома с колдовским амулетом, корнем великого материнского гнева, который должен обрушиться на их врагов. Ей нужно проделать долгий извилистый путь и принять силу из рук маззана Мескера.

А потом предстоят переговоры с владыкой, и Ясинты может не оказаться рядом. Нерис прогнала сомнения: Отто Тильбе обязательно ее поймет. Он потерял сыновей, а она сделает все, чтобы защитить дочь. В конце концов, если что-то пойдет наперекосяк, Нерис всегда сможет обратиться к его жене.

То есть она так думала, пока Мескер не упомянул в разговоре, что Итка Тильбе тоже умерла.

Стало совсем паршиво. Они поехали рысью вдоль хвойного леса и тощей речушки, а разговор больше не клеился: каждый, включая Имбиря, погрузился в собственные заботы. Нерис посмотрела наверх, откуда прозвенел ястребиный крик, и вздохнула.

Вдруг эта птица несет добрую весть? Вдруг это Ясинта? Или – каким-нибудь образом – мама? Или бабушка Шакти?

Или это Фаррас ищет свою дочь.

Страх въелся Нерис прямо в кости, как ржавчина, и со временем проникал все глубже. Почему она так боялась Фарраса? Потому что любой хранитель – опасный противник? Или, может быть, потому что чувствовала себя перед ним виноватой?

Нерис ведь объявили будущей царицей почти сразу после рождения Басти. Она приняла на себя большую ответственность и вместе с ней получила возможности, которыми даже не попыталась воспользоваться. Кто мешал ей пойти к сампатским старейшинам, как когда-то сделала Танаис, и велеть им найти нового хранителя восточному лесу, пока не стало поздно?

«Никто не мешал мне, – подумала Нерис. – Я просто не сделала этого. Почему?»

Мескер в своей обычной бесцеремонной манере вклинился в ее размышления.

– Знаешь, я бы сейчас не отказался от куска свежего мяса, – протянул он, почесав живот.

Нерис в ответ только хмыкнула.

Мескер недовольно заворчал и ткнул ее в пятку носком сапога.

– Ну, хватит уже хмуриться. Умеешь ухать совой?

– Я могу попросить любую сову об услуге.

– Так неинтересно. Давай сама. Ух-ху!

У него в самом деле вышло очень похоже. Будь здесь Басти, стоило бы попросить Мескера ее научить. Нерис сложила руки ромбиком, прижала к лицу и выкрикнула:

– Ух-ху-у!

– Недурно, но попробуй порезче. Вот так: ух-у!

На второй раз и у нее получилось похоже.

Они орали птичьими голосами, как два полоумных, пока обоим не надоело – а еще стало заметно, что лес впереди начинает редеть.

– Если охотиться, то давай здесь, – предложил Мескер. – Можно так: оставим лошадей на опушке, пойдем с луками в чащу, и кто первый подстрелит зайца – ухнет совой.

– Ладно.

– И без колдовства.

– Это еще почему?

– А ты попробуй. Вдруг тебе понравится. У местных это навроде азартной игры.

Нерис рассудила, что можно, в общем, и попытать удачи в такой игре. А если она в конце концов устанет и чуть-чуть схитрит, Мескер никогда об этом не узнает.

Перебросив через плечо лук и полный колчан стрел, Нерис отстегнула ножны с мечом от седла и подвела Имбиря к одинокой осине. Конь беспокойно ударил копытом влажную землю и всхрапнул. Нерис погладила его по шее, а он боднул ее горячим лбом.

– Ну что ты, друг, – ласково сказала она. – Я ведь совсем ненадолго.

– Чего? – откликнулся Мескер.

– Это я не тебе.

– Ну ладно. Я пошел. Услышишь сову – возвращайся сюда же, на опушку.

– Я подстрелю зайца первой.

– Буду за тебя горд.

Они обменялись взглядами и разошлись в противоположные стороны.

Птичьими глазами Нерис нашла бы следы гораздо быстрее, но она справилась и без посторонней помощи. Берстонская азартная игра оказалась довольно простой – непуганый молодой русак так и приманивал к себе охотника. Нерис сделала всего один выстрел и, отряхиваясь от колючек, в которые как-то умудрилась попасть в пылу преследования, продралась через кусты на крошечную полянку.

Дурацкий русак приманил к себе больше одного охотника. Первой стала Нерис, а остальные, перекрикивая друг друга, стройным рядком прочесывали лес, двигаясь прямо навстречу.

И, разумеется, они не могли ее не заметить.

Их оказалось много: семь пеших, один конный и свора собак. Дерьмово. Один из охотников крикнул, чтобы она бросила оружие, и Нерис подчинилась. Ей никогда не нравилось стрелять из лука. А еще он не способен выпустить в разные стороны сразу дюжину стрел.

Меч притаился на поясе под плащом. Мелкая тушка валялась на земле между Нерис и неизбежностью и потихонечку коченела.

– Как неудобно вышло, – с улыбкой заговорил бородатый главарь, сидевший верхом на породистом белом коне, – что твоя стрела пронзила моего зайца.

– Его мы заберем, – подхватил широкоплечий детина, у ног которого суетились серые волкодавы. – И это тоже.

Он оставил собак товарищу, хилому юнцу без двух передних зубов, и бесстрашно приблизился к Нерис, чтобы поднять с земли ее лук и колчан. Она старалась не делать пока лишних движений и все свое внимание сосредоточила на скрипах и шорохах, тут и там перешептывающихся среди деревьев.

– Как ты, верно, догадываешься, – продолжал всадник, – я что-то не припомню, чтобы давал тебе разрешение охотиться в этом лесу.

Нерис едва удержалась от ответного замечания. «А ты этому лесу не хранитель, – подумала она, – чтобы меня волновало твое мнение». Наконец Нерис нашла что искала и отошла на полшага назад, опустив глаза, будто испугалась угроз главаря.

– Я должен сейчас изъять твою добычу и по закону тебя оштрафовать, – сказал он и слегка поерзал в седле, – однако мы с тобой, милая девушка, можем решить этот вопрос полюбовно.

Кто-то из охотников похабно усмехнулся. В глубине лесной чащи трижды громко ухнула сова.

«У меня есть предложение поинтереснее», – подумала Нерис.

Она щелкнула застежкой плаща, и ватага одобрительно засвистела. Особенно шумно радовался бугай, который стоял ближе остальных. Ему-то в щербатую рожу плащ и прилетел.

Задорный свист истончал и превратился в стальной. Меч вспарывал одежды охотников, как ягодные кожурки, только вместо сока из них текла кровь. Нерис берегла время и силы – удар по ногам, чтобы потерял равновесие, и короткий добивающий сверху. Три человека умерло, пока остальные сообразили потеснить ее и окружить, но она это предвидела.

Главарский конь, напуганный грозным рычанием волкодава, заметался из стороны в сторону. Пес прижал уши к голове и прыгнул; острые клыки разорвали подпруги. Всадник рухнул наземь вместе с седлом. Один из охотников бросился на помощь хозяину и разбил кольцо окружения. Нерис вынырнула оттуда, подрезала колено заботливому слуге, а волкодав, раззадоренный запахом крови, напал на пытающегося встать главаря. Остальные псы надсадно скулили и жались к деревьям, чувствуя единую ярость сородича и колдуньи.

Ей это понравилось. Она наслаждалась убийством клятого берстонца. Беззубый юнец из его ватаги уже прытко несся прочь, сверкая пятками, и Нерис победно усмехнулась. Волкодав жадно грыз хозяйское горло и не почуял опасность у нее за спиной.

Правое запястье пронзила такая боль, будто Назурова росомаха снова догнала Нерис и решила на этот раз откусить ей руку. Чьи-то пальцы вцепились в длинную косу и лихо намотали ее на кулак. Нерис догадалась, что там, за спиной, двое, но не могла понять, откуда они взялись. Она ведь всех видела, все контролировала. Как же тогда это вышло? Как?

Меч у нее отобрали. Нерис закричала, попыталась пихнуть охотника локтем, но руки отказывались слушаться – кто-то крепко ее держал.

– Коль уж хочешь драться на равных с мужиками, – пробулькал над ухом вонючий рот, – выглядеть тоже надо как мужик.

Под истошный визг раненого слуги охотник отсек Нерис косу у самого затылка.

Волкодава зарезали, как бешеного. Его боль и обида затерялись в звенящей тишине. Ее иногда разрывали шаги трех, четырех, потом пяти пар тяжелой обуви. Охотников оказалось много – больше, чем семь пеших и один конный, – и они сбежались сюда на крики. Вот это стоило бы предвидеть, Нерис. Ты совершила большую ошибку, и она будет стоить дорого.

Тот, что отрезал ей волосы, никуда не шагал – уперся коленом в поясницу и бубнил над ухом, переговариваясь с товарищем. Голова раскалывалась, и Нерис тщетно силилась вспомнить, когда получила удар: даже от малейшего напряжения жутко жгло глаза изнутри. Попытка шевельнуться отозвалась болезненным прострелом в спине, отяжелела сведенная судорогой правая рука.

Потом в монотонный бубнеж охотника вклинился гулкий короткий вскрик:

– Ух-у!

Груз со спины свалился, и Нерис мигом, наплевав на боль, приподнялась на левом локте. Чуть впереди лежал труп главаря ватаги. У него было с собой оружие. Нерис поползла туда.

Она слышала позади отчаянный лай и вопли. Они то приближались к ней, то снова отдалялись, но имело значение лишь расстояние до цели. Нерис дотянулась до ножен на поясе мертвеца. Они оказались пусты. Тогда она толкнула труп волкодава и нащупала под ним липкую рукоять ножа. Этот нож не нанес никому раны, он просто испачкался в крови. Как глупо. Но даже глупый нож лучше, чем никакого.

Нерис развернулась, поджала ноги, прислонилась спиной к шершавому стволу и ткнула острием пустоту впереди. Рука пылала. К горлу подступила желчь. Прыгающие рваные тени среди мрачных деревьев едва обрели очертания и снова расплылись пятнами.

Нерис быстро-быстро заморгала. Хватит уже. Пора прийти в себя. Надо встать и выбраться отсюда живой, чтобы вернуться к Басти.

Опираясь на ствол, Нерис медленно поднялась, с осторожностью разгибая дрожащие ноги, и разглядела напротив себя человека в похожей позе. Только мертвого. Шею его примотали к дереву конской треногой. Нерис узнала эту треногу и посмотрела туда, откуда послышался яростный крик. Этот крик Нерис тоже узнала: очень уж своеобразный у Мескера голос.

Подошва его измазалась в собачьей крови, когда под сильным ударом сапога испустил дух последний из волкодавов. Последний из охотников, лелея, как младенца, сломанную руку, отпрыгивал прочь от багровой лужи, в которой вперемешку валялись порубленные звери и люди. Мескер размашисто перешагнул их, стянул с носа плотно намотанный шарф и сплюнул густую слюну прямо в кровь.

Охотник вытаращил глаза и пробормотал:

– Твое лицо…

Мескер оскалился.

– Нравится – забирай!

Он сильно ударил охотника лбом, потом ухватил, падающего, за шею и развернул его голову под странным углом.

У Нерис перехватило дыхание. Она покачнулась, рухнула на колени, согнулась. Ее дважды вырвало. Пытаясь распрямиться, Нерис забылась и перенесла вес тела на правую руку. В кисти что-то щелкнуло, отдало звоном в уши, а затем стало ясно: звон этот – ее собственный вопль.

Боль подергала на прощание за кончики пальцев и наконец исчезла. Нерис вытерла рот и встала на ноги. Все еще тошнило и слегка пошатывало, но она изо всех сил цеплялась за равновесие. Мескер подошел ближе, вытерев краем шарфа ее окровавленный меч.

– Очень хороший клинок, – сказал он и вопросительно кивнул. – Ты ранена?

Нерис вернула меч в ножны и трясущейся рукой вытащила с затылка вырванный клок коротких черных волос.

– Нет.

Мескер оказался вдруг совсем рядом и осторожно коснулся ее плеча.

– Нерис… – тихо произнес он на выдохе странным даже для себя голосом.

Она инстинктивно шагнула в сторону.

Мескер отбросил край шарфа на спину и прогнусавил:

– Поехали отсюда скорее.