Ортрун читала медленно. Внимательный взгляд ее зеленых глаз постепенно двигался вниз по строчкам, а у Модвина по шее стекала капля пота. Солнечный луч поблескивал на сломанной печати, и отдельные слова письма к владыке сами собой всплывали в голове. Модвин не знал наверняка, на каких именно Ортрун приподнимала в изумлении тонкую бровь, но догадывался. Когда сестра опустила руку, взглянула на него и задумчиво поджала губы, он понял, что она дочитала.

«Как это будет? – подумал Модвин. – Она зарежет меня? Задушит? Выбросит из окна?»

Он сидел, вжавшись в изголовье кровати, в одном исподнем, и до неприличия жутко потел. Труп будет некрасивый. Склизкий такой. Как червяк.

Ортрун поскребла ногтем часть эмблемы на сургуче и негромко сказала:

– Ты не сам по себе. У тебя есть семья. Не забывай об этом, когда имеешь дело с важными людьми. Тем более с врагами.

Она сложила листок пополам и протянула Модвину. В другой руке Ортрун держала кинжал с окровавленным лезвием. Этот кинжал давным-давно принадлежал отцу, который умер, когда Модвину едва исполнился год.

А вчера он этим кинжалом убил человека.

Модвин взял письмо, сглотнул слюну и спросил:

– Ты все знаешь?

– Естественно.

Он рассудил, что в таком случае терять уже нечего.

– Что это был за курган?

Ортрун подбросила клинок в воздухе и поймала за рукоять.

– Помнишь, – начала она, задумчиво глядя в окно, – когда ты был маленький, у нас служил молодой, но седой начальник стражи. Он еще учил нас с Освальдом обращаться с оружием. Это был Марко Ройда. Герой войны. Его прозвали Крушителем Черепов.

– Я знаю. Освальд мне рассказал.

– Вот предатель. – Она вздохнула. – Ублюдок сказал, что убил и закопал Марко на той поляне. Я нашла курган и не подозревала обмана. Марко был… очень важным для меня человеком. Я хотела чтить его память. Теперь не знаю, что думать и где его искать.

Модвин резко почувствовал себя кругом виноватым и сделал неловкую попытку утешить сестру:

– Ютта говорит, все возможно, если очень этого захотеть.

– Ютта тоже с нами благодаря Марко, – произнесла Ортрун, печально улыбнувшись. – Когда папа умер, у мамы от горя пропало молоко, и она не могла больше тебя кормить. Тогда Марко сам, без приказа, поехал в деревню и привез оттуда молодую вдову с младенцем.

– А где этот младенец?

– Умер. Кажется, от желтухи.

Они некоторое время молчали, и только необыкновенно громкое шарканье поднимающегося по лестнице стражника разбавляло тяжелую тишину.

– Мне жаль, что так получилось, – сказал Модвин, потупив взгляд. – Правда. Я про курган.

– Главное, ты остался цел, – ответила сестра уже без тени улыбки и протянула ему кинжал. – Но больше так не делай.

Когда она ушла, в одной руке Модвин держал самый, как ему казалось, правильный из своих поступков, а в другой – самую большую свою ошибку. И то и другое теперь виделось ему требующим внимания, действия – и он начал с того, что намочил водой из кувшина тряпку и вытер лезвие от засохшей крови.

Потом Модвин оделся, сел за стол, добавил к письму несколько строк, заново его запечатал и убрал за пазуху, чтобы передать Дивишу.

Он встретил управляющего как раз вовремя, когда тот вручал маленький сверток – похоже, только что доставленный в замок – одной из служанок Сикфары, полной чернявой батрачке. Она, увидев Модвина, присела в поклоне и пролепетала:

– Госпожа просила вас навестить ее. Я могу проводить.

Модвин растерялся – Сикфара никогда прежде не посылала за ним служанок. Он покосился на Дивиша и протянул:

– Э-э… хорошо… сейчас…

Проклятое письмо, как назло, провалилось в глубину внутреннего кармана и не хотело оттуда вылезать. Управляющий и бровью не повел, дожидаясь, пока Модвин отыщет сложенный листок и вытащит его непослушными пальцами.

– Для кого оно, господин?

– Для владыки Отто. Отправь в Кирту с самым быстрым гонцом.

– Ему ждать ответа?

Этот вопрос застал Модвина врасплох.

– Нет, наверное… Думаю, нет. Не ждать.

Дивиш кивнул и торопливо зашагал прочь, а служанка прижала к груди сверток и посеменила по коридору, обернувшись перед поворотом и удивленно глянув на Модвина.

– Господин?

– А, да. Идем.

Сикфара ждала его не в своей спальне, не в обеденном зале и даже не в библиотеке. Когда Модвин вошел в скудно обставленную комнату с гигантской кроватью и страшно грязным окном, ему показалось, что он вообще ни разу еще здесь не был. Сикфара сидела в большом кресле у подоконника и читала. Она вскинула голову, услышав шаги, улыбнулась и положила раскрытый том на колени обложкой вверх. Служанка поклонилась и протянула ей сверток.

– Прислали книги, которые вы заказывали.

– О, замечательно! – обрадовалась Сикфара и отложила посылку на подоконник. – А есть что-нибудь новое от Ясменника?

– Нет, ничего. Совсем его не слышно.

– Странно. Обычно весной у него творческий порыв.

Служанка вдруг достала из рукава длинный шнурок с нанизанными на него пестрыми бусинами и перьями и бережно вручила Сикфаре.

– А это тетя Вильма для вас сделала. От дурного колдовского глаза.

Сикфара поднесла оберег к свету. Кое-как пробившийся через заляпанное окно луч заиграл на металле и цветном стекле. «Она как будто счастлива, – подумалось Модвину. – И даже… красива». Сикфара надела шнурок на шею и ласково обратилась к служанке:

– Передай ей от меня большое спасибо.

Батрачка почтительно кивнула и выскользнула за порог, неплотно прикрыв дверь. Модвин хотел на всякий случай запереться, но Сикфара отвлекла его просьбой:

– Налей нам лимонада, пожалуйста.

Она указала на кувшин, стоящий на комоде в углу комнаты, и вложила в книгу короткий отрез тесьмы, прежде чем закрыть. Когда Модвин передал ей один из наполненных кубков, спросила с интересом:

– Как тебе эта комната?

Он сел на кровать и снова осмотрелся, пытаясь найти подвох, но тот, похоже, прятался где-то под слоем пыли.

– Не очень уютно.

– Это пока. Я обставлю ее наилучшим образом. Наш сын появится на свет здесь.

Модвину стало совсем неуютно, и он сказал первое, что пришло в голову:

– Ортрун всегда рожала у себя в спальне.

– А я буду рожать как положено, – строго ответила Сикфара, обхватив рукой живот. – За пару недель до срока уединюсь и не буду ни с кем видеться, кроме лекаря и повитух. Моя мать так делала, а еще раньше – бабушка. Они обе родили много здоровых детей.

– Твоя мать приедет?

– Разумеется. Комнату напротив я готовлю для нее.

Модвин залпом допил лимонад и отставил кубок на прикроватный столик. На коленях у Сикфары лежал тот же роман, который она читала Освальду за день до его смерти. Стало вдруг любопытно, о чем там написано. Возможно, слова с этих страниц – последние, которые брат услышал в жизни. Сикфара отложила книгу на подоконник, к свертку, и ее подол медленно, как крадущаяся кошка, пополз вверх, обнажая ноги.

И тут дверь скрипнула будто бы от сквозняка, но дело оказалось в другом – Модвин неожиданно увидел на пороге младшую племянницу.

– Тя! – громким шепотом произнесла Грета. – Спрячь меня!

Она пролетела мимо Модвина смерчем и ловко забралась под кресло. Сикфара расправила пышные светлые юбки, загородив ими Грету, как занавесью, улыбнулась и прижала палец к губам. Никто не видел сейчас ее лица, кроме Модвина, но она все равно изобразила, будто наслаждается вкусом лимонада и не может думать больше ни о чем.

Ритмичный топот двух пар детских ног, раздавшийся в коридоре, становился тем отчетливее, чем ближе Томаш и Тетрам были к приоткрытой двери. Щель оставалась совсем узкая, но Модвин все равно решил, что мальчики заметят ее, ворвутся в комнату и опять переиграют сестру в салки. Его это так раздосадовало, будто не Грета пряталась за пышной юбкой, а он сам.

Однако близнецы промчались мимо. Когда их топот затих, Сикфара заговорщицки шепнула:

– Они убежали. Можно вылезать.

Ее юбки зашуршали по полу.

– Спасибо, тя, – отряхнувшись, сказала Грета, а потом задумчиво пригляделась к Сикфаре и протянула руку, чтобы потрогать перья на шнурке. – Красиво.

– Хочешь себе такой?

– Хочу.

Сикфара сняла оберег и предложила девочке.

– Держи.

Грета пришла в восторг. Убегая, она помогла сквозняку и подняла такой поток воздуха, что дверь за ней захлопнулась.

– Ты совсем не боишься колдунов? – спросил Модвин.

Сикфара усмехнулась, звякнула пустым кубком о подоконник и пересела на кровать.

– Не от них мне нужны обереги, милый, а от твоей возлюбленной сестры.

Она сбросила туфли и положила ноги Модвину на колени. Он безотчетно погладил ее лодыжку, потом икру и бедро, потом оказался с Сикфарой лицом к лицу, потом дышал ей в затылок и опомнился, только когда она взяла свои книги и ушла.

Модвин кое-как привел себя в порядок, сделал большой глоток лимонада прямо из серебряного кувшина и поспешил обратно в башенное «гнездо». Однако в коридоре, проходя мимо запертой спальни сестры, услышал ее твердый голос, вспомнил слова Сикфары про обереги и остановился. К голосу женскому примешался мужской. Ортрун и Збинек говорили на повышенных тонах, но Модвин не мог отсюда различить, о чем.

Зато он отчетливо слышал характерный шорох между камней, и в голову прокралась заманчивая идея. «Она ведь не спрашивала моего согласия, когда вскрывала письмо к владыке», – сам себя приободрил Модвин. Мысль эта немедленно ему опротивела, и крысиная шкура налезла на него, как влитая.

Среди тысячи звуков, со всех сторон одновременно ворвавшихся в уши, Модвин сразу выделил знакомые голоса. Он подобрался ближе, отлично ориентируясь в кромешной тьме, и застыл, опасаясь лишний раз пошевелить хвостом.

– Да как ты не понимаешь! – все больше распалялась Ортрун. – Теперь, когда Освальд умер… Хрен с ней, если родится девочка. А если мальчик? Ему же все достанется, Збинек! Все! Здесь от Шилг будет не продохнуть! Я не могу ждать до зимы. Действовать надо сейчас.

– Я свое слово сказал. Мне этот план не нравится.

– Брось. Ты же сам говорил, что мечтаешь сровнять Гоздаву с землей.

– Ага, и чтобы нас потом за это не повесили.

– Не повесят, если Модвин станет владыкой. У нас будут свои пушки и будет чем из них стрелять. Перго сказал, ни одна крепость перед ними не выстоит. Все получится.

– Тогда стань моей женой.

Скрипнул стул. Ортрун очень тяжело вздохнула.

– Мы вместе много лет. У нас четверо детей. Я и есть твоя жена, Збинек. Угомонись.

– Наши дети – ублюдки.

– Мы это исправим. Сначала наденем на Модвина серебряный обруч.

– На тебе он смотрелся бы лучше, – заметил Гоздава после длинной паузы.

– Ты представляешь хотя бы, как он выглядит?

– Нет. Зато я сейчас смотрю на тебя.

– Так перестань смотреть. Подойди и возьми.

Стул опять скрипнул. Модвин бросил крысу так быстро, будто она собиралась его укусить.

Он понял вдруг, что на месте Збинека чувствовал бы себя неприятно. Много лет вместе, четверо детей, а Ортрун продолжает ему отказывать. Неужто правда боится колдовского проклятия, наложенного хаггедкой на сааргетских госпожей?

Модвин не мог найти иного объяснения. Еще Сикфара время от времени подливала масла в огонь, замечая: «Видишь, мне двадцать три года, и я вдова». Ортрун недавно исполнилось двадцать шесть. «Освальду тоже было двадцать шесть», – вспомнил Модвин, и ему стало холодно.

Несколько ночей он просыпался в поту, потому что брат приходил к нему и мрачно глядел исподлобья, а когда Модвин решался спросить, в чем дело, заливался истерическим хохотом.

Однажды утром Дивиш заметил на лице господина последствия дурного сна и предложил дружескую партию в «осла и батрака». Они сели играть в обеденном зале, расторопная служанка время от времени подливала им пряной медовой воды. В замке стояла необыкновенная тишина, и Модвин, сосредоточенно высчитывая, какие карты должны оказаться у управляющего на руках, спросил:

– А где Ортрун?

– Вчера еще уехала с гетманом на пир в Хореву.

Модвин необъяснимо занервничал и чуть не выложил карту, которую намеревался приберечь.

– А ты отправил письмо?

– Конечно, господин. Сразу же.

– Хорошо. – Ход управляющего «старухой» навел на неожиданную мысль. – Дивиш, а ты знаешь какого-нибудь… кого-то по имени Горушка?

– Нет, таких не знаю. А зачем вам?

– Я… э-э… в лагере слышал от новобранцев одну историю…

– А, так это, наверное, про Горуна из Жильмы. Был такой местный дурачок.

– Расскажи мне про этого Горуна.

– Сын мельника он был вроде. Уехал на войну бесстрашный, а вернулся безумный. В лесу по полгода жил, народ пугал – ну, тех, кто по грибы да ягоды. Сгинул уже давно, все и позабыли.

– А когда он…

Модвин не закончил фразу и, едва завидев на пороге раскрасневшуюся Ютту, понял, что партию им с Дивишем тоже не доиграть.

– Не знаешь, где Баво? – громко спросила она мужа через весь зал.

– А что такое?

– Крынчику плохо.

У Модвина вспотела шея. Он заново перевязал хвост и уже на ходу вытер лицо рукавом. У людей Гоздавы в казармах есть свои лекари, и довольно много. Если позвали Баво, значит, они не справились. А Крынчик хоть и сдал, вероятно, Модвина сестре, все-таки оставался единственным из хорунжих, к которому он по какой-то причине не побоялся обратиться.

Сказать, что в казармах очень удивились появлению господина, – не сказать ничего. Старший Мышецкий вылупил на него глаза на входе и, не переставая жевать, указал пальцем на одну из комнат верхнего этажа, когда Модвин спросил, где ему найти Крынчика. У подножия лестницы на него не глядя нагавкал широкоплечий рядовой, которого потом тут же обступили товарищи и, в свою очередь, принялись гавкать уже на здоровяка. Модвин видел это сверху и испытывал зуд в области живота.

У него зачесались взмокшие ладони, когда он зашел в крохотный уголок, служивший спальней молодому хорунжему. Над ним стоял, скрестив руки, полноватый Лефгер и занимал едва ли не половину комнаты.

– Доброго, господин, – с небольшой задержкой поприветствовал хорунжий. – Хотя вон какая у нас напасть.

Обычно Крынчик ужасно громко храпел, когда спал на спине. Теперь он лежал навзничь с закрытыми глазами и вертел головой из стороны в сторону, попеременно постанывая и вздыхая.

И еще у него под завязками сильно топорщились штаны.

– Он просто видит сон, – пробормотал Модвин, не зная, куда деться от смущения. – Очень… приятный сон.

– Да я рад за него, только это все тянется уже полдня, и до человека не доораться. Вот смотрите. – Лефгер склонился над товарищем и начал грубо трясти его за плечи. – Крынчик! Крынчик, тить твою налево! Хаггедцы!

– Достаточно, спасибо, – вежливо произнес Модвин.

Крынчик заворчал:

– Мф-гвх.

Потом он повернулся на бок и снова томно вздохнул.

Модвин вспомнил вдруг, как в детстве прятал от взрослых вещицы, которые могли стать причиной обидного выговора. Змеиный выползок, сушеная мухоморная шляпка, острый осколок стекла из замкового окна. Он совал все эти предметы под подушку и через какое-то время о них забывал. Только много лет спустя Модвин понял, что Ютта, которая каждый вечер пела ему колыбельные, раскрывала его секреты, когда он засыпал, и потихоньку от них избавлялась. Сюжеты ее колыбельных менялись в зависимости от того, насколько опасной она считала находку. После осколка, например, Ютта спела о том, как один мальчик порезался, заболел и умер. Модвин тогда расплакался и не спал всю ночь. Ютта успокаивала его, не зная, что он на днях своими глазами видел, как долго и мучительно может умирать человек.

Модвин наклонился, пошарил рукой у Крынчика под подушкой и вытащил оттуда маленькую круглую баночку. Под крышкой оказалось совсем немного, с полногтя, мелкого белого порошка, размазанного по краю. Крынчик использовал почти все, что было. И теперь никак не мог очнуться от сна.

Когда наконец разыскали и привели Баво, Модвин сразу протянул ему баночку и сообщил о своих подозрениях на ее счет.

– Любопытно, – протянул лекарь, разглядывая порошок и принюхиваясь, как гончая. – Откуда это взялось?

– Я, кажется, знаю, откуда, – пробормотал Модвин. – Лефгер, можешь найти Радека Стужицу и… и… Есть у нас кто-нибудь из Жильмы?

– Вальтер есть. А на что они вам, господин?

– Мне нужно ненадолго покинуть замок.

– Вы, конечно, попробуйте, – усмехнулся хорунжий, – но госпожа велела страже у ворот никуда вас не выпускать.

– Что это значит? – опешил Модвин.

– Ну, ворота сами по себе не открываются.

Лефгер выглядел совершенно уверенным в своей правоте. Он и был прав, разумеется, ведь ворота действительно не открываются сами по себе. Однако тон, которым хорунжий выразил эту мысль, вызвал крайне неприятные воспоминания. «В прошлый раз, – подумал Модвин, – когда батрак говорил со мной в подобном тоне, у него в шее в конце концов оказался кинжал».

– Мне об этом известно, – сказал он и сделал полшага вперед. – А тебе известно, кто я такой?

– Господин Модвин Фретка, – тем же неприятным тоном ответил Лефгер и криво улыбнулся. – Я вас помню еще в пеленках.

– Что ж, у тебя хорошая память. Запомни, что я теперь хозяин этого замка. Ты стоишь на моей земле, пьешь мою воду и ешь мою еду. Как и стража у ворот. Так что они откроются, если я этого захочу.

Выдержать взгляд Лефгера оказалось нелегко, но Модвин выдержал. Хорунжий медленно кивнул и вышел, позвав через перила лестницы Вальтера Жильму – того самого молодца, который чуть раньше рявкнул на Модвина. Под строгими взглядами братьев Мышецких рядовой принес извинения. Момент неловкости, к счастью, продлился не слишком долго.

Потом к маленькому отряду присоединились Радек из Стужицы, такой же незадачливый убийца, как Модвин, и тот новобранец со сломанным носом, чье имя никак не хотело задерживаться в голове. Модвин просто подозвал его жестом и велел идти с ними.

Ворота все-таки открылись. Дозорный на вершине сааргетской башни зашевелился – наверное, интересовался у тех, кто сидел пониже, по какому поводу переполох. Покидая замок, Модвин держался в седле очень прямо и старался не обращать внимания на прожигающие спину взгляды.

Жильма, большая деревня к востоку от тракта, по которому можно через день-другой выехать на дорогу к старой столице, встретила их напряженной тишиной. Не лаяли собаки, не мычали коровы, не сновали туда-сюда страшно занятые батраки: не происходило ничего такого, чего Модвин ожидал от деревни. Люди в основном сидели по домам, а те, кого все-таки встретили по дороге к мельнице, склоняли головы и торопились скрыться за высокими заборами.

Изба мельника оказалась пуста, хотя все выглядело так, будто хозяева вышли совсем ненадолго: черствый хлеб на столе, разбросанная тут и там одежда, скучающая кошка на холодной печи. Модвин сразу догадался, что у нее тут нет недостатка в пище: мыши копошились в углах целыми стайками.

– Странно, – пробубнил Вальтер. – Очень странно.

Модвин обернулся на Радека и его товарища, которые бродили по дому, не догадываясь, что видели гибель его хозяев. По телу пробежала препоганая дрожь. Несчастная старуха почему-то думала, что навещает курган сына. Ортрун думала, что чтит память учителя и друга. Они обе ошиблись. В итоге эти ошибки стоили двух жизней, одну из которых – судя по всему, брата безумного Горуши – Модвин отнял лично.

– Идем на мельницу, – распорядился он.

Они заглянули заодно в амбар: никого, одни только мешки, набитые или полупустые. Выломать дверь на мельницу оказалось сложнее, чем предыдущие, – справился только Вальтер, самый крупный из трех рядовых. Модвин видел, как соседка таращится на незваных гостей из окна, но испытал при этом только раздражение: «А что я должен делать? Дожидаться, пока объявятся наследники и какие-нибудь односельчане передадут им ключ?»

Хотя Вальтер Жильма по дороге украдкой поведал ему, что мельничья семья всегда вела очень замкнутый образ жизни и мало общалась с соседями или более-менее дальней родней. Так что дожидаться, наверное, в любом случае нечего.

В полутьме замершей, остановившейся мельницы Модвина накрыли с головой самые разные чувства: разочарование, растерянность, совсем немного страха и смутная тревога. Он не имел понятия, сколько муки уходит в среднем на одного человека, например, в месяц, но ему показалось, что хранящимся тут запасом можно довольно долго кормить не только деревню, но и небольшую армию.

Кругом сплошная мука. Больше ничего и никого интересного.

Сопровождающие Модвина рядовые уныло разбрелись кто куда в поисках чего-то неизвестного, а сам он увидел в сложенных друг на друга мешках нечто похожее на крепостную стену. Модвин бесцельно разглядывал эту стену, пока его вдруг не подозвал Радек.

– Гляньте-ка, господин. – Рядовой глубоко сунул руку в стоящий слева от него развязанный мешок и попробовал содержимое на вкус. – Вот мука. – Он отряхнул ладонь об штаны, взял целую горсть из соседнего мешка и понюхал. – А вот не мука. И вон в том, который в углу, тоже. По-моему, как раз то самое, от чего хорунжему поплохело.

Модвин уловил мысль, втянув ноздрями странный горьковатый запах. Однако внешне мешки – да и то, что в них хранилось, – совершенно ничем друг от друга не отличались. Чтобы определить, где мука, а где порошок, придется открыть один за другим их все.

Модвин в очередной раз огляделся вокруг, вздохнул и подумал: «Почему мне не сиделось дома?»

– Вызови сюда еще людей из замка, – сказал он Радеку.

– Сколько?

– Полдюжины. Хотя нет, пусть Лефгер приведет хоругвь. И еще нам, наверное, понадобится телега.

– Если позволите, господин, – встрял кривоносый, указав наверх, где в щелях между досок виднелось еще множество похожих мешков, – я думаю, нам понадобится пара-тройка телег.

Модвин согласился. Радек умчался в Сааргет за помощью, кривоносый где-то раздобыл уголек и принялся помечать интересующие их мешки. Вальтер обнаружился в уединенном закутке, где стояла накрытая овечьей шкурой длинная скамейка, служившая, по всей вероятности, местом для дневного отдыха. Заглянув через широкое плечо рядового в земляное углубление, которое тот нашел под одной из половиц, Модвин пошатнулся от удивления.

Он привык к блеску драгоценностей, серебра и золота, но никак не ожидал увидеть сразу столько в тайнике деревенского мельника.

– Это, верно, Горушкины трофеи, – предположил Вальтер Жильма равнодушным тоном. – Он много всякого привез с войны.

Модвин присел на корточки и пошарил рукой в глубине ящика, вытащив оттуда наугад серебряную монету.

– Тут профиль владыки Тильбе, – зачем-то вслух сообщил он очевидное.

Здоровяк пожал плечами.

– Тогда не Горушкины.

– Это надо тоже забрать с собой, – решил Модвин. – Только заверни ящик в шкуру и сунь в мешок, чтобы было… потише.

«Потише», конечно, не получилось.

Три груженых телеги вкатились во внутренний двор, натужно поскрипывая колесами. Звенела сбруя полутора дюжин коней. Пыхтел только что спешившийся Лефгер. Скрипуче чесал седую щетину Дивиш.

Но в ушах у Модвина шумело не поэтому.

Они явно только что прибыли – усталые, в несколько помятой дорожной одежде. Гетман молча стоял со скрещенными на груди руками, смотрел на него исподлобья и дышал очень громко и тяжело. Ортрун задумчиво прицокивала языком, наблюдая, как Модвин слезает с лошади и на негнущихся ногах подходит ближе. Она этому будто бы даже слегка удивилась.

А куда ему было деваться? Бежать-то некуда.

Во дворе все жутко теснились, толкались, и только вокруг госпожи да гетмана оставалось немного пустого пространства. В этом пространстве неожиданно появился Баво в сопровождении Ютты, и Модвин отчаянно оттолкнулся несуществующим веслом от воображаемого скалистого берега, на который его неизбежно несло течением, чтобы предпринять последнюю попытку спастись.

– Что с Крынчиком? – спросил он с неподдельным беспокойством в голосе.

– В себя пришел, господин. Жить будет, – ответил лекарь и кивнул в сторону груженых телег. – Это оно?

– Угу.

Баво растворился в огромном, холодном и неприветливом мире.

– Будь добра, Ютта, разберись здесь, – обратилась Ортрун к управляющей и поманила за собой Модвина.

Гоздаву, насколько он понял, она не звала, но гетман все равно молчал и дышал над ухом.

Сестра почему-то решила учинить расправу над Модвином в библиотеке. Когда дверь за ними закрылась, Гоздава надвинулся на него тучей и прогремел:

– Это что за фокусы, малой?

– Я буду говорить только с Ортрун, – заявил Модвин, чувствуя, как у него встают дыбом волосы.

Гетман тоже, кажется, начал что-то такое чувствовать – по совершенно, впрочем, другим причинам, – но сестра вдруг очень холодно произнесла:

– Збинек. – Ортрун посмотрела Гоздаве в глаза и едва заметно кивнула. – Дай нам немного времени.

Модвин опять съежился от взгляда гетмана, когда тот пугающе тихо сказал:

– Мы потом с тобой еще побеседуем.

Они с сестрой остались один на один, но она все равно имела над ним преимущество: у нее совсем не дрожали руки.

– Что это за фокусы, Модвин? – начала она, положив раскрытые ладони на большой стол у окна. – Ты плюешь на мои приказы, шляешься по окрестностям, тащишь в замок всякую бурду. Это ты так тоскуешь по Освальду? Решил за ним повторять?

Модвин спрятал руки за спину, сцепил их в замок и заставил себя расправить плечи.

– Если на моей земле кто-то чем-то торгует в таких масштабах, я ведь хочу об этом знать, правильно?

– Я найду кого-нибудь, кто с этим разберется, – отмахнулась Ортрун, усаживаясь в кресло.

– Я сам хочу с этим разобраться. Я же тебе не мешаю делать свои дела. И ты мне не мешай.

– Да как ты не понимаешь! – закричала сестра, но тут же, хотя и не без труда, снова понизила голос: – Все «мои» дела – ради будущего нашей страны и нашей семьи. Ради твоего будущего.

– А тебе не приходило на ум, что я хотел бы в этом будущем участвовать, а не просто плясать под твою дудку с серебряным обручем на голове?

Сестра смерила его внимательным взглядом.

– Ты совсем еще мальчик.

– Ты в моем возрасте сожгла человека заживо.

– Он это заслужил.

– А я ничего не заслуживаю! – вырвалось у Модвина. – Я ничего не сделал, чтобы люди видели во мне господина. А сейчас я могу хотя бы… Я могу попробовать поймать этих контрабандистов.

– А я не могу рисковать твоей безопасностью. Не сейчас.

– Так помоги мне. Прикрой меня. Только не держи взаперти. – Он сглотнул. – Пожалуйста, Ортрун.

Она перевела задумчивый взгляд ему за спину, и он вспомнил, что там на стене висит очень подробная карта Берстони. Молчание затянулось, но Модвин изо всех сил сосредоточился на попытках унять дрожь и почти этого не замечал. Наконец Ортрун взмахнула рукой и сказала:

– Если выиграешь поединок, я дам тебе десять человек и три недели.

– Поединок с кем?

– Со мной.

Модвина передернуло.

– У арсенала?

– Где же еще?

– Сейчас?

– Нет, завтра. Я устала с дороги. Будет нечестно.

– Тогда до завтра? – просипел Модвин.

– Да. А пока передай там, чтобы позвали Збинека, – велела она, – и постарайся сейчас не попасться ему на глаза. Я пришлю кого-нибудь сообщить, когда будет можно.

Модвин не спал всю ночь перед поединком.

Ортрун была не просто хороша в бою. Ему она всегда казалась непобедимой. Модвин все детство стабильно, раз в пару месяцев, получал от сестры на орехи с тех самых пор, как впервые взял в руки тренировочный меч. Лишь изредка, когда она слишком увлекалась цепью успешных атак, он пользовался маленькими брешами в ее обороне и мог небольно уколоть, но без промедления отхватывал щитом по голове.

А за последние несколько лет они сходились в поединке от силы разок-другой: Ортрун была то беременна, то ужасно чем-нибудь занята. Модвин почти забыл, каково это – ей проигрывать.

Увидев сестру на следующее утро, он понял, что она твердо решила ему об этом напомнить.

Доспехи были ей к лицу, но она скрыла его забралом. Поединок проходил, само собой, не на боевом оружии, но защитное снаряжение подобрали самое прочное. Ортрун, примеряясь к нарочно уменьшенному весу, взмахнула тренировочной булавой. Модвин намертво вцепился в щит и кистень.

– Не волнуйся, – пробубнила из-под шлема сестра, – я отделаю тебя любя.

Вокруг ристалища собрались все хорунжие гетмана Гоздавы – почти два десятка человек, у большинства из которых за плечами настоящие сражения. Модвин только родился в год окончания войны.

Ортрун прикрылась щитом, подняла булаву и тут же опустила: начали. Модвин едва успел набрал в грудь воздуха, а сестра уже бросилась в бой.

Она гоняла его, как шкодливого пса, по всей площадке перед арсеналом и не давала ни мгновения продохнуть. Со всех сторон доносились одобрительные возгласы хорунжих. Рука под щитом заныла, и, в очередной раз приняв на него серию ударов, Модвин почувствовал резкую боль, оступился и начал заваливаться на спину. Мощным тычком под ребра его вернули в бой, сопроводив эту любезность словами:

– Не позорься.

Он не без удивления узнал голос Збинека Гоздавы и вспомнил: Ортрун ведь так и не сообщила, что опасность с его стороны уже миновала. Модвин испугался, что в следующий раз рискует наткнуться не на кулак, а на лезвие, поправил наплечник, сделал несколько решительных шагов вперед и размахнулся ударным грузом кистеня.

Ортрун не поняла этого движения. Она скользнула мимо и собиралась подбить Модвину ногу, чтобы побыстрее закончить поединок, а он подскочил, развернулся полубоком и зацепил на излете удара ее шлем. Ортрун потеряла равновесие. Ее булава только коснулась слегка ремешка его поножа. Модвин толкнул сестру щитом в спину и не дал ей подняться с земли.

Все посторонние звуки резко утихли. Ортрун подняла руку, показывая, что сдается, и тогда Модвин помог ей встать.

Ее черные волосы взмокли и спутались под шлемом – она выглядела так, будто только что родила ребенка. Гоздава протянул Ортрун отрез серого льна, забрал у нее щит и провозгласил:

– Ну-ка, а теперь на мечах. Хочешь кости размять, Венжега?

– Не откажусь.

Они взяли оружие, шумно стукнулись щитами, и собравшиеся тут же включились в новое зрелище, выкрикивая имя того, кому желали победы. На Ортрун уже никто не смотрел, кроме Модвина. Она прислонилась к стене арсенала и сказала вполголоса:

– Бери хоругвь Крынчика. Можешь развлекаться. Если ничего не выйдет, я сделаю по-своему и больше мы об этом вспоминать не будем.

– Спасибо, – выдохнул Модвин, чувствуя, как у него сводит мышцы рук.

– Пожалуйста.

Он сейчас очень хотел бы обнять брата, и защипало в носу от горького осознания, что этого никогда не случится.

Тогда Модвин подумал о Сикфаре.

Он торопливо умылся, переоделся в чистое и ворвался без стука в ее просторную спальню, такую большую и цветастую, что Модвин на миг потерялся в узорах тканей штор и роскошного балдахина.

И не сразу услышал приглушенные вздохи. И не сразу понял, что это всхлипы.

– Фара? – позвал он, и парча у изголовья кровати зашевелилась.

– Я здесь, – откликнулась Сикфара, поднимаясь с пола и отряхивая юбку.

В руках у нее оказалась закрытая книга, а лицо опухло от слез.

Модвин растерялся.

– Что случи…

Сикфара вмиг приблизилась к нему вплотную и страстно поцеловала. Потом первой отстранилась, бросила книгу на стол, потянула Модвина за руку и сказала:

– Какой же у этого «Звездочета» трогательный сюжет!