Первые две трети жизни Алеш из Тарды прожил, как ни странно, в Тарде, немолодом замке простенькой конструкции и небогатой истории, и крайне редко выбирался дальше окрестных деревень. И все же за это время ему довелось во всей красе наблюдать последствия войн, моровых поветрий, пьяных драк, беспорядочных любовных связей и наплевательского отношения к режиму питания. Каждая из этих малоприятных вещей имела какое-нибудь лицо, на этом лице был рот, и он часто выражал мнение по поводу сложившейся ситуации.

Алеш знал много способов сообщить, что дело дрянь. Он хотел бы выбрать наиболее подходящий, но времени на это уже не осталось. Кашпар Корсах метался на постели и обливался потом, как загнанный конь.

– Вы сможете его вылечить? – осторожно поинтересовался киртовский управляющий Борек.

«Если я не смогу, значит, никто не сможет».

Уж точно не пестрая компания академиков, которых содержала госпожа Лукия. У каждого из этих троих было какое-то имя, конечно, но Алеш плевать хотел на их имена. Мысленно он прозвал пузатого Грушей, мелкого Сливой, а сопливого Дыней – за то, что тот вечно сморкался в характерного цвета платок. Они выстроились по росту вдоль широкой дубовой кровати и выглядели такими растерянными, что Алешу даже не пришлось выгонять их – Отто сделал это за него.

– Что это такое? – спросил владыка отчаянно шмыгающего носом лекаря, когда тот поставил на прикроватный столик безымянную склянку.

Дыня вдруг затрясся так, словно уже перезрел и шкурка его собиралась дать трещину.

– Это… это средство…

– Верни на место, – отрезал Отто и повернулся к управляющему. – Все, кроме Алеша, вон отсюда.

Борек, выразительно размахивая руками, быстро вымел всю троицу за порог и хотел уже закрыть за собой дверь, но в щель между высоких створок просочилась лучезарная госпожа. Она сама щелкнула засовом и спросила:

– Что случилось?

Отто, поморщившись, повел плечом.

– Я не доверяю вашим людям.

– Почему?

– Вам напомнить, при каких обстоятельствах ослепла моя жена? – вдруг повысил голос владыка. – Кому предназначался тот кубок, ей или мне? Ваша девчонка ничего не напутала?

– Отто! – опешила Лукия. – Ты сам себя слышишь?

– Я вот ничего не слышу! – рявкнул Алеш, отрывая ухо от груди больного. – Либо проваливайте, либо угомонитесь.

Отто упал в кресло и потер пальцами виски.

– Я прошу прощения, – сказал он, обращаясь не то к Алешу, не то к Лукии.

Она присела напротив Отто и заглянула ему в глаза. В наступившей тишине хрип, рвущийся из легких господина камергера, можно было принять за последнее издыхание.

«Только меня не обманешь. Я знаю смерть в лицо. Я изобью это лицо в кровь, если потребуется, но ты, господин камергер, будешь жить».

– Я все понимаю, – произнесла Лукия доверительным полушепотом. – Если Кашпар умрет, мы оба потеряем последнего дорогого человека. Но этого не случится. Алеш справится. Мои люди только помогут ему, если потре…

– Не помогут, – прервал ее Алеш.

Лукия, пошатнувшись, медленно поднесла руку к груди, и пришлось тут же пояснить:

– Я имею в виду, не здесь. Пусть займутся жалобами всех остальных, если такие возникнут. Мне будет не до этого. Надо за ним смотреть.

Отто глубоко вздохнул.

– Я могу как-нибудь помочь?

– Да. Не задавай мне до рассвета никаких вопросов.

Владыка по вполне разумному совету Лукии предпочел вместе с ней удалиться.

В следующий раз дверь открылась, когда слуга принес дополнительную лампу, и вслед ему Алеш пробурчал, чтобы тот начертил на двери какой-нибудь выразительный запретительный знак. Чужие шаги раздражали, саднили ухо скрипы половиц, и даже приглушенное сопение посторонних мешало Алешу сосредоточиться на единственном, что имело сейчас значение, – сбивчивом дыхании переохладившихся легких.

Он только теперь осознал, почему Кашпара не было на похоронах. Все это время его пытались лечить теткины академики. Когда господин камергер провалился в лихорадочный полусон, они перепробовали все комбинации нюхательных солей, а просто здесь проветрить почему-то не догадались.

Едва открыв глаза, Кашпар тут же вознамерился прокашлять какой-то вопрос.

– Я первый, – перебил Алеш. – Грудь болит? С обеих сторон или с одной?

Кашпар поочередно кивнул и повернул голову вправо. Выбеленный лен подушки стал серым от пота, стекающего с длинных светлых волос – мокрых, словно господина уложили в постель сразу, как он вылез из воды.

– Все плохо? – прохрипел он, пытаясь улечься так, чтобы не утонуть в собственной испарине.

– Могло быть хуже, – буркнул Алеш, приподняв его за плечо и перевернув подушку. – Хотя, конечно, стоило позвать меня раньше.

«Больше я никого не отдам этой клятой реке».

Алеш стал на время владыкой отдельно взятой комнаты. Он запретил воде быть холоднее кипятка, а исходящему от нее пару – пахнуть чем-нибудь кроме фенхеля или обычного укропа, когда фенхель на киртовской кухне закончился. Кашпар кашлял так, будто платил зверский налог на содержание воздуха в собственной груди, но отменить его получилось не сразу. Всякий входящий в комнату облагался данью в виде меда или молока, и со временем чаши весов уравнялись. Когда наконец-то начала отходить мокрота, Алеш вспомнил, что ему тоже нужно иногда спать.

«У меня вырабатывается дурная привычка. Мастер Матей посоветовал бы перечитать трактат про движение звезд и лишай. Такая скучная чушь, что убаюкивает лучше снадобий».

Но оставлять больного и уходить, тем более так далеко, в кабинет, где преданно ждала безмолвная книжная полка, Алеш пока опасался – мало ли что. Он гнал мысль о том, что есть и другие причины избегать этого места. Чем дольше будешь при деле, тем проще станет договариваться с затягивающей внутрь себя пустотой.

«У него почти выровнялся ритм дыхания. Еще попотеть немного, и я вернусь, и ты сможешь наконец-то сожрать меня с потрохами».

Пустота пузырилась чернотой, безразлично булькала, мол, ну ладно, пока что отдохни.

Но Кашпар Корсах никуда не делся. Его похрапывания насторожили тренированный слух еще сильнее, когда Алеш устроился в кресле и закрыл глаза, однако открыть их он уже не смог бы, даже очень сильно этого захотев. Постепенно шумные выдохи стали протяжнее, реже – и превратились в шуршание подола, скользящего по каменным ступеням.

Она уверенно тянула Алеша за руку, точно зная, куда идти. Со стороны и не скажешь, кто из них двоих зрячий, а кто слепой. Хотя их, конечно, никто и не видел сейчас со стороны.

Госпожа Тильбе, воровато пригнувшись, прислушалась к тишине за большой деревянной дверью и толкнула ее ладонью. Алешу не пришло в голову задаться вопросом, почему пустой кабинет владыки открыт. Арника шепнула:

– Задвинь засов.

И ее пальцы выскользнули из руки Алеша.

– Щелк, – сказал засов.

Алеш подмигнул ему, как старому другу.

«Мы ничего не скажем твоему собрату с двери моего кабинета».

Алеш обернулся к огромному столу. Арника уже сгребла бумаги с края в середину и вальяжно уселась на блестящую поверхность, скрестив ноги, как утомленная прогулкой модница на садовой скамье. Ей не хватало разве что драгоценного перстня, чтобы полностью войти в этот образ – даже платье игриво переливалось насыщенными оттенками зеленого.

Алеш подошел ближе, положил руки на ее талию. Арника улыбнулась и подразнила его кончиком языка. Все ее напускные образы тут же рассыпались цветочной пыльцой. Засов щелкнул, она теперь с Алешем – настоящая. Ему вдруг стало ужасно жаль, что из него так и не вышел художник – наверняка даже Гроцка бросил бы сокрушаться о сгоревших шедеврах, имей он возможность написать сейчас Арнику.

Она удивительно быстро распустила собранные в плетеный пучок волосы и с первого раза попала заколкой в подставку для гусиных перьев.

«Ну что за женщина».

Алеш изобразил голосом притворное удивление:

– Что, прямо здесь?

– Ага, – хихикнула Арника, пощекотав ему шею поцелуем. – Пока Отто нет в замке.

– А где он? – спросил Алеш и забрался рукой под ее юбку.

– На ох-х… на охоте.

– М-м-м, – протянул он, наслаждаясь запахом ее волос, – охота! Вывихи, переломы, занозы в благородных задницах. Обожаю охоту.

Арника придвинулась ближе к краю стола и нетерпеливым движением отбросила волосы на спину.

– С ними лекари госпожи Корсах. Это все их задача.

– Я же говорю, обожаю охоту. Но тебя, конечно, сильнее.

Она с улыбкой обняла его за шею, притянула к себе и поцеловала. Потом отстранилась, приняв нарочито задумчивый вид, погладила Алешу затылок и сказала:

– Тебе бы подстричься.

– Будет сделано, госпожа, – отозвался он, вслепую распуская ее шнуровку.

Арника засмеялась и повела плечами, постепенно стягивая узкие рукава.

Алеш пробормотал ей на ухо:

– Знаешь, тебе очень идет это платье.

– Спасибо. Ты меня в нем уже видел, помнишь? Я надевала его в день нашей свадьбы.

– Хм. Тогда оно нам точно больше не нужно.

Алеш взялся за расшитые цветочным узором зеленые манжеты и медленно потянул. Арника потом обхватила себя за голые плечи и поежилась.

– Зябко.

– И правда, – согласился Алеш, накрыв рубашкой проект западной башни бронтской крепости, – но я знаю одно верное средство.

– Ну-ка.

– Иди сюда.

Он поцеловал ее в губы, в шею, в ямочку над ключицей, с закрытыми глазами добрался до самого живота. Арника взяла его за руку и положила ладонь на свое бедро. Алеш крепко обнял ее, прижал к себе и приподнял, одним движением сбросив на пол мешающее платье. Она обхватила его ногами, и он осторожно уложил ее на стол.

И замер, потому что на животе у нее внезапно расцвел синяк.

«Такого не бывает от поцелуев».

Алеш коснулся пальцем расплывающегося пятна, потом надавил немного, и оно растворилось без следа. Арника требовательно застонала, а потом вдруг спрыгнула на пол и развернулась, опершись локтями на блестящую столешницу. Свет из большого окна заиграл на ее медных волосах. Алеш трясущимися руками убрал длинные локоны ей на плечи.

Вся гладкая, ровная спина Арники выглядела как один огромный кровоподтек.

Она вновь повернулась к Алешу лицом и взглянула прямо в глаза. Она его видела. Она смотрела на него и улыбалась.

– Скажи мне, – заговорила Арника, хотя побледневшие губы ее не двигались, – я красивая? Скажи мне, Алеш. Скажи!

Он отшатнулся, зажмурился и проснулся.

«Небольшой оказалась моя временная фора. Загон закончен, начнем же разделку туши».

Алеш потер глаза, но ему не хотелось их открывать.

«Что я там увижу? Чем это будет лучше пустоты?»

Мир ответил лишь наплевательски звенящей тишиной. И Алеш ощутил вдруг, как тишина эта привела его в ужас.

Он обязан открыть глаза, чтобы увидеть, почему Кашпар Корсах не дышит.

Алеш сжал подлокотники кресла и поднял веки.

Постель больного оказалась пуста. Алеш нахмурился, а потом услышал осторожное покашливание за занавесью балдахина. Там, в углу комнаты, стояла книжная полка, и Кашпар Корсах, намотав на себя одеяло, как дорожный плащ, задумчиво чесал взлохмаченный затылок.

«Вот ему бы подстричься. Что за глупая мода».

Алеш вздохнул и снова потер глаза.

– Сдурел? – Он думал, что вопрос прозвучит достаточно строго, но показалось, будто голос принадлежит человеку, умирающему от усталости. – Ложись обратно.

– Сейчас, – прогнусавил Кашпар. – Я уже почти определился.

– С чем?

– С сюжетом для своих бредовых сновидений. Последнюю неделю все одно и то же. Захотелось разбавить чем-нибудь романтическим. Думаю, «Морвельский подснежник» мне в этом поможет.

Кашпар взял с полки тощий томик в коричневом переплете и сунул его под подушку.

«Так. Надо бы взять за правило не спать в присутствии Корсахов».

– От проблем с дыханием бывают кошмары. – «И я бы все отдал, чтобы именно этим объяснять свои». – Но раз ты уже встаешь с постели, значит, скоро пройдет.

– Надеюсь. А то память и совесть против меня сговорились. Протягивают ко мне обожженные руки в грязи и крови и говорят: «Смотри».

– Где ты такое видел? – спросил Алеш, склонившись над прикроватным столиком, чтобы смешать утреннее лекарство.

– У того парня, Гашека, у Старой Ольхи, – негромко ответил Кашпар, устроившись в изголовье и рывком натянув одеяло до подбородка. – Много лет назад. На поле боя. Я ведь в нем почти не участвовал, знаешь. Кажется, никого даже не убил. Не очень метко стреляю. До сих пор стыдно. Отто был там, в самой гуще, в первых рядах, а я потом только раздавал лопаты.

Алеш пожал плечами и вручил ему кружку.

– Каждому свое.

– Наверное. Извини, я что-то разболтался.

«Да, что лишний раз свидетельствует об улучшении твоего состояния, а я принимаю это за личное достижение. Можешь болтать еще».

Но Кашпар умолк и погрузился в перипетии «Морвельского подснежника», не вылезая из них до самого вечера, когда Отто, по обыкновению, пришел его навестить.

В эти последние дни Алеш обсуждал с владыкой исключительно здоровье господина камергера. Остальные новости – или их отсутствие – брала на себя Лукия Корсах. Она заходила несколько раз в сутки и время от времени говорила что-нибудь вроде: «Мои люди рыщут по всей Берстони. Я уверена, что „Рубена“ с „Бакфарком“ скоро найдут». Или: «Отто посадил Стельгу в темницу до конца ее дней. Вы знаете, я категорически против вырезания языков. С ней просто больше никто не заговорит».

Алеш слушал вполуха. Иногда Лукия говорила сама с собой, иногда, что удивительно, молчала, с нежностью отирая полотенцами потный лоб племянника. «Она любит его, как родного сына», – с благоговейным восхищением шептались собравшиеся у порога компаньонки.

«У нее никогда не было родного сына».

Алеш как раз игнорировал присутствие Лукии Корсах, когда Отто своим приходом принес избавление – лучезарная госпожа учтиво оставила их, сославшись на какую-то ерунду. За владыкой один маленький слуга с кухни нес блюдо, устланное листьями свежей мяты, а у второго в руках дрожал поднос с тремя кружками ароматного яблочного пунша. Кашпар отложил книгу и досадливо взмахнул рукой.

– Это все слишком хорошо. Я ведь почти не чувствую запахи.

Отто отпустил слуг и сам протянул Кашпару и Алешу по кружке взвара.

– Тогда поправляйся скорее. Ты просто обязан распробовать тот сыр.

– Помилосердствуй, Отто, какой еще сыр?

– Я вам не рассказывал? – искренне удивился владыка. Он сжевал мятный лист и, разглядывая поднимающийся от кружки пар, заговорил с невеселой иронией: – На юге есть один хороший сыровар, мастер Вильмош. Моя мать считала, что он слишком высоко себя ценит. И вот недавно этот сыровар изобрел новый сорт и назвал его «тильбе». Весь в дырках, наверное, как мое лицо.

– Тогда я хочу себе целый круг, – заявил Кашпар.

– Хоть два. Он выслал мне чуть ли не половину партии.

«Что ж, господин Отто, когда с твоей смертью род Тильбе безвозвратно угаснет, от этого имени останется хотя бы сыр. Что хуже – такое утешение или вообще никакого?»

Алеш вернул нетронутый пунш на поднос и сгреб в кулак немного мяты.

– Я схожу в кабинет. Думаю, вы тут пока справитесь без меня.

– Конечно, – сказал Отто. – Позовем, если что.

«„Если что“? Да ты посмотри на него, послушай, как дышит. Всего за несколько дней. Я сам от себя такого не ожидал».

Алеш молча кивнул и вышел, подсчитывая скомканные на ладони листочки. Их оказалось одиннадцать, как поворотов и лестничных пролетов, которые нужно преодолеть. Отрывать по одному за каждый или съесть все сразу на пороге кабинета?

«Я правда пытаюсь отвлечься подобной глупостью? Что дальше? Гадания на свечных огарках?»

Похоже, ему перестало хватать господина камергера. Это было к лучшему для Кашпара, но вызывало смутную тревогу у Алеша.

«Кирта – замок большой, но не бесконечный. Где взять столько работы, чтобы не застрять в самом себе?»

И не пожалеть бы потом об этой мысли.

Он пожалел о ней уже у кабинета, столкнувшись нос к носу с Еником, страдальчески потирающим левую щеку.

– Тебя наконец отпустили? – с надеждой спросил брат.

– Меня там никто не держал. Что у тебя стряслось?

– Да зуб разнылся, зараза. Тут, с краю. Работать надо, а я не могу. Посмотришь?

– Хм. Ну, садись.

Енику не так давно стукнуло семнадцать – самое время для познания житейской мудрости. Алешу в юности повезло обойтись удалением одного зуба, крайнего справа в нижнем ряду. Мастер Матей терпеть не мог подобные операции и всегда проводил их с поразительной ловкостью – лишь бы побыстрее. Воспоминания остались ярчайшие, особенно от периода заживления. Енику с непомерно раздутой и покрасневшей десной предстояло пережить еще по меньшей мере пару-тройку весьма сложных дней.

«И почему все вечно тянут с обращением? Я настолько грозен или людям просто нравится страдать?»

– Проще вырвать, да? – сделал Еник самостоятельный вывод. – Так и знал.

– Да. Надо приготовить тебе обезболивающее.

– Не надо, – вдруг решительно возразил брат.

– Еник…

– Я намерен мужественно потерпеть.

– Похвальное намерение, но боль будет невыносимая.

– Давай уже, – выдохнул Еник, зажмурился и широко раскрыл рот.

Алеш достал с полки ковш для отвара и молча принялся разводить огонь.

Брат в нетерпении заерзал на стуле.

– Ну о ам?

– Закрой пока, а то налетит всякого.

– Ну Алеш! Я тороплюсь!

Алеш поставил ковш на огонь и почесал затылок, думая, какие из имеющихся у него трав окажут наилучший эффект.

«Он все равно многое почувствует, но боль, наверное, и означает жизнь».

Когда вырванный зуб звякнул о медное блюдце, Еник, естественно, никуда уже не торопился. Он только вращал глазами и – пока с большим трудом – языком.

– Ты бы… хоть предупредил… что ли…

– Я предупреждал. – Алеш вручил ему холодный компресс и потер ладони. – Надо следить за тем, как будет заживать десна, так что найди меня завтра. Пока не жуй ничего тверже сыра.

– И не смогу, – простонал Еник, со старческим кряхтением поднимаясь со стула. – Спасибо.

И он почти повис у Алеша на плечах, пытаясь заключить в объятия. Со второй попытки получилось лучше.

«Как странно обнимать человека, которому только что причинил страшную боль».

Дверные петли взвизгнули, пока Алеш отмывал инструменты. Он решил, что Еник вернулся попросить еще средства от боли – как раз к этому времени действие предыдущей дозы должно было закончиться, – но, глянув через плечо, поспешил снова сосредоточиться на заляпанной кровью бронзе.

Все лучше, чем встретить этот недонадменный полугосподский взгляд.

Нора Острава коротко поздоровалась и, не дожидаясь приглашения войти – вероятно, зная, что ей его не получить, – прошагала в кабинет и встала напротив стола, прямо у Алеша за спиной. Он набрал в грудь воздуха и предельно сдержанно проговорил:

– Я сейчас приду.

– Я не от госпожи, – ответила Нора. – Мой отец скончался.

«Старикам это свойственно. Они умирают. Мои дети не должны были умереть».

– Сочувствую, – соврал Алеш, не потрудившись повернуться к ней лицом.

– Он оставил приданое всем своим дочерям. Даже незаконным.

«Да-да, везучие господские ублюдки. Иди праздновать в другое место».

– Ясно.

– Я действительно должна произнести это вслух? – раздраженно процедила Нора. – Ладно, раз вы настаиваете. Вы не хотите жениться на мне, мастер Алеш?

Вот теперь он наконец обернулся.

Это движение заняло целую вечность и отозвалось ноющей болью в каждой задействованной мышце. Алеш почувствовал, как у него сжимается горло, и непривычно тихим голосом произнес:

– Я хочу, чтобы ты, коза шелудивая, немедленно отсюда исчезла.

Карие глаза Норы округлились, а рот приоткрылся от изумления – кажется, Алеш впервые увидел нечто искреннее на ее лице. Она попятилась и, врезавшись в стол, чуть не перевернула чернильницу – хотя та наверняка уже высохла. Компаньонка схватила подол пестрой юбки и стрелой вылетела за порог.

Алеш только тогда заметил, что все это время держал в руке острый резак, и неожиданно расхохотался. Он согнулся пополам над тазом с розоватой водой и размазал по лицу каплю крови, вытирая выступившие слезы.

«Это какой же важной надо себя мнить, чтобы решить, что я готов им воспользоваться. Нет, Нора, мой гнев копится не для тебя».

Отдышавшись, Алеш домыл резак и сплюнул в воду вязкую слюну. Оскорбленное отражение задрожало и расплылось по краям.

«Проведаю Кашпара и вернусь. Пора обратно на свою кушетку».

Господин камергер уже дремал, когда Алеш расставлял лекарства в порядке приема на прикроватном столике и пытался втолковать, что первое нужно будет выпить сразу после пробуждения. Кашпар из последних сил делал честное лицо и бормотал, что все запомнил. В конце концов Алеш махнул на это рукой и рассудил, что вряд ли проспит дольше господина, но на всякий случай повторил инструкции дежурящему у дверей Бореку – тот обязательно кого-нибудь здесь оставит.

«Или она об этом позаботится».

Лучезарная госпожа Корсах осветила своим появлением мрачный замковый коридор. Возможно, она заметила, как Алеш закатил глаза, но он слишком устал, чтобы беспокоиться о таких пустяках. Лукия совсем не навязчиво взяла его под руку.

– Я провожу вас, мастер Алеш.

«Ничего себе, Нора, ты уже успела нажаловаться? Всем бы нам твою расторопность».

– Я хотела бы вас поблагодарить, – вдруг сказала лучезарная госпожа. – За Кашпара. И за все, что вы сделали для этой семьи.

«Поблагодарила, теперь отстань».

– Это моя работа.

Они преодолели пятый поворот. Теперь лестница.

– Если вам что-нибудь понадобится, только скажите.

«Не могла бы ты пойти к одному кургану и поменяться местами с женщиной, которая в нем лежит?»

– Ладно.

– Кстати, ваш юный подмастерье сейчас проводит погребальный обряд на погосте к западу от замка. На случай, если вы его потеряли.

«Фабек кого-то хоронит?»

Очевидный ответ догнал его за углом.

– Стельга?.. – пробормотал Алеш, и ему стало не по себе. Он остановился, отпрянул к стене и спросил: – Что вы сделали?

– В сущности, сразу несколько добрых дел, – спокойно ответила Лукия. – Избавила женщину от страданий. Освободила Борека от печальной обязанности носить ей еду. Восстановила справедливость. Частично.

Она опустила взгляд и задумчиво покрутила перстень на среднем пальце. У Алеша свело челюсти.

«Ты отравила ее, клятая лицемерка. Не смей говорить мне о справедливости».

– Знаете что? – бросил он ей в лицо, во всех смыслах наплевав на приличия. – Делайте свое грязное доброе дело. Найдите тех двоих и узнайте, кто их хозяин. Больше мне от вас ничего не нужно.

– Мастер Алеш…

– А до тех пор, почтеннейшая госпожа Корсах, – прошипел он, исполнив нарочито кривой поклон, – сгребите в крепкую охапку своих приближенных, а потом все дружно оставьте меня в покое.

Последние повороты и ступеньки Алеш почти не заметил. Он бросил Лукию Корсах и собирался вообще стереть из памяти то обстоятельство, что сегодня с ней виделся. Если бы можно было уколоть ее средством, чей неизменный стойкий запах, как вонь бронтского чудака, загодя предупреждал бы о нежелательном присутствии, Алеш сделал бы это без колебаний. Если и существовало такое средство, ему оно еще не встречалось.

«Может быть, мне стоит его изобрести».

Кабинет встретил его, по обыкновению, молчаливо-радушно. Стол обиженно блеснул стройным рядом пузырьков – Алеш не работал за ним уже довольно давно. Кушетка приветственно откинула уголок покрывала. Столько народу перебывало на ней за эти годы, включая посланницу Хаггеды и ее толмача, но Арника была здесь самой частой гостьей.

«Навести меня снова, родная. Приди и мучай меня, я все заслужил. Только приди».

Она не пришла ни в эту ночь, ни в следующую. Тогда Алеш пошел к ней сам.

Кашпар уже вовсю раздавал камергерские распоряжения, так что отлучиться на целый день можно было со спокойной совестью. Сумка с привычным набором бинтов и склянок оттянула плечо, куртка застегнулась на все заново перешитые крючки, пробка от арниковой настойки согрела ладонь в правом кармане.

Но покинуть замок получилось не сразу. Псарь Копта, нервно почесывая огромные волосатые руки, напустил на Алеша песий дух почти у самых ворот, жалуясь и тыкая пальцами в серые мешки под глазами.

– У меня ведь у самого три сына. Я вроде взрослый мужик, а с того самого дня плохо сплю. Представляете?

«Да что ты такое говоришь!»

– Повесьте в изголовье сухой можжевельник. Или задайтесь целью сделать еще сына.

– Жена в том году померла.

– Тогда можжевельник.

Копта отстал. Алеш праздно задумался о том, какие советы псарю дали бы лекари Лукии Корсах. Груша мог бы порекомендовать биться головой о стену. Слива велел бы наглухо закупорить окна и ни в коем случае не открывать. Дыня попросил бы минуту на размышление и с концами ушел сморкаться. Или, может, они не так безнадежны, но очень тщательно стараются это скрыть. За что-то же госпожа держит их при себе.

Накануне шел дождь, и о пути до Старой Ольхи остались весьма живописные свидетельства на ботинках и штанах почти до самых колен. Алеш даже не пытался отряхиваться – кругом было столько жидкой грязи, что любая упавшая капля высекла бы целый сноп земляных искр.

Конрад, Лотар и Арника умудрились приберечь для него сухое местечко. Он сел между курганов, поздоровался и принялся рассказывать, как лечил господина камергера от воспаления легких – во всех подробностях, смело используя термины, потому что они обязательно уточнили бы, если бы вдруг чего-то совсем не поняли.

Их любопытство иногда заводило беседы в странные дебри. Арника, например, точно могла сказать, чем отличается воспаление от поражения: она просила Алеша описать, как именно подействовал на нее яд и почему это в конце концов привело к слепоте. Конраду и Лотару он однажды объяснял, как работает кишечник и почему нельзя есть сырое мясо. Они потом завалили его другими вопросами и под конец разговора совершенно уверились, что вырастут и станут лекарями. Им бы в самом деле понравилась эта работа. Конраду так точно.

Алеш сидел слева от него, справа от Арники, и поток слов медленно иссякал.

«Я знаю, что говорю сам с собой. Знаю, вы меня не слышите. Но до чего же хочется об этом забыть».

Он решил уйти прежде, чем слова у него закончатся. Ольха прошуршала ему о своем одиночестве. Алеш посочувствовал бы, если б мог, но она, ко всему прочему, в более выгодном положении: ей не нужно никуда уходить, чтобы потом возвращаться к родным курганам. Он представил себе Кашпара Корсаха, который протягивает лопату роющему корнистую землю киртовскому конюху Гашеку. Тот хватается двумя руками за черенок и не произносит слов благодарности. Тогда было холодно, стояла зима. Алеш поежился, хотя у него над головой висело горячее солнце. Ольха осталась далеко позади. У них еще будет время поговорить.

Он преодолел примерно треть пути, когда услышал за спиной бодрое конское фырканье и скрип тележных колес. Дождь уничтожил дорогу, но Алеш вообразил, где у нее могла бы проходить обочина, и отошел туда, пропуская запряженную гнедую кобылу. Над ней с ивовым прутиком в руках сидел батрак, который этим самым прутиком хлестнул по месту рядом с собой и пробасил:

– Запрыгивай. Неча грязь месить.

Алеш думал недолго.

– Спасибо.

Возница достал из-за пазухи мешочек и показал содержимое: сушеная клюква, старое народное средство от тяги к выпивке.

– Угостишься? Видок у тебя такой, как будто не помешает.

«И правда. Когда я в последний раз брился?»

– Давай.

– Ты кто будешь?

– Лекарь.

– Хорошее дело. Женат?

– Вдовец, – сказал Алеш.

– А. – Возница закивал. – Тогда понятно. Бери еще.

Прокоп оказался вторым мельником из Малой Митлицы, которого старший брат послал по делам в Заречную. Он выложил Алешу всю свою полную сельских приключений биографию, перемежая истории из жизни очевидными байками в духе «один мой знакомый». Прокоп говорил без умолку и охотно отвечал на вопросы, хотя сам не задал больше ни одного. У него были свои потери – родители, младшие братья и сестры, друзья и соседи. Холод, болезни и старость. Привычное дело. Ничего необычного. Живешь от одной чужой смерти до следующей – так и проходит за годом год.

– У нас в деревне был тоже лекарь, – к слову рассказал Прокоп. – Он, правда, чаще скотину целил, чем людей, но и я к нему, бывало, хаживал. Вот как-то заглядываю – палец себе где-то выкрутил, что ли, не помню, – а он сидит и во весь голос хохочет. Янка мелкая, говорит, приходит и плачет: «Дядька, из меня кишок лезет». А он ей: «Врешь, Янка, это не кишок, а глиста». И рукой, как ниточку, взял да выдернул.

Алеш поморщился одновременно от клюквенной кислоты и горечи сожаления о чести профессии.

«Бедная девочка. Может, мне поселиться на время в деревне? Уберегу кого-нибудь от душевной травмы».

– Надеюсь, он потом велел ей заварить полынь.

– А что, помогает?

– Да. Еще щавель и тыквенные семена. Но полынь лучше. Быстрее действует.

– Будем знать.

– Здесь я, пожалуй, слезу. Мне вон в ту сторону.

– Ладно. Ты не кручинься, лекарь. Время все вылечит.

«Не в моем случае. Но я рад, что тебе помогло».

– Бывай, Прокоп.

– Бывай.

Гнедая лошаденка моргнула на прощание большим незамутненным глазом.

Кирта в отсутствие Алеша не только не вымерла, но, можно сказать, чувствовала себя хорошо. У него под дверью не нашлось ни одной записки, никто не носился по коридорам, выкрикивая без конца его имя. Кашпар Корсах поправился. Для него все кончилось удачно. Для Алеша все только началось.

Он это понял, когда, весь чистый и выбритый, сел за рабочий стол и почувствовал, что ничего не хочет делать. Писать, читать, разделять и смешивать, считать и думать – все вызывало одинаково решительное отторжение. Прежде он любил поздним вечером погрузиться во что-нибудь творческое, будь то сочинительство или пополнение запасов лекарств. Потом его ждала Арника. Или сладкая истома при мысли о том, что она ждет его завтра. Или воспоминание, как они случайно встретились в коридоре, или о каком-нибудь из недавних пиров, где Алеш видел, как ответственно его сыновья подходят к вопросу об аккуратности при приеме пищи. В них не было ни капли господской крови, но кто мог предположить такое, глядя на этих детей?

«Мне бы кричать об этом на каждом углу. Пришить на их рубашки таблички: „Батрацкий сын. Не трогать. Никому не опасен“. Чтобы все они – Иголки, и Ортрун Фретка, и хаггедское царское семейство, и Отто, и Корсахи, и остальные – знали, что мои дети не играют в политику».

Только поздно уже об этом сожалеть: она прикатилась и накрыла его с головой, зловонная волна измен, убийств и предательств. Попробуй-ка теперь, мастер Алеш из Тарды, отомсти тысячелетней истории.

Или поймай за хвост поэтический образ. Или вычисли человека, который додумался взять псевдоним.

Стельга звала их «Рубен» и «Бакфарк»: черноволосый красавец с голубыми глазами и бородатый невзрачный коротышка. Волосы можно выкрасить, бороду можно сбрить. Можно продолжать эту мысль дальше. А можно ни о чем не думать и лечь спать.

Алеш так и поступил бы, наверное, не покажись Фабек на пороге его кабинета.

Он попросил разрешения войти. Оно никогда ему прежде не требовалось. Алеш усадил подмастерья на кушетку и потрогал лоб. Все-таки показалось. Стало совсем неуютно. Алеш вспомнил, что надо бы выразить соболезнования, и пробормотал дежурный вопрос про жизнь.

Фабек только того и ждал.

– Да тяжко, мастер, – со вздохом признался он. – Девчонки с кухни все щиплют младшую и проходу ей не дают. Я слышал, про маму шепчутся, что она была… ну, плохая. Сестра говорит, надо ехать в Жильму к тетушке. Насовсем. Но вы только скажите, мастер, и я останусь.

Мальчику недавно стукнуло десять лет, и внешне он очень походил на мать. Конрад и Лотар тоже были похожи на мать. По вине Стельги им уже никогда не исполнится десять.

– Уезжай, – сказал Алеш. – Не бросай сестер.

«Не взрослей у меня на глазах. Я не выдержу».

Фабек долго молчал, прежде чем уйти. Он надеялся на другой ответ. Алеш надеялся, что ночью тихо умрет во сне. Их обоих постигло разочарование.

Утром – то есть уже за полдень, потому что Алеш внезапно все на свете проспал, – заходил понурый Венцель Лисенок. Он принес с собой две наполненные кружки, и от него издалека несло брагой. Алеш всерьез смутился.

– Венцель, я…

Лисенок замотал головой и прижал одну из кружек к груди: теперь стало заметно, что в них разные напитки.

– Это мне, – сказал он. – Тебе вот, простая с медом. Я помню, что ты не пьешь.

Беглый осмотр с порога ничего не дал, поэтому Алеш предложил другу сесть и спросил напрямую:

– У тебя что-то случилось?

– Ага.

«Похоже, нечто посерьезнее приступа икоты».

– Я вчера женился на Норе Остраве.

Алеш поперхнулся.

– Не говори, что ты всерьез воспринял мой совет.

– Нет, – протянул Лисенок, сделав большой глоток, – просто она была очень… э-э… убедительна.

«Вот мерзавка».

– Ты был пьян?

– Немного.

– Это вообще законно?

– Нас поженил господин Яспер, так что законнее некуда.

– Ясно. – Алеш почесал затылок. – Тогда поздравляю, наверное.

– Спасибо, – вздохнул Лисенок. – Наверное.

И он ушел, оставив на столе недопитую брагу.

«Бедный, несчастный Венцель. Честность однажды его погубит».

Из того, что Алеш знал об официальном правосудии, следовало, что ты либо хороший стряпчий, либо хороший человек.

Работы у Алеша не было. Все, видимо, в одночасье решили правильно питаться и стали здоровы как быки. И десна у Еника зажила, конечно. Он страшно обрадовался, когда Алеш разрешил снова грызть жженый сахар, и спросил с надеждой:

– Теперь мне можно в Тарду?

Алеш дыхнул на маленькое зеркало и, протирая его, пожал плечами.

– Да, поезжай. Стой, зачем тебе в Тарду?

– Помнишь Бланку, меньшую дочку управляющего?

Алешу пришлось поднапрячься.

– Такая светленькая, с оттопыренными ушами?

– Уши как уши. Ну, в общем, да, ее.

– Хм. И что с ней?

– Отец хочет выдать ее замуж.

– Имеет право, ты-то здесь при чем? – спросил Алеш и увидел, как круглое лицо брата мгновенно залилось краской. – Еник!

– Что? У меня есть деньги!

«Ах, так вот для чего они нужны».

– Как ты вообще вспомнил об этой девчонке? Мы ведь не были в Тарде много лет.

– Я о ней и не забывал. Переписывались иногда.

– Кто начал?

– Я.

– Ну конечно. А мне почему не сказал?

– Извини, – стушевался Еник, – не хотел тебя беспокоить.

Алеш покачал головой и раскрыл объятия. Брат стиснул ему ребра изо всех сил.

– Я рад за тебя, – сказал Алеш. «Это ложь». – Хорошо, когда семья становится больше. – «Это лишнее». – Поезжай, привези ее сюда, я вас поженю. – «Это я могу сделать, по крайней мере». – Может, даже владыка почтит присутствием церемонию. Он любит свадьбы. Его собственная была невеселой.

Еник бодро закивал и улыбнулся, как человек, который только что исполнил заветное желание.

«Такое простое желание – жениться на любимой женщине. Я его очень хорошо понимаю».

– Наверное, привезу Бланку сразу в Бронт, – обронил брат, засобиравшись.

– Почему?

– Владыка сказал, что скоро поедем. Надо к сейму готовиться.

– Еще рано, – в растерянности пробормотал Алеш. – Рано. Мы всегда уезжаем к осени.

«Мы не можем уехать раньше, чем на курганах взойдет трава».

– Ты куда? – удивился Еник, наблюдая, как решительно Алеш натягивает куртку.

– Он в кабинете?

– Наверное.

Поторопив брата и заперев дверь, Алеш помчался по коридорам к лестнице, которая ему недавно снилась. По пути он отмахнулся от вопроса и запаха мастера Дитмара, чуть не сбил с ног батрачку с кухни, осторожно несущую поднос с водянистым супом, и у площадки возле ступенек столкнулся лицом к лицу с Норой Остравой, женой его лучшего – единственного, наверное – друга.

«Значит, там Лукия. Но это ее проблемы».

Нора изогнула бровь и собралась открыть рот. Алеш, не сбавляя шагу, обошел ее полукругом и взбежал по лестнице. Дверь оказалась прикрыта, но не заперта. Он уже на подходе различил женский голос:

– …не станет, скорее всего. Ты уже думал о том, что делать дальше?

– Есть предложения? – поинтересовался владыка.

– Можно жениться снова, – сказала Лукия и ухом не повела, когда Алеш появился на пороге.

«Да перестань. Все ты видишь. Ты через стену каменную должна меня чувствовать».

Господин Тильбе стоял спиной к двери и разглядывал что-то за окном.

– Не вижу никакого смысла, – произнес он, потерев плечо. – И, если честно, не хочу.

– Мне надо поговорить с тобой, – вмешался Алеш. – Срочно.

Отто обернулся. На короткий миг лицо его вытянулось от удивления. Однако он быстро собрался и сделал вежливый жест, обращаясь к Лукии:

– Будьте добры, госпожа.

Она – ко всеобщему облегчению – молча кивнула и притворила за собой дверь.

– Ты собираешься в Бронт? – спросил Алеш. – Сейчас?

– Да, – спокойно ответил владыка, усаживаясь за свой стол. – Нет причин здесь задерживаться. В столице очень много дел.

– Я останусь до памятной трапезы.

– Нет, не останешься. От того, что ты будешь стоять над их курганами, они не вернутся обратно к жизни.

Алеш с размаху ударил ладонями по столу и рявкнул:

– Ты не!..

– Что? – перебил Отто, резко подавшись вперед. – Хочешь сказать, мне не понять твоего горя? Это были мои сыновья, моя жена, и я их любил. Но у меня есть еще обязанности перед страной, а у тебя – передо мной. Так что возьми себя в руки и собирайся в дорогу.

Он умолк и откинулся на спинку стула. Алеш закрыл глаза и медленно выдохнул.

«Нет, Отто, тебе моего горя не понять. Их гибель разрушила тебе планы, а мне – жизнь».

Он навис над столом, чувствуя, что надо на него опереться, и опустил голову.

– Я не могу так. Я должен быть с ними рядом.

– Ты должен следить, чтобы люди, которые ищут виновных и будут судить, могли стоять на ногах и делать свою работу, – возразил владыка. Потом голос его смягчился. – Мы приедем на памятную. Не всем двором, налегке. Меня раздражает традиция делать из этого пир. Мы вспомним их тихо, в своем кругу. Так будет лучше. Поверь мне.

– Может, ты и прав, – сказал Алеш, чтобы сказать хоть что-нибудь.

– Я довольно часто оказываюсь прав. – Отто грустно улыбнулся. – Хотя знаешь, что я понял за эти недели? Моя настоящая власть распространяется на расстояние вытянутой руки. Кажется, будто я все контролирую, хотя на деле только реагирую на обстоятельства. Очень печально это осознавать, когда годами думал, что можешь все.

«Я почти сочувствую тебе. Почти».

– Еник едет в Тарду за невестой, – решил сообщить Алеш.

– Прекрасно. Это ты так приглашаешь меня на свадьбу?

– Вроде того.

– С удовольствием приду. А Венцель, представь себе, даже не сообщил заранее.

– Как неучтиво.

– Ужасно. И чем я такое заслужил?

– Понятия не имею. Совсем мы, батраки, распоясались.

– Да уж. Самый верный признак, что править мне осталось недолго.

Отто постучал пальцами по столешнице. Он собирался оставаться владыкой до самой смерти. Сейм этого года признал бы Тильбе правящей династией. Конрад и Лотар стали бы ее будущим, а царевны из Хаггеды – будущим для них. Все об этом знали, все с этим смирились. Почти все. У такого плана, конечно, не могло не быть своих противников.

«И кто-то из них убил моих детей».

Алеш почти намертво увяз в этих мыслях и погрузился бы в них с головой, не встреться ему в извилистом замковом коридоре подмастерье главного палача.

Лупоглазый Ремеш нес на руках еще больше исхудавшую Марику. До кабинета оставалась всего пара шагов, так что Алеш сделал Дубскому знак следовать за ним и, одной рукой обхватив себя за ноющие ребра, другой быстро вставил ключ в замок.

– Навзничь. Подушку под ноги, – велел Алеш, кивнув в сторону кушетки, и настежь распахнул окно.

«Ради всеобщего блага надеюсь, что ты не пытался сам привести ее в чувства».

Ремеш выполнил указания и обеспокоенно затараторил:

– Мастер, она ведь не скинет ребенка? Прошу, скажите, что с ними обоими все будет хорошо.

Алеш даже вылил на тряпку чуть больше раствора, чем собирался, потому что его вдруг осенило.

– Ты отец, что ли?

– Угу, – скромно подтвердил Ремеш. – Я женюсь на ней. Честное слово.

«Да что со всеми вами? Весенний брачный гон?»

– А твое благородное семейство в курсе, что ты собираешься жениться на батрачке? – спросил Алеш, заглядывая означенной батрачке в распахнувшиеся глаза.

– Дядька Гинек в курсе. Он сказал, договорится с господином Верле, чтоб тот поискал похожий случай, а потом надо, наверное, просить владыку… Но всем сейчас не до этого. Мы можем подождать немного.

– Мы… что? – пробормотала Марика. – Где я?

– В стране невыполненных рекомендаций. Я кому говорил не затягивать шнуровку?

Марика глядела по очереди на него и на Ремеша.

– Мне казалось, лучше пока скрывать, – смущенно проговорила она. – Никто не знал больше, кроме госпожи. Ох, госпожа…

Марика зажмурилась, отвернулась и всхлипнула. Ремеш схватил ее за руку и потряс. Алеш разозлился, взялся за кончики тесьмы и в пару движений сорвал с Марики широкий пояс.

– Если не сделаешь, как я сказал, скрывать будет нечего. Поняла?

Она испуганно кивала, пока кусок ткани скручивало в огне очага. Ремеш бормотал ей слова утешения и удивительно разумные советы прислушаться к Алешу, потому что «мастеру лучше знать».

«Если я убью племянника Гинека Дубского, кто будет присматривать за этой дурехой?»

Ремеш вышел живым из его кабинета, увел с собой Марику и боль в груди.

Алеш не торопился со сборами в дорогу – все еще оставалась тихая надежда, что его могут случайно здесь забыть, а он бы потом изобразил удивление, пожал плечами и сказал: «Ну что ж». Однако о нем все помнили. Ему даже казалось, что Борек заходит на самом деле не за средством от одышки, а проверить, как идут дела.

Когда в дверь в очередной раз постучали, Алеш открыл, уверенный, что снова увидит управляющего. Он даже отшатнулся от удивления, почувствовав направленный снизу взгляд малорослого Сливы. Академик скромно переступил порог, сотрясая этим шагом основы мирового порядка, и пробубнил:

– Мастер Гануш прислал меня…

– Чтобы что?

– Чтобы я засвидетельствовал вам почтение и… чтобы вы что-нибудь…

– Чтобы ты чему-нибудь научился? Первый и последний урок: держись от меня подальше. Я уже предупреждал твою госпожу. В третий раз предупреждать не стану.

«Что я сейчас сказал?»

Слива скукожился и, пробормотав извинения, проворно выскользнул за дверь.

«Теперь два правила: не спать при Корсахах и иметь при себе противоядие».

У Алеша в сумке всегда лежали противоядия – от мышьяка и красавки, которыми чаще всего «угощали» друг друга благородные берстонские господа, – но от Лукии Корсах можно ожидать всего. Он побился бы об заклад, что со Стельгой она использовала не то же самое, чем отравила Арнику. Хорошо бы освежить в памяти ту длинную заметку о подборе антидотов.

Он посмотрел на книжную полку и понял, что буквально недавно испытывал чувства, до боли похожие на те, что вызвал внезапный визит академика Сливы.

На полке с записями должна стоять еще одна тетрадка. Она довольно объемная, но за то время, что прошло с приезда гонца Ильзы Корсах, ее можно переписать, наверное, пару раз. Алеш сказал, что велит гвардейцам держать «осла» в замке, пока тетрадь не вернется на эту полку. Она так и не вернулась. А он теперь не смог даже сходу вспомнить, исполнил ли в итоге свою угрозу.

Алеш бросил на кушетку раскрытую сумку и поспешил в западную башню.

Трое гвардейцев владыки оживленно резались в карты в маленькой комнате у лестницы. Появление Алеша резко прекратило все разговоры, и он попытался сделать крюк по проторенной дорожке.

– Где Савуш?

– Размяться пошел, – ответил молодой темноволосый гвардеец с плоским, как у коня, носом. – Нога ломаная опять заныла.

– Ясно. – «Мне некогда его искать». – Я отдавал распоряжения насчет гонца из старой столицы?

Парень с подозрением сощурился.

– Это вопрос?

– Да.

– Было дело. Мальчишка прибегал, сказал не выпускать человека Ильзы Корсах, пока вы не дадите отмашку. Лепетал про какую-то болячку. Если что, отмашки вы не давали.

– То есть он где-то в замке?

– Должен быть. – Гвардеец спрятал свои карты за пазуху, кивнул товарищам и встал из-за стола. – Я разберусь и доложу.

– Спасибо. Пусть Савуш зайдет. Посмотрю заодно, что у него с ногой.

Плохое предчувствие Алеша не обмануло. Савуш явился к нему через полдня – взмыленный и в гордом одиночестве.

– Посланника госпожи Ильзы здесь, очевидно, нет? – вздохнул Алеш. Гвардеец кивнул. – Когда он уехал?

– Не знаю.

– Да чтоб вас! А кто должен знать?

– Хм.

«Вот именно».

– Ладно, показывай свою ногу.

Савуш заработал перелом лодыжки на господской охоте, вытаскивая из лесной чащобы чью-то сбежавшую лошадь. Кость уже давно срослась, но время от времени о себе напоминала. Дурной признак, но не смертельный. Разминаться, носить в обуви подкладку, и вскоре нога совсем перестанет беспокоить.

Зато Алеша крайне обеспокоило исчезновение гонца. Он с трудом представлял себе, как, когда и, главное, зачем этот прыщ сбежал из Кирты с его тетрадью. Хотя на первые два вопроса ответ напрашивался сам собой.

«Был только один подходящий для этого день».

По дороге в Бронт Алеш то и дело возвращался к размышлениям о судьбе своих записей, но все без толку. Тяжелая голова еще больше пухла от постоянного скрипа колес, конского храпа и чужих, безынтересных путевых разговоров. Под конец Лисенок пришел на помощь с колодой карт, уселся рядом и свесил ногу с высокой телеги. «Осел и батрак» наконец-то дали возможность отвлечься. Венцель постоянно проигрывал, оглядывался на повозку Лукии Корсах и полушепотом жаловался на семейную жизнь.

– Нора все время меня поправляет. Я говорю: «У меня много работы. Господин Яспер поручил мне просмотреть столько-то обращений». А она: «Нет, столько-то. И он сказал, у тебя на это неделя». А мы с господином обсуждали это через две стенки и даже не позавчера. Она помнит, что я отвесил ей комплимент на прошлогоднем пиру в честь дня рождения владыки. Дословно мне повторила какой. Очень на меня похоже. Я был так пьян. Я ее боюсь, Алеш.

«А я говорил, что брага до добра не доводит. А тут еще, полагаю, немного амбиций, алчности и секса».

– Ничем не могу помочь. Твоя бита.

– Опять? Что ж такое, – сокрушался Лисенок. – Да знаю, что не можешь. Одно радует: она из Бронта сразу домой поедет, готовиться к памятной по отцу. И за приданым тоже.

«О, алчность вырывается вперед».

– Попросим Солнышко о дожде.

– Ну, все не настолько плохо. Думаю, я просто еще не привык.

Алеш выложил на набитый тюк последнюю карту и опустил руку в карман.

Им с Арникой почти не пришлось друг к другу привыкать.

Пока она оставалась для Алеша только госпожой Тильбе, о которой он знал, что она никакая не госпожа, между ними складывались подчеркнуто рабочие отношения. Но это продлилось совсем недолго. Он догадался потом, что имел в виду старый мастер, сказав: «Пришла беда, откуда не ждали». Алеш твердо знал, что эта девушка совсем не похожа на госпожу Итку – да и вообще ни на кого не похожа. Для него она с первого взгляда стала самой собой.

Они говорили сперва только о ее здоровье. Госпожа без обычного девичьего стеснения рассказывала о своем состоянии до, во время и после отравления. Она называла вещи своими именами и отвечала на некоторые вопросы прежде, чем Алеш успевал их задать.

Ее пугали только его прикосновения. Когда Лукия Корсах открыла тайну Ясменника, госпожа Тильбе почти сразу поделилась своей. «Мой муж не спит с женщинами, – сказала она. – Моя покойная свекровь наняла человека, который должен был меня обрюхатить. Он несколько раз попытался, но, кажется, в неподходящие дни». Потом она очень крепко держала Алеша за руки и уверяла, что Отто об этом не знал – то есть узнал, когда попытки уже прекратились по независящим от него причинам.

И все – чужая алчность, чужие амбиции. Никто такого не заслуживает, ни один живой человек. Чем сильнее и выше поднималась внутри волна гнева, тем пронзительнее и спокойнее становился взгляд невидящих глаз.

Алеш тогда встал на колени и поцеловал подол ее платья. Она погладила его по волосам и с тех пор больше не боялась прикосновений.

Той весной она расцвела, окрепла и стала его прекрасной Арникой. Казалось, так было всегда, всю жизнь: она родилась, чтобы носить это имя, а он – чтобы ее назвать. Она иногда совсем без слов его понимала. Алеш смотрел на нее и улыбался, а Арника говорила: «Я знаю».

«В зиму вечную ты – тепло, в ночь беззвездную ты – мой свет…»

Алеш рядом с ней не скучал по дому. Дом оставался в ее руках и открывал незримые двери, когда она улыбалась. Там его всегда ждали тишина и покой, а потом и самая чистая из радостей: смотреть, как Арника кормит сыновей.

Она приходила наяву и во сне, но никогда насовсем не уходила – запах ее волос, шорох платья, призрак прикосновения всегда оставался Алешу, как ценный подарок. Он говорил на прощание: «Поцелуй за меня детей». Она отвечала: «Ладно. А сейчас я тебя за них поцелую».

Алеш потер ребра. Все, вот оно, постучались к нему воспоминания и не скрывают, что они из прошлого. Теперь так будет всегда, до конца его дней. Он вдруг затосковал одновременно и по матери, и по мастеру Матею. Захотелось выть и стенать, как брошенный пес. Венцель как раз отвлекся на что-то впереди – может, и не услышит.

– Алеш, – шепнул вдруг Лисенок, – глянь.

Он развернулся по ходу движения телеги и почувствовал, что ребра у него сейчас рассыпятся в крошку.

Они почти приехали. Высокие бронтские ворота, защищенные крепостной стеной, уже готовились перед ними открыться. Дорога на подъезде к городу благообразно пролегла меж рядами камней. Владыка, возглавляющий длинную колонну, первым въехал на последний участок пути на породистом гнедом коне. По бокам его обступили не только камни.

Там собрались сотни, если не тысячи людей.

При Шилгах берстонцы развязали войну, при Корсахах ее позорно проиграли, а владыка Тильбе делал все, чтобы избежать новых войн. Батраки не любили войны. Поэтому они любили владыку. Когда он с наступлением холодов возвращался в столицу, его всегда кто-нибудь да встречал.

В этот раз он вернулся, едва успев уехать, но его еще никогда не встречала такая огромная толпа. И если в прежние годы батраки, выстроившиеся вдоль дороги к городским воротам, кричали и шумели, приветствуя своего правителя, теперь все они застыли в молчании.

Алеш смотрел на их лица и никого не узнавал. Все взгляды обратились к Отто, который вел коня в горку размеренным, тихим шагом. Одно из лиц толпы растворилось вдруг где-то внизу, чтобы снова появиться уже с другим выражением. Женщина, румяная полная батрачка, выступила немного вперед и бросила ком земли под копыта гнедого жеребца. Ее печальное лицо снова исчезло.

Молчаливая толпа зашевелилась. Конь владыки ступал по сырой земле и сорванным цветам. Батраки кланялись, отдавали скорби скромную дань и отступали назад, пропуская тех, кто следовал за Отто. Колеса телеги размазывали брошенные на дорогу комья и оставляли за собой рваный след. Алеш смотрел на этот след и ни о чем не думал. Люди из толпы провожали владыку глазами, кто-то пристраивался в самом конце колонны. Их тихие шаги отзывались в ушах набатным звоном.

«Почему вы молчите, люди? Разве нечего вам сказать?»

За воротами городская жизнь шла своим чередом: шумела, смердела, толкалась. До крепости от колонны постепенно отделились посторонние – каждый свернул на свою улицу, вернулся к себе домой.

Со стены владыку приветствовал Дагред, зодчий, перестроивший после пожара Кирту и преобразивший облик новой столицы. Он всегда носил головной убор, чтобы прикрыть две блестящих плеши, и даже из вежливости его не снимал. Отто сразу от конюшен пошел с зодчим в недостроенную башню, пока остальные растаскивали сумки и тюки.

Алеш добрел до спальни, смежной с большим – просторнее, чем в Кирте, – кабинетом, и, не раздеваясь, лег на кровать. Он прогнал раздражающую мысль о неразобранных пожитках, повернулся лицом к стене и заснул. Конрад и Лотар всю ночь задавали ему неловкие вопросы: «Мастер Алеш, что значит „принудили“?»

Наутро он чувствовал себя так, будто его дюжину раз переехали груженой телегой. В голову пришла дурацкая идея все бросить и уйти пешком в Малую Митлицу, работать с Прокопом на мельнице, есть горстями сушеную клюкву и принимать у батрачек трудные роды.

Он несколько дней проносил в себе эту идею, пока однажды его внимание не привлек встревоженный зодчий. Тот искал именно Алеша и, отдышавшись, как после длинного забега, сказал:

– Владыка…

– Звал?

– Нет. – Дагред слегка приподнял шапку, чтобы почесать потные залысины. – Но ему явно дурно. В малом зале. Держится за плечо.

Алеш прихватил сумку на всякий случай – такой, например, который требует быстрого средства от боли.

Отто согнулся за вытянутым, как змеиный язык, столом с разложенной на нем картой и осторожно крутил левым плечом. Давным-давно он победил в схватке с людьми сааргетского ублюдка и отделался одним только вывихом, но такие вещи имеют свойство напоминать о себе спустя много лет. Особенно если как следует понервничать. В этом владыка упражнялся с завидным постоянством.

– Уже отпустило, – заверил он, увидев Алеша, но предложенную настойку выпил.

– Где Кашпар? Я ему объяснял, что в таких случаях делать.

– Пошел за остальными. Есть что обсудить. Кстати, не знаешь, когда Еник вернется?

Алеш пожал плечами.

– Скоро, по всей видимости. Дороги подсохли. Должен быть уже там.

Он взял сумку и собрался уходить, но Отто попросил:

– Останься. Я хочу, чтобы ты присутствовал.

Алеш занял маленькую скамейку в стороне от источников света и наблюдал, как собирается ближний круг владыки – пришли господин камергер и главный стряпчий, а потом донесся из коридора голос его подмастерья.

– Ну, вот смотрите, – на ходу рассуждал Лисенок, обращаясь к палачу. – Подписываем договор об унии. Времени проходит всего-ничего, случается… беда… и тут же, в тот же день бесследно исчезает госпожа Ясинта. Подозрение ложится на хаггедцев… Все ведь подумали об Ортрун Фретке?

«Я думаю об Ортрун Фретке так часто, как будто вот-вот напишу ей стихи».

Только Алеш знал уже наверняка, что больше не станет писать стихов. Никаких. Ему было больно даже думать в рифму.

«Умер Ясменник. Так и передайте почтенной публике».

– Подумали, конечно, – ответил владыка, предлагая Венцелю место у окна. – Никому все это так не выгодно, как ей. Еще вот что странно: когда я приглашал Батенса в Кирту, он отказался, сославшись на… На что он сослался, Алеш?

– На подагру. Ты сказал подыгрывать ему, я и подыграл.

– А теперь он просится в отставку. Наш соглядатай в казначействе доложил, что господин Перго совсем ничего не украл для себя напоследок. Это прямо противоречит традиции и вызывает много вопросов. Даже если учесть, что Ортрун Фретка хорошо ему платит.

– Может, он уже помирать собрался? – предположил Гинек Дубский.

– Вряд ли, – возразил Алеш. – Всем бы такое здоровье на седьмом десятке.

– Действительно, – согласился Отто. – Но я собрал вас не за тем, чтобы обсуждать старость и болезни. Нам пока хватает своих бед. Берстонская знать, конечно, соблюдая приличия, завалила меня по этому поводу письмами, до которых мы с мастерами-стряпчими добрались только сейчас. Они все примерно одинаковые. Кроме вот этих. – Он придвинул к краю стола два листа бумаги. – Прошу, господин Яспер.

Стряпчий встал со стула, отряхнулся, подобрал кончиками пальцев одно из писем со сломанной печатью и показал присутствующим со всех сторон, как фокусник, который собирался заставить предмет исчезнуть.

– Это пришло в Кирту из Вороньего Когтя. Но не от Ортрун Фретки и даже не от Освальда.

– А от кого? – спросил главный палач, скрестив на груди руки и подперев плечом выступ каменной стены.

– Представь себе, от господина Модвина.

– Это мелкий? Он уже письма пишет? Вроде ж совсем еще сосунок.

– Не скажи. Он чуть помладше Ремеша.

– Ну, натурально сосунок.

– Зато он теперь владелец имения.

– Богатый сосунок.

– Сказочно.

– Куда делся Освальд? – удивился Кашпар.

– Ожидаемо спился, – ответил господин Верле, лениво взмахнув рукой.

«Я бы тоже спился с такой сестрой».

– Текст письма грубоват, – продолжал стряпчий, – но пронизан глубокой печалью по этому поводу, а также сочувствием – я подозреваю даже, что вполне искренним, – утрате владыки Отто. В конце почерк внезапно становится мельче, и господин Модвин сообщает, что его сестра Ортрун – цитата, обратите внимание – присоединяется к соболезнованиям.

В зале повисла неловкая тишина.

«Если это она сделала, я придумаю новый способ казни и назову его „фретка“».

– Какая прелесть, – протянул господин камергер.

«Загодя подробно напишу о нем ее детям и в конце мелким почерком присоединюсь к соболезнованиям».

– А это мое любимое. – Яспер Верле взял в руки другое послание, намного короче первого. – Нас здесь дожидалось вместе с гонцом. Письмо от Колеты Гоздавы.

Гинек Дубский нахмурился и почесал шрам на подбородке.

– Это кто? Его сестра?

– У него нет сестер. Старшая невестка.

– И что пишет?

– О, увлекательную семейную драму. Есть предыстория. У Збинека нашего Гоздавы было два брата. Средний погиб бездетным…

– Помню его, – вставил господин Дубский. – Одноглазый Витольд. Человек – говно, но боец хороший.

– Да, он самый. Это, кстати, Збинек выколол ему глаз. В общем, средний был женат, но недолго и безуспешно. А вот от старшего, который тоже недавно умер, остался мальчишка, сын этой Колеты, его второй жены. Теперь она «опасается, что он тоже может утонуть», – четко выговорил стряпчий, подглядев для верности в текст послания. – Так и написано. Я зачитаю это на суде, если мы все-таки уличим Ортрун Фретку.

«Мне тоже будет что сказать на этом суде».

– Я думаю, – вдруг заговорил Венцель, – если бы она хотела их землю, для начала вышла бы замуж и узаконила своих детей.

– А она это может? – заинтересовался Дубский. – Я имею в виду, дать ублюдкам его фамилию.

– Вполне, – подтвердил Яспер Верле. – Помнишь, еще в старой столице разбирали дело господина Кавенги и его жены, которую украли накануне свадьбы? Когда невесту вернули – кстати, при участии наемников Гоздавы, – оказалось, она успела от похитителя забеременеть, но Кавенга все равно женился и потом просил признать ребенка законным, якобы это они с ней не дотерпели до свадьбы, так что сын вроде как его. Госпожа Ортрун может сослаться на прецедент.

– Н-да. Я и забыл уже про эту историю. А Кавенге-то зачем понадобилось так надрываться?

– Любовь, Гинек! На днях ведь обсуждали с тобой эту напасть.

«Я, кажется, даже знаю, в связи с чем именно».

– Так почему госпожа Колета решила, что жизнь ее сына теперь под угрозой? – спросил Лисенок.

– Вероятно, что-то изменилось. Раньше их земля была неинтересна, но внезапно выросла в цене.

– Месторождение?

– Возможно. Она ничего об этом не пишет.

– Владыка, чисто теоретически, откуда она может знать, что вам позарез нужна сера?

– Отличный вопрос, который я обязательно задам твоей тетушке, – произнес Отто, выразительно взглянув на господина камергера.

– И чем мы можем помочь госпоже Колете отсюда? – занервничал Кашпар.

– Ничем. – Главный стряпчий вернул оба письма на стол. – Она просит людей и пушки для обороны замка.

– Ах, пушки.

– Вот именно, – мрачно подхватил владыка. – Теперь, Кашпар, позови сюда мастера Дитмара. И если все уже переварили кашу, которой нас угостил господин Яспер, держите сверху кусочек масла: вдова Освальда Фретки беременна.

Лисенок закрыл лицо руками и тихонько взвыл. Верле похлопал его по плечу.

– Да, мальчик мой, это будет исключительно трудный год.

Господин камергер выглянул за дверь и отдал слуге короткое распоряжение. Когда через некоторое время петля снова скрипнула, все затаили дыхание.

Не из-за запаха. Из коридора послышалась беготня и крики, обрывки которых складывались в картину: изнемогающий от усталости вестник падает в обморок у ворот крепости, из последних сил передавая слугам важнейшее срочное донесение.

Вошедший в зал совета бронтский чудак принес с собой такое донесение.

– Чума, – сказал он и посмотрел на Алеша.

Если в комнате присутствует лекарь и речь идет о чуме, все обязательно косятся на лекаря. Но мастер Дитмар так глянул из-под кустистых бровей, что Алеш сразу понял – дело не только в этом. По спине пробежал отвратительный холод.

«Нет».

Голос владыки дрогнул:

– Где?

– Недалеко. С севера. Началось в Кавенге…

«Пожалуйста, нет».

– …потом Морвель, Рудница…

«Нет!»

– …и Тарда.

Ножки скамьи с визгом царапнули пол. Владыка поднял руку.

– Алеш, стой.

– Даже не пытайся.

– Не буду. Но ты не поедешь один. Я дам тебе охрану. Дождись их у себя, хорошо?

Алеш кивнул и выскочил из зала в бесконечно длинный прямой коридор. Понастроят себе крепостей, а ты бегай. Он бежал очень быстро и все равно опаздывал.

Два знакомых лица возникли вскоре на пороге его комнаты, заставленной неразобранными сумками, из которых еще предстояло повыбрасывать лишнее.

– Здравствуй, Савуш, – поприветствовал Алеш и повернулся к молодому картежнику, с которым разговаривал в Кирте. – Как твое имя?

– Тавин.

– Так, – выдохнул он и потер ладони. – Сейчас послушайте меня внимательно. Я хочу, чтобы вы четко осознавали, в какое пекло придется ехать. Нет места опаснее зачумленного замка. Если у вас семьи и вы хотите остаться, я возьму других сопровождающих.

– Нам все это уже объясняли, – кивнул плосконосый гвардеец. – Мы сами вызвались.

Алеш пару мгновений просто стоял, уставившись на Тавина, без единой мысли в голове.

– Ясно, – наконец сказал он. – Тогда в путь. Только имейте в виду, из меня так себе наездник.

– Учтем, когда пойдем с вами в конную атаку.

Алеш хотел ответить, но гвардейцы быстро развернулись и ушли на конюшни. Он подумал немного, махнул рукой и принялся заканчивать сборы. Уже на пороге его встретил запыхавшийся Венцель.

– Тебе не впервой, конечно, – тихо сказал Лисенок, – но ты все равно будь осторожен, ладно?

Алеш протянул другу руку и замер. У него в голове вдруг громко звякнула звеньями недлинная цепочка.

«Бакфарк» и «Рубен». Баллада о Рубене и Ильзе. Рубен Корсах умер, заразившись чумой.

С тех пор минуло три полных года. Три года Стельга мяла с «Рубеном» кусты.

Гонец госпожи Ильзы. Тетрадь из Рольны. Академия мертвых артистов.

Чума, чума, чума.

– Венцель. – Алеш крепко схватил его за рукав. – Поищите в Рольне. И проследи, чтобы допросили Ильзу Корсах.

– Зачем? – не понял Лисенок.

– Она что-то знает. Должна знать, – сказал Алеш, чувствуя, с каким скрипом подбираются слова.

Венцель растерялся еще больше.

Терпение лопнуло.

– Просто сделай это, чтоб тебя! Мне пора.

И он помчался вниз по лестнице, во внутренний двор.

У нижней площадки Алеша догнали торопливые шаги. Он обернулся и нахмурился: племянник палача в теплом дорожном плаще походил на высушенный дочерна гриб.

– Возьмите меня с собой, – попросил Ремеш. – Дядька отпустил. Вам ведь нужен помощник. Подмастерья у вас нет, а людей госпожи Лукии вы скорее съедите по дороге.

«И выплюну косточки в кусты».

– А как же Марика?

– Я уже был рядом с чумой и не заболел. А если вдруг заболею и умру, дядька Гинек возьмет Марику в жены и признает ребенка. Она не пропадет. Я же обещал.

Алеш устал подбирать слова, так что сказал прямо:

– Ты придурок, Ремеш.

– Но вы возьмете меня с собой?

– Повезешь половину моего скарба.

– Давайте весь.

– Идет.

Для Алеша оседлали чалую черногривую лошадь и предупредили, что она резва, но прожорлива.

«Потрясающе».

Кобыла настороженно водила ушами. Алеш собирался с духом, чтобы поставить ногу в стремя.

– Смелее, – подбодрил Тавин, выводя из денника коней для себя и Савуша. – Она вас тоже заранее ненавидит.

«Это я как-нибудь переживу».

Алеш забрался в седло, намотал на кулак поводья и ударил пятками белесые бока. Кобыла фыркнула и медленно зашагала вперед, вальяжно раскачивая крупом. Она шла первой и налегке и явно испытывала по этому поводу какие-то конские чувства.

Ремеш Дубский присоединился у ворот. Никто не вышел их провожать – все увлеклись поднявшейся тревогой. Алеш нащупал в кармане деревянную пробку и пожалел о том, что раньше не додумался продеть в нее шнурок. Теперь, в дороге, времени на это не будет. Не потерять бы. Только бы не потерять.

Он обернулся и взглянул на недостроенную башню бронтской крепости. В Тарде только одна, зато очень высокая башня.

«Держись, Еник. Заберись там на самый верх и бросайся камнями, только не подпускай к себе болезнь».

Ворота открылись. Чалая кобыла прибавила шагу.

Резвая и прожорливая, как чума.

Значит, подобное – подобным.