После отъезда Джиневры из «Хиллкреста» все хлопоты по подготовке к весеннему балу легли на плечи девчонок. Вечером библиотека выглядела особенно торжественно: высокие окна пропускали золотой свет от закатного солнца, полированный паркет блестел, а старые дубовые шкафы с книгами отдавали запахом пыли и воска.

Вероника и Лора устроились за длинным столом из тёмного дерева. На столе лежали рулоны тюля, ленты и блокнот с черновиками идей. Девочки спорили, как лучше закрепить ткани над танцполом: провести их сквозь стеллажи второго яруса или закрепить вдоль балконных перил.

Одри сидела чуть в стороне, склонившись над дневником Клэр. Тонкие пальцы перелистывали страницы. За три дня она почти дочитала его до конца — оставалось всего несколько страниц. Чем ближе была последняя запись, тем тягостнее становилось ощущение, что вместе с ней оборвётся и голос подруги.

Она заметила: чем ближе к финалу, тем более размашистым становился почерк Клэр. Строчки шли неровно, буквы съезжали вниз, словно писала она поспешно, в смятении. В каждом росчерке чувствовалось беспокойство.

И это мгновенно вернуло Одри к воспоминанию.

19 декабря 1983 года. Западный коридор «Хиллкреста».

Автомат с газировкой гудел, выбрасывая металлические банки. Коридор был пуст, пахло мелом и дешёвыми духами, которыми щедро поливались студентки после занятий.

Клэр, сияя как всегда, вытаскивала из автомата банку колы и в полголоса спорила с Одри о нарядах для рождественского бала.

— Я решила надеть красное платье с пайетками. — Она подмигнула и, приподняв подбородок, произнесла это почти торжественно. — Я купила его в Париже ещё весной. Оно всё это время ждало своего часа.

— Красное? — Одри усмехнулась и поправила широкие плечики на своей форме. — А я подумываю над зелёным, мама привезла из Милана.

— Где она теперь? — спросила Клэр, нагибаясь за банкой диетической колы, которая упала на пол.

— В Ленинграде, — Одри закатила глаза. — Открывает новый бутик. Пишет открытки, будто мы в разных мирах.

Клэр собралась что-то ответить, но сзади подошла Оливия, секретарь директора — строгая девушка в узкой юбке и с короткой стрижкой. Она хлопнула Клэр по плечу. Та резко дёрнулась, и её лицо на секунду словно изменилось: улыбка исчезла, в глазах мелькнула тревога.

— Клэр, мне нужно с тобой поговорить, — сказала Оливия сухим тоном, переводя взгляд на Одри. — Наедине.

— У меня дел полно, — Клэр прижала банку к груди и шагнула ближе к подруге. — Давайте потом.

— Речь о кассетах, — продолжила Оливия. — Тех, что должны попасть в кабинет мистера Роджерса. Если их не сдать сегодня, завтра первокурсники останутся без киноночи.

Слово «кассеты» прозвучало слишком отчётливо, вырвавшись из остального предложения.

Клэр побледнела. Она сглотнула и вдруг поспешно повернулась к Одри:

— Подожди меня в столовой через полчаса. Возьми мне йогурт. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

Они дошли до комнаты секретаря. Клэр ещё раз обернулась и помахала рукой. В этом лёгком жесте тогда не было ничего необычного, но теперь Одри казалось, что в нём таился немой знак беды.

* * *

— Эй, Одри! — голос Вероники вывел её из воспоминаний. Та стояла на стремянке посреди библиотеки, в руках у неё блестела катушка серебристой ленты. — Можешь кинуть мне вот эту синюю ленту?

Лора в этот момент перетаскивала коробку с гирляндами и бубнила что-то про то, что вся работа упала на них, а парни снова где-то шляются. За соседним столом две первокурсницы раскладывали карточки с планом рассадки и тихо спорили о том, кого посадить рядом с баскетболистами. В углу Мэтт Уоррен спорил с библиотекаршей насчёт бронирования стола для комиссии.

Одри подняла со стола синюю ленту и протянула её Веронике, которая, балансируя на верхней ступеньке стремянки, старательно закрепляла белый тюль к деревянным балкам под потолком. Лампы дневного света в библиотеке гудели, словно перегревались, а на длинных столах лежали рулоны тканей, мотки проволоки и коробки с бумажными гирляндами. Воздух был напоён запахом пыли и старых книг.

Развернувшись на каблуках своих чёрных оксфордов, Одри направилась к Мэтту. Он уже стоял у полок, перебирая какие-то папки, и, когда она подошла ближе, неловко засунул руки в карманы своего светлого блейзера.

— Ты ведь правая рука Джини? — начала Одри тихо, словно не хотела, чтобы их услышали девчонки. — Знаешь всё и обо всех, верно?

Мэтт чуть смутился, пожал плечами:

— Ну… да. Вроде того.

— Тогда скажи, — Одри посмотрела прямо ему в глаза. — Как мне связаться с Оливией? Секретарём, которая раньше работала у директора.

— Она никуда не уехала, — после паузы ответил он. — Живёт в учительском крыле. Сент-Джеймс Винг, комната пятьсот двенадцатая.

— Отлично, спасибо, — кивнула Одри и похлопала его по плечу. Она уже собиралась отвернуться, но Мэтт неожиданно задержал её руку.

— Слушай… — начал он, теребя манжет пиджака. — А у Джиневры есть парень?

Одри прищурилась, и на её лице мелькнула лёгкая улыбка.

— Нет.

— Как думаешь, если я приглашу её на весенний бал, она согласится? — Мэтт опустил взгляд на пол, рассматривая тёмные прожилки паркета.

— Думаю, у тебя есть все шансы, — спокойно ответила Одри и снова дружески похлопала его по плечу.

Она вернулась к столу, предупредила девочек, что ненадолго отойдёт, и вышла из библиотеки.

На улице уже стемнело. Холодный воздух пах сосновой смолой и сырым асфальтом. Дорога к учительскому общежитию тянулась мимо тёмных аллей, и Одри постоянно казалось, что кто-то идёт следом. Фонари горели редкими жёлтыми пятнами, и каждый шорох из леса отзывался в животе тревожным спазмом.

Учительский корпус — Сент-Джеймс Винг — выглядел мрачнее, чем «Брайер-Холл», где жили они. Студенческое здание напоминало огромный замок с башнями и витражами, тогда как общага для преподавателей больше походила на старый европейский пансионат: серый камень, узкие балкончики с коваными решётками, остроконечная башенка в углу. На пятом этаже горели всего три окна.

Одри толкнула тяжёлую дверь. В холле было прохладно и тихо. Стол консьержа пустовал, лампа на нём не горела. Коридор тянулся длинной линией, и его стены были украшены старомодными латунными бра, которые едва освещали ковёр с затёртым орнаментом. В отличие от «Брайер-Холла», где в это время можно было услышать смех студентов или доносившуюся из проигрывателя пластинку, здесь стояла гнетущая тишина. Даже шаги её оксфордов звучали непривычно громко.

Поднявшись на пятый этаж, Одри заметила, что чем выше она поднималась, тем тише становилось здание. Шаги по деревянной лестнице отдавались в гулкой тишине, и ей казалось, что даже электрические лампочки здесь жужжали тише. Коридор тянулся длинным узким туннелем, в котором пахло смесью дорогих духов и старого лака для паркета. Почти все двери были плотно закрыты, только из-под одной — с номером 512 — пробивалась тёплая полоска света. Оттуда доносился тихий шансон на французском и еле слышное мычание подпеваемого голоса.

Одри замерла на секунду, глубоко вдохнула и постучала трижды. Дверь открылась резко, без промедления, так, будто за ней стояли и ждали этого сигнала.

— Одри Блейк, — произнесла женщина с легкой усмешкой.

Перед ней стояла Оливия. Короткая светлая стрижка, идеально уложенная в стиле конца семидесятых, блестела в свете лампы. На ней был длинный халат из переливающегося атласа, с отделкой из перьев по вороту и манжетам. В руке она держала бокал белого вина, а в другой — длинную тонкую сигарету с янтарным мундштуком. В воздухе уже висела сизая дымка.

— Чем могу помочь? — её голос звучал мягко.

Одри почти на мгновение растерялась: в присутствии Оливии всегда было трудно сохранять уверенность. Она казалась женщиной, которая знает куда больше, чем говорит.

— Мисс… — Одри осеклась. Ведь фамилии она не знала: они всегда звали её просто Оливией.

— Донован, — спокойно продолжила женщина, будто подхватила за нее мысль.

— Мисс Донован, — кивнула Одри, чуть выпрямившись. — Мне нужно с вами поговорить.

Оливия сделала приглашающий жест и отступила вглубь. Одри шагнула внутрь и сразу почувствовала разницу: за дверью коридорная стылость исчезла, а сама комната напоминала другой мир.

Уютное освещение исходило от высокой лампы с бахромой, свет падал мягкими пятнами на стены, оклеенные обоями в крупные оранжево-жёлтые цветы. По полу раскинулся массивный ковёр густого солнечного оттенка, настолько пушистый, что обувь Одри утонула в ворсе. В центре комнаты возвышалась круглая кровать с ярким покрывалом в геометрический узор — треугольники синего, розового и лимонного цветов. У изголовья громоздились подушки, обтянутые блестящей тканью, а рядом стоял низкий стеклянный столик, заваленный журналами Vogue и Vanity Fair. На подоконнике теснились хрустальные флаконы с духами, а рядом догорала аромасвеча с запахом сандала.

— Эту комнату я делала сама, — сказала Оливия, усевшись в огромное кресло кислотно-розового оттенка, которое выглядело так, словно его только что привезли с витрины модного салона. Она сделала глоток вина, чуть прикрыла глаза и лениво улыбнулась. — Моя гордость.

— Здесь… необычно, — призналась Одри, оглядываясь.

— «Необычно» — это вежливое слово для «слишком дерзко для учительской общаги», — отмахнулась Оливия. — Так вот… пришла говорить о Клэр?

Одри слегка напряглась, но кивнула.

— Вы что-то знаете? — её голос прозвучал настороженно.

На мгновение Одри почувствовала облегчение: разговор вышел на нужный путь без лишних уловок. Последние дни все больше людей старались обходить имя Клэр стороной, будто её существование стало запретной темой.

Оливия медленно крутила бокал в руках. Лицо её стало серьёзнее, линии скул будто заострились.

— Одри… — она произнесла её имя тоном, от которого мурашки пробежали по спине. — Если я что-то и знаю, то не могу сказать тебе этого. И советую тебе — и твоим подружкам — держаться подальше.

Она затушила сигарету в тяжелой стеклянной пепельнице и посмотрела прямо на Одри.

— Я знаю, что Клэр получала какие-то кассеты! — вдруг выпалила Одри, сама удивившись, насколько резко вырвались эти слова.

Оливия, сидевшая в кресле с бокалом вина, дернулась едва заметно, но это движение сразу выдало её напряжение. На секунду её улыбка исчезла, а глаза стали холодными, внимательными.

— Не помню ни о каких кассетах, — проговорила она, и голос её был сухим, почти механическим. — Одри, я сожалею о том, что случилось с Клэр, правда. Но пусть этим займётся кто-то другой.

Одри стояла, сжимая в руках ремешок своей сумки, и чувствовала, что слова застревают в горле. Она знала: если сейчас уйдёт, второго шанса может не быть.

— Пожалуйста, мисс Донован, — её голос сорвался, и в глазах появилась влажная мольба. — Кажется, всё повторяется!

В комнате стояла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь хрипловатым щелчком иглы на проигрывателе — пластинка уже дошла до конца, но никто не выключил её. Где-то в соседней комнате слышался звук телевизора: диктор новостей говорил о политике, о долларе, но его голос будто доходил издалека, приглушённый стенами.

Оливия бросила на Одри короткий взгляд — цепкий, настороженный, словно проверяющий, не подслушивает ли кто-то ещё.

— Мы обе знаем, что смерть Клэр не случайность, — тихо продолжала Одри, торопясь, будто боялась, что собеседница снова замкнётся. — И сейчас всё нацелилось на Джинни. Мы кое-что нашли и…

Она не успела договорить: Оливия резко поднялась, подошла к ней почти вплотную и в одно мгновение прижала ладонь к её губам. От Оливии пахло дорогим французским парфюмом и вином.

— Не здесь, — выдохнула она, едва шевеля губами.

Одри почувствовала, как сердце заколотилось быстрее.

Оливия вернулась к столику, схватила ручку и вырвала лист из кожаного блокнота. Быстро, нервно вывела несколько строк. Чернила расплывались от поспешности, буквы были неровные:

Одри взяла бумагу, перечитала её дважды, будто пытаясь убедиться, что не ослышалась.

Когда она подняла взгляд, Оливия стояла рядом и приложила палец к своим губам.

— Здесь нельзя никому доверять, — прошептала она почти неслышно, её глаза блеснули жёсткостью. — Запомни это, девочка.