Построить демократическую страну на руинах фашизма было непросто. В июле 1948 года западные союзники начали работу над этим, уполномочив премьер-министров в своих оккупированных зонах созвать собрание для разработки демократической конституции. Приняв Основной закон (Grundgesetz) в 1949 году, Западная Германия заложила прочный фундамент. Новая конституция защищала граждан от государства. “Достоинство человека неприкосновенно”, – гласило первое предложение. Каждому человеку гарантировалось право на свободное развитие своей личности, свободу выражения мнений, свободу объединений и равенство перед законом, включая равные права для мужчин и женщин. Эти основные права были объявлены неотчуждаемыми и гарантируемыми “законом прямого действия” (статья 1, пункт 3). В то время было соблазнительно представить эти права как разрыв с конституцией неудавшейся Веймарской республики, хотя на самом деле Веймар уже вдохнул юридическую и административную силу в часть этих основных свобод, и некоторые юристы ссылались на “социальное конституционное государство” (soziale Rechtsstaat)¹. Решающим отличием от Веймара было то, что теперь правительство стало полностью зависимым от парламента – во время кризиса власть не могла быть делегирована президенту или плебисциту. Федеративная структура земель (Länder) сдерживала концентрацию власти в центре. И это была “воинственная демократия”, которая была намерена сражаться с каждым, кто желал бы ее уничтожить.

Объяснение того, почему это демократическое сооружение выстояло, зависит от того, как мы оцениваем его архитекторов, строителей и жильцов. Современные историки подчеркивают, что очень немногие немцы сумели привнести в эту задачу демократические навыки. Большинство конституционных “отцов” 1948–1949 годов заседали в национальных или провинциальных собраниях Веймара, а четыре “матери”, которые сделали “фактическую реализацию” равенства полов задачей нового государства (Основной закон, статья 3, пункт 2), уже выступали за права женщин в 1920-е годы. До этого в имперской Германии избранные делегаты дебатировали в рейхстаге. А еще раньше были конституции Вестфалии (1807), Баварии (1818) и других государств в наполеоновский период и во время неудавшейся революции 1848 года. После объединения в 1871 году имперский рейхстаг был избран прямым голосованием по принципу “один человек, один голос” – одна из самых прогрессивных систем в Европе. Перед Первой мировой войной немцы все чаще участвовали в выборах и поднимали шум по поводу неправомерного вмешательства. Существовала богатая культура клубов и ассоциаций. Историк Хедвиг Рихтер даже предположила, что “национал-социализм вырос из демократии и демократических традиций, которым уже более ста лет”².

Но это преувеличение. Нацисты были врагами демократии, и одна из причин их успеха заключалась в том, что они пользовались поддержкой старой элиты. То, что Германии не суждено было закончиться с Гитлером, не означает, что она не взрастила мощные антидемократические элементы, которые в условиях кризиса дестабилизировали и прикончили Веймарскую республику. В Германской империи были сильное государство и монарх, а также рейхстаг, и именно монарх контролировал жизненные вопросы войны и мира. Авторитарные элиты могли использовать то, что историк Генрих Август Винклер назвал “немецким Ur-Angst[9] перед хаосом и гражданской войной”³. Это чувство питалось быстротой индустриализации, социальных изменений и политического объединения в конце XIX века⁴. Ради порядка и стабильности к правам и свободам стали относиться как к расходному материалу. Страх волнений и раскола выражал также низкий уровень доверия между гражданами. Проблема Германии заключалась не в том, что демократов не было, а в том, что было множество тех, кто был готов от них избавиться; коммунисты вместе с фашистами получили треть голосов на выборах 1930 года и половину – на выборах 1932 года.

Таким образом, чтобы построить стабильный демократический дом после Второй мировой войны, требовалось нечто большее, чем просто утилизация старых стройматериалов. Авторы конституции признали это, отказавшись от президентских полномочий и встроив защиту от разрушителей. Однако дом демократии, который они передали западным немцам в 1949 году, хоть и был построен на прочном фундаменте, все еще оставался не более чем “коробкой”. Нужны были жильцы и строители, чтобы превратить его в пространство живой демократии, а это было сопряжено с проблемой моральной переориентации. Демократическая культура зависит от определенных гражданских привычек и этических установок, включая уважение к другим, умение мириться с различиями, дебаты и убеждение, активное участие и приверженность равенству. Они не были данностью, их нужно было культивировать, а иногда и бороться за них.

Создавая демократов

Ни союзники, ни сами немцы не питали никаких иллюзий по поводу тяжелой борьбы за превращение в демократов людей, которые всего несколькими годами ранее аплодировали Гитлеру. Когда дело дошло до слова “демократия”, Теодор Хойс в 1946 году сказал, что “немцам нужно вернуться к первой букве и научиться ее писать”⁵. Епископ Отто Дибелиус, первоначально поддерживавший Гитлера и бывший антисемитом, но затем поднявшийся на защиту свободы религии, хотя и не ставший активным участником Сопротивления, объявил демократию “чуждой идеологией”. Такое подозрительное отношение было широко распространено. Двадцатиоднолетний Герхард Шульц, молодой педагог и будущий историк, в 1946 году записал в своем дневнике, что “слово «демократия» – ложь” и всегда скрывает какой-то другой интерес. Для него основным немецким конфликтом был конфликт между Führer (вождем) и “массой”. Решением было сообщество (Gemeinschaft). Главная ошибка Гитлера, по его мнению, заключалась в том, что он сделал сообщество самоцелью в ущерб личности. Самой большой проблемой, как Шульц писал год спустя, был “немецкий Mensch”: “Ему так трудно доверять”⁶.

Осенью 1951 года немецкие социологи попросили людей назвать эпоху, когда страна, по их мнению, жила лучше всего: 45 % выбрали годы правления кайзера перед Первой мировой войной, а 42 % – годы правления Гитлера перед Второй мировой. Лишь 2 % сочли такой эпохой демократическое настоящее⁷. Годом ранее американские исследователи обнаружили, что 70 % немецкой молодежи вообще не интересуются политикой; 40 % даже не знали, что пост канцлера занимает Аденауэр. Их доверие к демократическому самоуправлению было низким, и большинство само отказывалось принимать на себя какую-либо политическую ответственность. В ответ на вопрос о выборе между экономической безопасностью и личными свободами большинство выбрали первое; в этом молодые были еще более категоричны, чем их родители. Многие выступали за создание одного-единственного молодежного движения как за лучший способ быть услышанными (четверть также хотела, чтобы у него была форма). Плюрализм и демократия лишь еще больше усложнили и без того сложную ситуацию: единая воля народа позволяла добиться большего. В опросе, проведенном Верховной комиссией США в 1952 году, 72 % взрослых немцев заявили, что они могли бы поучиться у других стран, а 88 % сочли, что зарубежные страны также могли бы поучиться у Германии. Больше всего хотелось изучать американскую науку и технологии, и лишь 17 % думали, что могут чему-то научиться из области политики. Если демократическая культура предполагает умение слушать, учиться у других и вовлекаться в процесс, путь предстоял еще долгий⁸.

Уважение к личным свободам также не возникло естественным образом после ухода нацистов. Граждане называли соседей, торгующих на черном рынке, “социальными паразитами” (Volksschädling) и требовали, чтобы бывшую узницу лагеря бросили в работный дом за то, что та спала с британскими солдатами⁹. В 1948 году оккупационные власти изучили действия полиции в десятке городов Юго-Западной Германии. В более чем 90 % случаев полиция обыскивала дома людей без ордера. В ходе беседы ее сотрудники заявили, что не видят в этом проблемы: ведь они отвечают за порядок. Не менее тревожно то, что многие граждане были с этим согласны. Они не осознавали, что их права каким-либо образом ущемлялись. Напротив, 40 % заявили, что при нацистах полиция гарантировала бо́льшую безопасность¹⁰.

Американцы, хорошо знавшие Германию, выражали сомнение в демократическом потенциале страны. Историк Карл Шорске, работавший на американскую разведку, считал, что из-за классового конфликта и позднего объединения шансы демократии невелики. Через пять лет после окончания Второй мировой Джордж Кеннан, отец стратегии сдерживания во времена холодной войны, предупреждал, что “немецкий народ все еще политически незрелый”¹¹. В начале 1950-х годов верховный комиссар США по делам Германии беспокоился по поводу авторитарных тенденций. Германия Аденауэра казалась государством служащих, где нет выраженной оппозиции или публичной сферы.

Однако картинки не показывали, что под покровом апатии шло возделывание демократических привычек. Школы и публичные собрания, семья, фирмы и общественные центры действовали как “питомники демократии” – по меткому выражению мыслителя XIX века Алексиса де Токвиля, – уча немцев дискутировать, принимать на себя ответственность совместно с другими и уважать друг друга как партнеров.

“Слово – серебро, молчание – золото” – эта фраза стала в XIX веке популярным девизом. В 1947 году в Нижней Саксонии девятиклассники изменили это выражение в своем школьном журнале таким образом: “Слово – серебро, спор – золото”¹². Вместо того чтобы уклоняться от разногласий, отмалчиваясь, новый идеал подразумевал обсуждение различий, критику и аргументы вплоть до выработки наилучшей, информированной позиции. Это давалось нелегко. В 1947 году студент-отличник посетовал, что их дебаты слишком часто напоминают “борцовский поединок… где половина присутствующих яростно пытается настаивать на своей точке зрения”, а не взаимодействовать с другой стороной¹³. Организовав собрания в ратуше, американские чиновники обнаружили, что мэры и учителя используют их для длинных лекций перед подневольной аудиторией; наблюдатель назвал их “обществами взаимного восхищения”¹⁴. Тем не менее были те, кто считал, что стоит продолжать. Студентка университета Хильдегард Принц наблюдала за “английской дискуссией” в 1946 году и сравнила ее с “фехтованием тупой рапирой”. “Они затрагивают серьезные вещи легко и решают проблемы доверием, но при этом проливают свет на все идеи со всех возможных точек зрения: я думаю, мы можем научиться чему-то из этого обычая”. Семнадцатилетняя девушка из Нижней Саксонии сначала отказалась участвовать в дискуссионной группе, организованной британцами, потому что они отстранили ее отца от должности преподавателя. Но была ошеломлена, когда ее решение встретили пониманием, а не наказанием. Через год она стала постоянным участником дебатов, оценив то, что ко всем относятся как к равным¹⁵.

Публичные дискуссии и пресс-конференции научили людей свободнее делиться мнениями. После этого участники уезжали домой, чтобы создать ассоциации родителей и учителей и комитеты по гражданским правам. Начиная с 1950 года на вокзале Кёльна каждую неделю проводились “дискуссии по средам”, которые собирали несколько сотен человек. Протестантские академии Бад-Болля и Локкума добавили свою серию публичных конференций. Культура дискуссий получила официальную поддержку через Федеральный центр гражданского образования, который спонсировал среди прочего семинары для возвращающихся военнопленных с целью привлечь их к построению демократии¹⁶. Бесспорной звездой этой новой культуры дебатов был Вернер Хёфер, чья передача “Der Internationale Frühshoppen”, немецкая версия американской программы “Встреча с прессой”, впервые вышла в эфир в 1952 году. Его радио- и телешоу превратились в национальный ритуал, за которым следовало воскресное жаркое. На пике популярности их слушал или смотрел каждый пятый взрослый. Невероятное развитие событий внезапно оборвалось в 1987 году, когда Хёфера настигло его “коричневое” прошлое: в 1943 году журналист написал статью с оправданием казни пианиста Карлроберта Крайтена за пораженческие высказывания¹⁷.

Возможно, не случайно концепция “публичной сферы” – арены, где свободная дискуссия формирует общественное мнение, – была популяризирована немецким интеллектуалом Юргеном Хабермасом. Работа его жизни была посвящена идее коммуникативного действия как рационального обмена, способствующего социальной интеграции и взаимопониманию. В 1953 году тогдашний двадцатипятилетний студент написал длинное письмо в еженедельную газету, в котором он защищал открытые дебаты как лучший способ выбрать независимо мыслящих демократических представителей¹⁸. К 1962 году, когда была опубликована его книга “Структурная трансформация публичной сферы”, подход, основанный на рассуждениях, стал мейнстримом, и молодой консерватор Гельмут Коль выступил против старого канцлера Аденауэра, требуя меньше речей и больше времени для дискуссий на партийных собраниях¹⁹.

Молодые немцы, выросшие при Гитлере, извлекли разные уроки из краха тысячелетнего рейха. В то время как некоторые с презрением отвернулись от всякой политики, другие сделали участие в демократии своей жизненной миссией. Генрих Бёлль (род. в 1917), Юрген Хабермас (род. в 1929, Jungvolkführer), историки Мартин Бросзат (род. в 1926, гитлерюгенд) и Ганс-Ульрих Велер (род. в 1931, гитлерюгенд) и многие другие принадлежали ко второй группе. Лагеря перевоспитания и программы обмена студентами с Соединенными Штатами и Великобританией были важными источниками этого нового демократического духа. Один из них находился в Уилтон-парке, к западу от Лондона. Сначала там был лагерь для военнопленных, но с 1947 года начали проводиться семинары для избранных студентов. Среди его выпускников было следующее поколение, сформировавшее Боннскую республику: социал-демократ Ханс-Йохен Фогель, министр при Вилли Брандте и Гельмуте Шмидте; христианский демократ Райнер Барзель, проигравший Брандту битву за пост канцлера; и англофил-либерал лорд Ральф Дарендорф. С конца 1940-х годов около 2 тысяч студентов ежегодно ездили в Соединенные Штаты. Многие вернулись в качестве послов живой демократии – основывали дискуссионные клубы, издавали студенческие газеты и проводили выборы студенческих представителей. По некоторым оценкам, каждый студент по обмену контактировал со ста пятидесятью соотечественниками из Германии. Побывав в Мичигане, молодой человек из Рура организовал семинары, пропагандирующие немецко-американскую дружбу, и дискуссионный кружок в местной школе. Он назывался “Демократия в действии”²⁰.

Между этой демократической энергией и уровнем политики существовала обратная зависимость. После Гитлера к политическим партиям и эмоциональным призывам относились с глубоким подозрением. Как сказал один избиратель представителю SPD после первых всеобщих выборов в 1949 году: “Я отвергаю вашу партию, потому что это партия”²¹. Ни одна из основных партий в Германии не могла опираться на мифическую ауру сопротивления, которая мобилизовала избирателей в Италии или Франции после войны. Несмотря на яркую риторику, выборы были трезвым делом, и кандидаты избегали всего, что пахло пропагандой или американизацией. В постфашистской Италии избирательные кампании велись открыто, на городских площадях. В постфашистской Германии их проводили в закрытых помещениях²². Один коммунист был убит на выборах 1949 года, а кое-где у нескольких автомобилей прокололи шины, но это было далеко от политического насилия поколением ранее, когда за один день в 1932 году только в Альтоне, городе-спутнике Гамбурга, было убито восемнадцать человек. Факты и разум заняли место харизмы и кулака.

Более трезвому и менее конфронтационному стилю способствовала эрозия однородной среды основных партий, а также исключение экстремистских объединений. Что касается консерваторов, союзники предотвратили восстановление Партии католического центра, сделав CDU домом как для протестантов, так и для католиков. SPD также постепенно превратилась из партии рабочего класса в народную партию. Уже в конце 1940-х годов она начала принимать изгнанных и разочаровавшихся членов гитлерюгенда. В шахтерском городке Камен в земле Северный Рейн-Вестфалия, например, SPD удалось привлечь в 1950 году в пять раз больше членов, чем в 1932-м²³. Партии раскрывались, и это способствовало формированию более открытого и толерантного стиля политики. Экономическое чудо и расширение образования, а также появившиеся вместе с ними новые профессиональные рабочие места и рабочие места в сфере услуг завершили этот процесс.

Школы сыграли решающую роль в демократическом образовании. Было распространено мнение, что национальный культ послушания превратил немцев в покорные орудия нацистов. Это была удобная выдумка. На деле многие люди выбрали проголосовать за Гитлера в 1930 и 1932 годах и стать преступниками. Тем не менее это был мощный миф, и диагноз преклонения перед властью как специфической немецкой болезни потребовал дезинфекции классной комнаты, в которой он был выращен. В реальной жизни немецкие классы, вероятно, были не более и не менее авторитарными, чем французские. В 1947 году союзники постановили, что школы должны учить “гражданской ответственности и демократическому образу жизни”. За этим последовало появление школьных советов, студенческих газет и выборов в студенческие парламенты. Несколько земель сделали конституционным предписанием обучение гражданству. Неудивительно, что старые учителя и сторонники нацизма, вернувшиеся на свои места после амнистии 1951 года, отнеслись к этим инициативам с подозрением. Тем не менее импульс был на стороне демократической общественности. Берлинская учительница применила в своей школе то, что, по ее словам, наблюдала в Соединенных Штатах: “Детей необходимо учить полагаться на себя и формировать собственное мнение”²⁴. Реформаторы образования черпали вдохновение у американского философа-прагматика Джона Дьюи, для которого демократические привычки культивировались посредством обучения на практике. Вернувшиеся эмигранты привезли из Швеции образование взрослых и уроки гражданского права. “Партнерство”, “толерантность” и “сотрудничество” были ключевыми словами в словаре реформаторов. В учебную программу вошел новый курс Gemeinschaftskunde, что часто переводят как “социальные науки”, но что буквально означает “изучение сообщества”. Автор школьного учебника в 1955 году определил цель образования как развитие “всех достоинств человеческого единения и жизни друг для друга”. Это требовало обучения “уважению к ближним… духу товарищества, готовности помочь, открытому обмену и компромиссу”²⁵.

На деле в 1950-х годах гражданство означало частичную ответственность, а не полные права и свободы. Школьные комитеты могли организовывать фестивали и обеспечивать порядок в классах, но чему учить, определяли власти, хотя некоторым представителям учащихся удалось продвинуть инициативу с уроками, посвященными обществоведению²⁶. Некоторые школы давали ученикам возможность рассказывать учителям о своих заботах. Излюбленными гражданскими добродетелями были терпимость и самодисциплина, а не равные права, не говоря уже о гражданском неповиновении. Тем не менее частичный прогресс – все-таки прогресс. К началу 1960-х годов среди директоров школ и политиков царило согласие в том, что цензура школьных газет недопустима, а несколько земель признали автономию представителей учащихся²⁷.

На рабочих местах продвижение демократии было также ограничено. После войны профсоюзы настаивали на полномасштабной демократической перестройке экономики, чтобы предоставить равные права труду и капиталу и предотвратить концентрацию власти в руках немногих. Ключевым требованием было “совместное определение” (Mitbestimmung), дающее сотрудникам право голоса в управлении компаниями. В 1951 году, нуждаясь в поддержке профсоюзов для интеграции в Европейское объединение угля и стали, Аденауэр предоставил им полноценные места в советах директоров этих двух отраслей. Но на этом все и закончилось. В других секторах в следующем году сотрудники избрали производственные советы, но те не имели права голоса при решении вопросов о найме и увольнении, инвестициях и управлении. Тем не менее трудовые советы выполняли важную функцию посредника между работниками и работодателями. Вместо классового конфликта укоренилась культура компромисса и сотрудничества – успех “немецкой модели” или “рейнского капитализма”.

Гармония процветала благодаря экономическому чуду, уникальному периоду быстрого роста с начала 1950-х и до начала 1970-х годов. В течение 1950-х ВВП страны утроился, а экспорт увеличился более чем в четыре раза. Производство автомобилей в 1950-е и 1960-е выросло в десять раз. В Volkswagen численность рабочих скакнула с 25 тысяч в 1953 году до 125 тысяч в 1970 году, в Daimler Benz – с 35 тысяч до 100 тысяч. Можно было бы предположить, что большой спрос на рабочую силу заставит профсоюзы наброситься на боссов, угрожая забастовками. Но в реальности все было наоборот. Volkswagen и другие крупные фирмы росли за счет беженцев и деревенских жителей, прибывших оттуда, где не было организованного труда. Бум обратил внимание людей на индивидуальный комфорт, а не на коллективную борьбу. Если за дополнительную смену платят хорошие деньги, зачем ее регулировать или отменять? (В 1960 году Volkswagen был частично приватизирован.)

Крупные профсоюзы предпочли мир, чтобы позволить увеличиться экономическому пирогу, от которого каждый мог бы получить больший кусок. Дикие забастовки 1950-х годов быстро прекратились. Тем временем рабочие советы занимались отпускными, жильем для сотрудников компаний, бонусами за лояльность и сверхурочные и питанием в столовых – таким образом, демократическое участие взяло на себя те области, которые раньше были подарком боссов-патерналистов. Volkswagen ввел пятидневную неделю в 1957 году и сорокачасовую – в 1966 году. Завоеванное в борьбе расширение “совместного определения” произошло десять лет спустя, когда закон заставил 480 крупных компаний с более чем 2 тысячами сотрудников избрать новые советы директоров и добавить представителей рабочих. Но даже тогда это не соответствовало полному паритету в угольной и сталелитейной промышленности, поскольку начальство выбирало председателя правления, который в случае ничьей имел решающий голос²⁸.

Дух “совместного определения” оставил свой след в обществе и в более широком смысле. Сообщества стали отстаивать групповую работу и самоуправление в досуговой деятельности. Благотворительные центры появились в городах Германии, как и повсюду, в конце XIX века. Нацисты упразднили их или взяли под контроль. После войны с помощью американских и британских квакеров возникло новое поколение так называемых “соседских домов”. В одном из таких домов в Миттельхофе в Западном Берлине работало 10 штатных сотрудников и 35 волонтеров. Ежемесячно он привлекал более 5 тысяч человек, особенно молодых людей. На “социальный обед” каждый день приходили по 100 человек. В этих домах были организованы библиотеки, курсы шитья и вечерние танцы, а также там можно было встретиться с иностранными студентами. Члены групп регулярно собирались, чтобы обсудить свою деятельность. Каждая группа выбирала своего лидера. Федерация местных домов объясняла свою философию “демократического группового управления” так:

…групповая программа планируется и разрабатывается группой, а не только лидером… Лидер стремится сделать группу независимой и дать каждому члену стимул развивать свои способности. Принятие на себя ответственности практикуется и поощряется… Таким образом, лидер помогает члену группы завоевать определенное положение и уважение в выбранном им сообществе. Лидер допускает справедливое урегулирование напряженности и соперничества… он проявляет сдержанность в своих мнениях.

В Берлине-Нойкельне местные жители и ассоциация молодых христиан YMCA построили свой общественный центр из армейских казарм в Далеме, которые они разобрали и перенесли через город; в процессе разборки зданий они очистили 40 тысяч кирпичей. Центр открыл свои двери в 1951 году. Его бюджет формировался за счет собственных доходов, а также помощи города и иностранных спонсоров. Центр приютил шестьдесят четыре группы: от футболистов и любительского театра до тех, кто посещал летний дворец Фридриха Великого в Сан-Суси близ Берлина. К 1958 году здесь появились комитет “Бесплатная самопомощь”, который раздавал одежду секонд-хенд, и рок-н-ролльный клуб, где за 20 пфеннигов участники весь вечер могли слушать пластинки и собственную скиффл-группу²⁹.

Большее равенство и уважение также стали отличительной чертой новых подходов к соцобеспечению. Социал-демократическая организация Arbeiterwohlfahrt (AWO), ассоциация социального обеспечения, в 1949 году начала проводить совместные семинары с Обществом общественных работ из Нью-Йорка. Социальные работники чувствовали себя неловко из-за ярлыков “опекун” (Betreuer) и “человек, нуждающийся в помощи” (Hilfsbedürftiger). “Отношения помощи” должны были стать “подлинным партнерством”. Они предположили, что лучшим термином будет “клиент” (Klient). Отношения с клиентом с первой встречи должны были выстраиваться “на одном уровне, от человека к человеку”, а это было возможно, только “если мы признаем, что он имеет право на помощь”. Таким образом, “клиент включается в процесс помощи”. Вместо навешивания ярлыков, не говоря уже о жалости, социальным работникам необходимо было предложить взаимность. “Те, кто ищет помощи, почувствуют, что мы уважаем их как людей, что мы не критикуем и не осуждаем их за их трудности и что мы доверяем им”. По словам одного учителя и социального работника: они учились “делать наших клиентов нашими помощниками”³⁰.

Уважение распространялось и на плюрализм ценностей. На конференции 1954 года социальные педагоги пришли к выводу, что после войны ценности “по большей части были утрачены или стали проблематичными”. Вместо того чтобы пытаться восстановить их, следует признать, что “каждый человек имеет свою собственную внутреннюю обусловленность” и должен иметь “полную свободу в решении, какие ценности ему принимать”. Было бы ошибкой пытаться воспитывать человека, направляя его к заданному идеалу. Вместо этого “цель образования должна заключаться в развитии талантов и способностей людей”, чтобы дать им возможность “расти” как личности и жить друг с другом³¹. Молодые люди имели право не только на образование – в веймарские годы оно у них тоже было, – но на гражданское образование. Для волонтеров помощь другим была шансом “практиковать толерантность” и научиться “признавать часто противоположные мнения и отношения других”³². Социальные работники AWO использовали групповую работу, чтобы помочь детям развивать “ответственность перед своими сверстниками и обществом” и превратить их в “активных и сознательных граждан”. К 1969 году бездомные были включены в “командные переговоры” и имели своих представителей³³.

Социальные права были закреплены в законодательстве и политике. Льготы стали тем, на что граждане имели право, – сдвиг парадигмы, закрепленный демократическим духом Федерального закона 1961 года (Bundessozialhilfegesetz). Хотя прообразы этих реформ намечались в веймарские годы, именно Основной закон 1949 года подкрепил их силой конституции с акцентом на фундаментальное право на жизнь и достоинство. Новые права граждан по отношению к государству были подтверждены практикой. Например, в 1953 году Эмма Б. после инсульта переехала в католический дом престарелых. Местные же власти хотели перевести ее в более дешевый государственный дом престарелых. Суд в Ганновере вынес решение в пользу вдовы: перевести ее в другой дом было бы вмешательством в “личную свободу нуждающегося человека”. Подобные дела поддерживались ассоциациями свободного благосостояния и церквями, у которых были свои интересы в защите своих домов и больниц от государства. В демократическом государстве нельзя перемещать людей “против их воли, словно посылки по почте”, сказал глава протестантской внутренней миссии. Государство должно было уважать права человека. В 1954 году высший Федеральный административный суд Германии (Bundesverwaltungsgericht) постановил, что, “хотя человек и подчиняется государственной власти, он действует как гражданин, а не как субъект”. Гражданин не может быть “просто объектом действий государства”, а должен быть признан “автономной и этически ответственной личностью и, следовательно, носителем прав и обязанностей”³⁴.

Патриархальность и ее границы

У демократического вызова, с которым столкнулась власть на общественной арене, был эквивалент в частной сфере. Патриархальный отец был главой семьи. Для католиков его власть была предначертана Богом. Превращение подданных в граждан начало расшатывать самопонимание власти и иерархии в семье.

1950-е годы до сих пор называют затхлыми годами восстановления и даже реакции. В глазах Франца-Йозефа Вюрмелинга, министра по делам семьи, большая семья была оплотом против коммунизма, обучающим жертвенности и дисциплине; у него самого и его жены было пятеро детей³⁵. С 1954 года семьи получали пособия при рождении третьего ребенка, хотя, по сравнению с чадолюбивой Францией, довольно скромные; пособия на второго ребенка пришлось ждать до 1961 года. В 1954 году протестантский справочник предупреждал, что одинокие дети страдают от чрезмерного внимания родителей и в итоге становятся нервными, сверхчувствительными и самовлюбленными. Там еще говорилось, что дети имеют право на братьев и сестер. Для матери лучше иметь много детей, потому что у нее не остается времени заниматься своей внешностью или другими людьми. “Истерия и неврастенические состояния станут для нее чуждыми понятиями”³⁶.

Однако таким голосам противостояла растущая поддержка более демократической семьи. Общественные комментаторы, семейные консультанты и, более того, церковные лидеры утверждали, что демократия начинается дома. Именно патриархальность и железная дисциплина превратили детей в лагерных охранников. Вместо того чтобы основывать отцовский авторитет на страхе, его нужно заслужить через доверие. Гетеросексуальная нуклеарная семья оставалась нормой, но от мужа и жены все чаще ожидалось, что они будут партнерами. Хотя идея естественной неполноценности женщины не исчезла полностью, ее сильно подорвала память о роли женщин в войне и послевоенном восстановлении. На католической конференции в 1954 году ведущий священник сказал, что женщина должна быть “товарищем” и давать советы “во всех вопросах”³⁷. Католические газеты призывали к “демократическому отцовству”. Фильмы боготворили заботливых отцов, а справочники и колонки с советами учили их слушать своих детей, играть с ними и даже менять им подгузники³⁸.

Семья пребывала в движении. Социолог между 1949 и 1951 годом изучил в Дармштадте тысячу семей. Четверть из них демонстрировала “сильное доминирование мужчины”, но еще четверть имела тенденцию к равенству; остальные располагались в промежутке. Все больше детей выбирали свою профессию самостоятельно или посоветовавшись с родителями. Как рассказала исследователю молодая студентка, ее воспитывали в “определенной независимости”. Ее отец настаивал на том, что “ей нужно получить собственный опыт. Так она лучше всему научится”³⁹. Вернувшиеся с войны солдаты с головой погрузились в семейную жизнь. Перед войной, по словам одного из бывших военнопленных, он хотел, чтобы его старший сын был “жестким, как кожа, и твердым, как крупповская сталь”. Но теперь, в 1951 году, он видел в нем “мягкого, мечтательного и музыкально одаренного мальчика”, и это было к лучшему. У него сложились “близкие отношения со своими детьми”, и он активно интересовался их талантами и образованием. Он дорожил их совместными экскурсиями, когда дети показывали ему каждый новый цветок и животное. В семье ремесленника ребенок называл родителей по именам и ему разрешалось приводить домой друзей. Семья “отвергала любую форму строгого авторитета и слепого повиновения” и вместо этого хотела развить “определенную… и независимую личность”⁴⁰. Телесные наказания не исчезли, но их стало меньше, и все больше родителей чувствовали себя плохо, применяя их.

Но продвижение таких демократических идеалов остановилось, столкнувшись с куда глубже укорененными гендерными ролями. Открытие заботливого отца мало что дало всем тем матерям, которые продолжали выполнять основную часть работы по дому и заботиться о престарелых родителях и собственных детях. Только в 1959 году Конституционный суд лишил отцов права последнего слова в вопросах образования детей. Но многие другие виды неравенства сохранились. Аборты был разрешены лишь при определенных обстоятельствах и продолжали оставаться незаконными в Федеративной Республике после провала попытки реформы в 1976 году, в то время как ГДР уже смягчила правила и (в 1972 году) аборты легализовала⁴¹. Отцы охотнее вкладывались в образование сыновей, нежели дочерей, которые должны были обзавестись мужем-добытчиком. Все больше женщин собиралось работать – 4,8 миллиона в 1950 году; 6,2 миллиона к 1957-му, а к 1961 году каждая третья замужняя женщина имела оплачиваемую работу, хотя многие из этих работ были подработками в магазинах и сфере услуг.

В 1960 году женский журнал Constanze назвал работу с занятостью на неполный рабочий день лучшим способом сохранить молодость. Если изначально поиск оплачиваемой работы был мотивирован нуждой или желанием иметь хотя бы небольшие, но собственные деньги, то теперь женщины – в том числе замужние – все чаще рассматривали работу как шанс выйти в мир и развить свою личность⁴². В 1966 году в официальном докладе правительства о положении женщин по-прежнему предполагалось, что дети и домашнее хозяйство, естественно, являются женскими обязанностями. В то же время он признавал растущее разнообразие ролей женщин и привлекательность профессиональной работы для “самореализации” и “ощущения выполнения квалифицированной работы”; для обоснования этого там даже приводилась цитата из французской феминистки Симоны де Бовуар. Чтобы разобраться с этими конкурирующими побуждениями, чиновники обратились к трехэтапному жизненному циклу, при котором женщины возвращаются к работе после того, как вырастили своих малышей. Эта модель, однако, не была чем-то исключительно немецким, а стала международной модой, вдохновленной шведскими и австро-британскими учеными-социологами Альвой Мюрдаль и Виолой Кляйн⁴³.

Отношение к парам в гражданском браке и матерям-одиночкам становилось все более терпимым. Война оставила после себя вдов, сирот и урезанные семьи с неженатыми партнерами – так называемые “дядюшкины браки”, – которые бросали вызов идеалу “полной семьи” (Vollfamilie); связав себя узами брака, такие пары лишились бы одной из двух пенсий. Изменения в сексуальных практиках происходили уже за десять лет до того, как в начале 1960-х годов в Германии появились противозачаточные таблетки; первоначально их назначали только замужним женщинам, у которых уже есть несколько детей. Когда Аденауэр атаковал “герра [Вилли] Брандта по прозвищу Фрам” во время предвыборной кампании в 1961 году, указав на то, что политик SPD родился вне брака, это имело неприятные последствия и в итоге нанесло вред старому канцлеру, а не Брандту. Даже в сельской местности люди перестали следовать католическому учению о сексе как продолжении рода. “А если мы любим друг друга, что тогда?” – спросила исследователя женщина из рабочего класса в 1962 году. “Это не может быть грехом”, – согласился ее муж. Женщины считали “абсолютной дерзостью”, когда священники останавливали матерей с единственным ребенком на улице, желая знать: “А когда у вас появится маленький братик или сестренка?” Женщины-католички переставали ходить в церковь, чтобы избежать исповеди⁴⁴.

Продвижение к большему равенству на работе и в семье было шагом вперед, но не более того. В 1965 году женщины составляли лишь 7 % всех делегатов парламента. В том году вдвое больше мужчин заявили, что будут скорее недовольны, чем счастливы, если женщина станет политически активной; примечательным образом многие женщины согласились⁴⁵.

Либерализм и его границы

К середине 1960-х годов западные немцы обосновались в доме демократии. Экономическое чудо помогло в этом. В 1963 году 62 % считали, что именно сейчас страна переживает лучшие времена, и только 10 и 16 % все еще испытывали ностальгию по годам правления Гитлера до войны или годам правления кайзера (42 и 45 % в 1951 году). В 1967 году 74 % называли демократию лучшей формой правления, и только 4 % полагали, что другая система может быть лучше; не определились 22 %. Один за другим опросы показывали, что западные немцы все больше интересуются политикой и все больше знают о ней. В 1960-е годы явка на национальных выборах достигла 88 %. К концу 1950-х годов в воспитании детей независимость и свобода воли считались более важными, чем послушание и почтительность. Социальное доверие тоже росло, хотя и с очень низкого уровня; в 1948 году только 8 % полагали, что большинству людей можно доверять, в 1967 году – 26 %⁴⁶.

В 1947 году, за два года до принятия Основного закона, Дольф Штернбергер, ученик Карла Ясперса и влиятельный политический мыслитель и писатель, писал, что идея “отечества реализуется лишь в его свободной конституции – не только в письменной форме, но и в живой конституции, которую все граждане… ежедневно разделяют и культивируют сами”⁴⁷. В 1970-е годы эта идея стала известна как “конституционный патриотизм”. Однако то, что наполняло большинство людей гордостью, – это сила немецкой марки, а не политическая система. Несмотря на множество дискуссионных клубов, немцы продолжали бороться с плюрализмом идей и интересов, по крайней мере в сравнении с британцами и американцами. В 1968 году более четверти считали, что конфликт между различными группами интересов наносит ущерб интересам общества. Парламентская оппозиция должна была поддерживать, а не критиковать правительство, не говоря уже о том, чтобы свергнуть его. Насилие, которое полиция применяла против демонстрантов, осуждалось больше, чем в Великобритании, Франции или Соединенных Штатах. Но в то же время немцам все еще было трудно мириться с различиями, и они были скорее готовы пожертвовать свободой слова, если общественный порядок оказывается под угрозой⁴⁸. Почти каждый третий немец считал, что если существует угроза общественному порядку, граждан можно лишить права на забастовки и демонстрации⁴⁹. В своих сочинениях молодые сержанты бундесвера беспокоились о торжестве “массового” сознания, которое наступит, если демократия не сумеет воспитать новую политическую элиту⁵⁰.

Таким образом, к концу 1960-х годов демократия демонстрировала впечатляющую стабильность. Вряд ли хоть кто-то хотел ее снести. Парламент, партии и выборы были в безопасности. Однако не все демократические привычки и ценности уже устоялись. Значительное количество жителей с подозрением относилось к многообразию и критике, а это, в свою очередь, отражало низкую оценку достоинства, прав и свобод своих сограждан.

Два события конца 1960-х годов пролили тревожный свет на то, что есть значительное меньшинство, не затронутое демократическим духом конституции. В 1969 году в маленьком городке несколькими выстрелами был убит служащий, и, рассказывая о случившемся, СМИ не стали разглашать имена причастных. Не имея никаких данных, за исключением того, что убийца, вероятно, был одет в черный анорак, полиция обратилась за помощью к общественности. Более семисот человек поделились своими подозрениями. Одни обвиняли соседа, который носил модную одежду и слишком много пил, коллегу, который “четыре раза просил аванс, потому что был таким расточительным”, молодого человека, игравшего на гитаре в “дикой” группе, и двух “парней”, которые выглядели “как итальянцы или испанцы” и имели “лица висельников”. Другие доносили в полицию на местного пекаря, потому что он был членом стрелкового клуба; на подростка, который семь лет назад швырял бутылки в их дом; на помощника лесника, у которого был дядя-коммунист; на водителя грузовика, который прогуливал работу и, следовательно, был “человеком, способным на все”; на людей в грязных ботинках или дырявых свитерах и на многих других, чей образ жизни отклонялся от норм приличия и порядка. Судя по всему, от дорогой одежды, средиземноморской внешности и недостаточной бережливости было рукой подать до убийства. Некоторым из подозреваемых пришлось доказывать свою невиновность в полиции⁵¹.

Два года спустя, в 1971 году, садисту и серийному убийце, который недалеко от Вупперталя после издевательств над четырьмя мальчиками убил их и который был несовершеннолетним на момент совершения преступления, пожизненное заключение заменили десятью годами в психиатрической клинике. Дело вызвало общественный резонанс. Сотни граждан написали письма с призывом к смертной казни, которая была отменена Основным законом, но применялась в ГДР. Мужчину следует “связать… и подвергнуть пыткам”, потребовал один из авторов письма. “При Гитлере таких вещей не случалось”, – написал другой⁵². Некоторые напоминали о газовой камере или по крайней мере о концлагере. Почти никто не проявил уважения к правам убийцы (несмотря на его возраст), его психическому состоянию и травмирующему опыту: приемные родители держали его в зарешеченной подвальной комнате, опасаясь, что в противном случае он узнает, что он не их биологический ребенок. При первоначальном рассмотрении дела эксперты признали его compos mentis (вменяемым), и потребовалась юридическая битва, чтобы установить его ограниченную ответственность. В конце концов серийный убийца, женившийся на медсестре, умер в 1976 году от передозировки анестетиков в ходе хирургической кастрации.

Федеративная Республика была либеральной демократией с нелиберальными элементами не в меньшей степени, чем старые демократии, такие как США и Франция.

Принимая государство на себя

“Иисус воскрес, счастье и благодарность сопровождают этот день; произошла революция, решающая революция в мировой истории, революция мира через все преодолевающую любовь”⁵³. Автором этой дневниковой записи на Пасху 1963 года был Руди Дучке, лидер студенческого восстания 1968 года в Германии. Пацифист Дучке родился в 1940 году, вырос в Восточной Германии и переехал в Западный Берлин в августе 1961 года, незадолго до возведения стены. С 1965 года он организовывал протесты против войны во Вьетнаме, империализма и двуглавого монстра капитализма-фашизма. Следуя по стопам Иисуса, он хотел революции в этом мире, а не в ином. 11 апреля 1968 года Дучке выстрелил в голову молодой разнорабочий, у которого в руке была газета, пропагандирующая правые взгляды. Дучке умер одиннадцать лет спустя от повреждения мозга, всего в тридцать девять лет. Позже выяснилось, что нападавший контактировал с неонацистами.

1968 год стал транснациональным явлением. Повсюду студенты видели себя участниками глобальной борьбы против капитализма и колониализма. В Германии было значительное сообщество студентов из Ирана, Египта и Анголы, которые вовлекали своих сверстников в протесты против иностранных диктаторов, таких как Моиз Чомбе из Конго и шах Ирана, во время их визитов в Бонн и Западный Берлин в 1960-е годы⁵⁴. Вьетнам не был где-то далеко – он тоже был в Германии. Дучке перевел статью “Послание народам мира” (1966) Эрнесто Че Гевары, который в то время обучал партизан в Конго. Однако Берлин не был Парижем или Беркли⁵⁵.

Как ясно показывают записи в дневнике Дучке, протестантизм придавал студенческой борьбе особый нравственный пыл. Ульрике Майнхоф, которая в 1969 году обменяла свое перо журналиста на бомбы террористической “Фракции Красной армии” (RAF), запомнилась однокурснице как девушка-протестантка, слушающая магнитофон и молящаяся перед обедом⁵⁶. Они искренне верили в нравственную чистоту и в то, что освобождение человечества близко и зависит от каждого из них. Студенческие радикалы переняли политику совести, разработанную в движении за мир (Майнхоф начала свою деятельность с протеста против ядерного оружия), и довели ее до крайности: для преодоления насилия во всех его проявлениях насильственное сопротивление было необходимо и оправдано. Атака на власть была тотальной. Прогрессивный Юрген Хабермас почувствовал “левый фашизм” и дистанцировался от радикалов, в то время как консервативный мыслитель Арнольд Гелен критиковал их “гиперморальность”. Оба были правы. Помимо коммунистических утопий Маркса и Мао, радикалов можно также отнести к более давней традиции протестантских фанатиков XVI века и милленаристов, веривших, что они могут избавить этот мир от государства и власти и возвестить Царство Божие на земле⁵⁷.

К идее конфликта поколений следует относиться с большой долей скептицизма. Протестующие составляли лишь небольшую часть в своей возрастной группе. В демонстрации против визита шаха в Берлин 2 июня 1967 года, ключевом событии, во время которого студент Бенно Онезорг был застрелен полицейским, приняли участие несколько тысяч протестующих. Год спустя 50 тысяч человек присоединились к центральному маршу на Бонн в знак протеста против неизбежного закона о чрезвычайном положении, который давал государству особые полномочия вмешиваться в основные права, такие как неприкосновенность частной жизни и свобода выбора профессии, как во внутренних, так и во внешних чрезвычайных ситуациях. Среди немцев в возрасте до тридцати лет было больше поддержавших закон о чрезвычайном положении, чем протестовавших против него. Согласно крупному молодежному исследованию, проведенному в 1967 году, три четверти из них считали политику чем-то отрицательным. Организованная католическая молодежь находила своих сверстников слишком “воспитанными” и “фактически умеренными в политическом и социальном плане”⁵⁸.

И наоборот, некоторые пожилые немцы с пониманием отнеслись по крайней мере к некоторым требованиям протестующих, таким как реформирование университетов. Радикалы чаще нападали на старых нацистов в государстве, а не на своих собственных отцов. Интервью того и последующего периода показывают, что большинство семей жили в гармонии, а не в состоянии гражданской войны. Многие протестующие могли рассчитывать на поддержку своих родителей, которые сами часто были борцами за мир и левыми активистами. Одной из студенток, арестованных за распространение листовок против предстоящего визита шаха, была Юдит Олек. Ее отец, который всю жизнь был социал-демократом и провел некоторое время в лагере Берген-Бельзен, обратился в полицию и добился освобождения дочери, а затем поручил врачу осмотреть ее синяки и гематому и призвал ее выдвинуть обвинения. Молодые радикалы нашли сочувствующих союзников среди старшего поколения учителей и проповедников; незадолго до нападения Дучке гостил у шестидесятилетнего Хельмута Гольвитцера, протестантского богослова и борца за мир. Можно утверждать, что в 1968 году напряженность между поколениями была меньше, чем в 1948-м. За это следует отдать должное Аденауэру, чья пенсионная реформа ослабила давление между молодыми и старыми, “подобно клапану”, по словам историка Кристины фон Ходенберг, когда пожилые люди получили доступ к растущему благосостоянию, их пенсии увеличились и их оплачивали более молодые рабочие руки⁵⁹.

По революционным меркам 1968 год был провалом, особенно в Западной Германии. По сравнению с бурными событиями в Париже май в Берлине был более мягким. Во Франции 2 миллиона человек присоединились к всеобщей забастовке. Авторитет государства висел на волоске, и Шарль де Голль вылетел в Западную Германию, чтобы встретиться там с французскими офицерами и убедиться, что армия на его стороне. Ничего подобного не произошло в Западной Германии. Нападение на Дучке оказалось концом фазы восстания, а не катализатором чего-то большего.

Частично объяснение этого кроется во взглядах радикалов. Все было взаимосвязано, как объяснил Дучке в статье 1967 года. Противоречия в университетах отражали более серьезные противоречия в обществе, которые, в свою очередь, были связаны с противоречиями в капитализме и глобальном империализме. Следовательно, освободительная борьба должна была распространиться от лекционных аудиторий Свободного университета Берлина до деревень Вьетнама и Боливии и повсюду между ними. Список антиавторитарных мер Дучке был бесконечен: от комитетов арендаторов и контруниверситетов до сокращения рабочих часов, захвата медиаимперии Springer, отмены полиции и государственной бюрократии, вплоть до местных консультационных центров, которые посеяли бы “семена будущей самоорганизации человека”⁶⁰. Всеохватывающее видение позволило радикалам почувствовать себя в центре глобальной борьбы, но не дало им четкой цели.

Конечно, радикалы 1968 года повсюду столкнулись с аналогичными проблемами. Слабость западногерманских протестующих была отражением силы демократического государства и степени его поддержки в обществе. Во Франции студенты и рабочие маршировали плечом к плечу. В Германии, напротив, Объединение немецких профсоюзов (DGB) было внутренне разобщено и в 1966 году проголосовало против присоединения к конгрессу внепарламентской оппозиции, бросившей вызов законам о чрезвычайном положении; только профсоюзы металлистов и химиков (IG Metall и IG Chemie) оказали поддержку⁶¹. Многие профсоюзы установили хорошие корпоративные отношения с работодателями и надеялись на повышение заработной платы, а не на всеобщую забастовку.

Конец 1960-х и начало 1970-х годов следовали динамике, противоположной динамике 1920-х. Вместо размывания середины и усиления экстремистов, как левых, так и правых, Западная Германия сплотилась вокруг центра. Примечательно, что ни рецессия 1966–1967 годов, ни нефтяной кризис 1973 года не смогли обратить эту консолидацию вспять. Вместо этого угроза революции и террора убедила скептиков из числа консерваторов и националистов поддержать демократический режим. Подавление Коммунистической партии лишило студенческих радикалов потенциальных союзников. Решающим фактором, однако, было то, что государство вело себя более гибко, чем могли представить студенческие радикалы.

“Позволим себе больше демократии” – таков был знаменитый девиз Брандта, когда он возглавил социал-либеральное правительство в 1969 году. Последовала волна реформ: восемнадцатилетние получили право голоса, рабочие делегаты – больше прав, а домохозяйки стали равными партнерами в браке; предложение о разводе без супружеской вины было внесено в 1970 году и превратилось в закон в 1977 году. Импульс для перемен был задан уже предыдущим правительством, большой коалицией CDU и SPD под руководством Курта Георга Кизингера (1966–1969). Когда в 1968 году были приняты законы о чрезвычайном положении, SPD смягчила драконовские меры. Гомосексуальность взрослых мужчин перестала быть преступлением в 1969 году для лиц старше двадцати одного года, в 1973-м – для лиц старше восемнадцати лет. Это была реформа сверху вниз, а не снизу вверх. Государство начало отказываться от морального контроля. В то же время оно дало больше денег университетам. Одной из причин, по которой Дучке смог учиться в Свободном университете, было то, что количество студенческих мест в 1960-х годах утроилось. В 1971 году правительство Брандта ввело студенческие стипендии для всех. За преступления против человечества срок давности был снят.

Людям 1968 года нравилось видеть себя предвестниками новой эры, которая порвала с затхлым прошлым. На самом же деле они были продуктами демократического брожения, начавшегося еще в середине 1950-х. Больше демократии, меньше власти, открытая критика и большая толерантность – эти идеи становились все более распространенными и пользовались официальным одобрением. В 1967 году восемнадцатилетняя школьница Карин Шторх произнесла выпускную речь, в которой размышляла об убийстве Онезорга полицией и призвала сделать гражданское неповиновение неотъемлемой частью демократического школьного образования. Чтобы избежать Веймара, утверждала она, Бонну необходимо подготовить “кризисоустойчивых демократов”⁶². Город Кёльн согласился и распространил речь среди всех учеников и учителей средних школ. В следующем году Карин Шторх была награждена национальной премией за образцовое демократическое поведение и отстаивание своих убеждений (Zivilcourage) всепартийного Фонда Теодора Хойса. Студенческие реформаторы в 1968 году ломились в открытую дверь.

После 1968 года развалилось не государство, а радикальное движение. Самая крупная организация – “Новые левые” – перешла к SPD: зачем штурмовать баррикады, если социал-либеральное коалиционное правительство Брандта прислушивается? Другая группа попыталась продолжить революцию в повседневной жизни. Ее участники переехали в коммуны, экспериментировали с сексом, наркотиками и рок-н-роллом и отправились в бесконечный поиск подлинного опыта⁶³. Несмотря на всю свою творческую энергию, эти субкультуры никогда не представляли политической угрозы. Из них вышли гедонисты и органические пекари, а не революционеры. Их частные фантазии были поглощены потребительской культурой, переупакованы и проданы с прибылью.

Террор, красный и коричневый

Более опасными были антиавторитаристы, переместившиеся в коммунистические ячейки – так называемые “К-группы” – и вдохновлявшиеся опытом Мао Цзедуна. Их численность сама по себе, вероятно, никогда не превосходила 30 тысяч человек, но они действительно привнесли антикапиталистические идеи в альтернативную субкультуру и сформировали необходимый тыл для “Фракции Красной армии”⁶⁴. Как и их итальянские товарищи по “Красным бригадам”, западногерманские террористы взяли у Мао “концепцию городского партизана”. Империалисты и реакционеры были не чем иным, как “бумажными тиграми”, цитировали они председателя⁶⁵.

За две недели мая 1972 года террористы забросали бомбами штаб армии США в Гейдельберге, два полицейских участка, штаб-квартиру издательской империи Springer и автомобиль судьи Федерального суда. Четыре человека были убиты, многие десятки ранены. После того как лидеры были арестованы, оставшиеся на свободе стали бороться за их освобождение, прибегнув к ряду похищений. В 1975 году правительство Гельмута Шмидта уступило их требованиям и освободило горстку террористов в обмен на политика из CDU Петера Лоренца. Однако ядро группы осталось в секретной тюрьме. Майнхоф покончила жизнь самоубийством в своей камере 9 мая 1976 года. Год спустя RAF похитила свою самую известную жертву – Ханнса Мартина Шлейера. Шлейер – офицер СС во время войны, поднявшийся до главы союза промышленников, – олицетворял связь между фашистским прошлым Германии и ее капиталистическим настоящим. На этот раз Шмидт и его министры сохранили самообладание. Переговоров с террористами больше не будет. Правительство не разрешило семье Шлейера передать выкуп в размере 15 миллионов немецких марок. 13 октября палестинские террористы захватили самолет компании Lufthansa, следовавший из Пальма-де-Майорка во Франкфурт с девяноста одним заложником на борту и пригрозили взорвать его, если их заключенные товарищи не будут освобождены. Вскоре после полуночи 18 октября 1977 года элитное подразделение штурмовало самолет, освободило заложников и застрелило троих из четырех угонщиков. В то же утро четверо заключенных RAF, включая ее сооснователя Андреаса Баадера, предприняли попытку коллективного самоубийства. Троим удалось, один выжил. Позже в тот же день Шлейер был застрелен их последователями.

Как и события 1968 года, террористические акты возымели эффект, противоположный предполагавшемуся: они стабилизировали молодую демократию. Какую бы симпатию некоторые слои населения ни испытывали изначально к тем, кто бросил вызов государственной власти, она иссякла, когда мишенью стали ни в чем не повинные граждане, в том числе многие иностранцы. Немцы мечтали полететь на солнечные пляжи, а не быть угнанными по пути. Ostpolitik (договоры Брандта с Польшей и СССР в 1970 году), социально-либеральные реформы и окончание войны во Вьетнаме в 1975 году сделали призрак “фашистско-капиталистически-империалистического” государства еще более далеким от реальности, чем когда-либо.

Красный террор царил в заголовках газет, но была и череда террористических актов со стороны правых, хотя им уделялось меньше внимания. Федеративная Республика успешно не пропустила неонацистов в парламент, но это не означало, что за его пределами воинствующих неонацистов не было. Покушение на Дучке стало лишь одним из таких случаев. В начале 1970-х годов неонацисты серьезно ранили советского часового в Берлине на границе с Восточной Германией. К концу десятилетия они обратились против евреев и американцев. В феврале 1980 года самодельные бомбы взорвались на выставке, посвященной Аушвицу, в городе Эсслинген, недалеко от Штутгарта. В декабре того же года немецкий еврейский издатель Шломо Левин и его партнер были убиты в их доме в Эрлангене. Убийца принадлежал к одной из возникших фашистских “военно-спортивных групп”. Другие бомбы были нацелены на американских солдат и немецких судей, преследовавших неонацистов. Самое смертоносное нападение произошло на Октоберфесте в Мюнхене в 1980 году, в результате чего погибло тринадцать человек и более двухсот было ранено. Мотивы этого теракта по сей день остаются неясными; преступник был среди погибших. Общественное самосознание Федеративной Республики как демократической страны, преодолевшей фашистское прошлое и пришедшей на Запад, способствовало коллективному отрицанию, когда дело доходило до борьбы с правым террором⁶⁶. В расследовании убийства Левина полиция и СМИ первым делом обратились к еврейской общине, дав убийце-неонацисту шанс бежать; год спустя он покончил жизнь самоубийством в Ливане. В 1986 году западногерманская разведка знала о 1460 активных неонацистах – во много раз больше, чем численность “Фракции Красной армии”; 8 из них были полицейскими, и 124 – государственными служащими⁶⁷.

Политика тела

Был один вопрос, для которого 1968 год оказался крайне важным: женская эмансипация. Для женщин студенческие протесты стали формирующим опытом в укреплении их политической уверенности и готовности к действию. Женщины составляли четверть членов Социалистического союза немецких студентов (SDS), но их голоса были заглушены мужским руководством и его моделью поведения. Проблемы женщин, такие как репродуктивные права и нехватка детских садов, рассматривались как частные вопросы, подчиненные политике, которая действительно имела значение и которая оказалась в руках мужчин. Феминистки открыли антиавторитарные детские сады (Kinderläden) и создали совет по освобождению женщин. В 1968 году студентка факультета киноискусства Хельке Зандер открыто выступила против руководства SDS на ежегодном съезде партии. Она устала от того, что определенные сферы называют “частной жизнью”, делая их политическим табу. Частное тоже является политическим. В своем разделении сфер – частная собственность для женщин, общественная для мужчин – SDS был столь же патриархальным, как и истеблишмент. Тем не менее, добавила она, товарищи-мужчины выражают удивление, когда студентки не высказываются и не проявляют большей инициативы⁶⁸. Но среди студенческих лидеров-мужчин внезапного пробуждения не произошло – от досады студентка Сигрид Рюгер во время встречи забросала их помидорами. Женщины-активистки разделились по идеологии и тактике. Что лучше: бороться с патриархатом или посвятить свою энергию свержению капитализма, источника всех проблем? Но, несмотря ни на что, 1968 год расширил язык и арену политики, включив в нее секс, семью и брак. Женское движение возродилось.

Вопросом телесной политики, который разделял Западную Германию больше, чем любой другой, был аборт. В отличие от либеральных положений ГДР, Западная Германия рассматривала аборт как уголовное преступление. В 1971 году иллюстрированный журнал Stern посвятил свою обложку более чем тремстам женщинам, признавшимся: “Мы сделали аборт!”, начиная от кинозвезд, таких как Роми Шнайдер, и заканчивая обычными женщинами. Стратегом кампании стала журналистка-феминистка Алиса Шварцер, которая позаимствовала идею из аналогичного манифеста во Франции. Последовали пять лет политических и конституционных споров.

В городах и церквях, школах и фирмах люди были вовлечены в этические дебаты и оценивали соответствующие права матери и эмбриона, а также вопрос самой жизни. Феминистки защищали права женщин на собственное тело, в то время как для католической церкви любая жизнь была священна. Между этими крайними позициями располагались квалифицированные сторонники абортов, которые признавали их при изнасиловании или бедности. Другие хотели, чтобы аборт был запрещен после трех месяцев, не ограничиваясь конкретными показаниями для аборта (Indikationen). Indikationen разделили страну.

Практиковавшееся нацистами убийство инвалидов придало дебатам особый заряд. На собрании в мэрии в Остеркаппельне (Нижняя Саксония) в 1972 году легализация абортов в случаях, имеющих “евгенические основания”, вызвала бурную дискуссию. Если бы было разрешено убить ребенка с серьезными отклонениями в утробе матери, то что могло бы помешать его убийству после рождения, особенно в случае неправильного диагноза? “Дверь к эвтаназии больше не будет заперта”, – заявляли авторы петиции против реформы, направленной министру юстиции Герхарду Яну. “Едва ли необходимо указывать на наше недавнее прошлое”, – добавлялось в тексте, подписанном 637 местными жителями. Критики опасались, что жизнь людей с ограниченными возможностями будет еще сильнее обесцениваться. Лекарством должно стать усиление медицинской и социальной поддержки матери и ребенка. Разве у государства нет конституционной обязанности защищать любую жизнь? Других больше беспокоило выживание Volk. Те, кто кричал: “Мой живот принадлежит мне”, были избалованными и потакали своим желаниям, сказал министру член немецкой ассоциации молодых христиан YMCA (CVJM): “В нашей стране уже находится более двух миллионов гастарбайтеров, и их число неизбежно вырастет, если у нас не будет собственного потомства”⁶⁹.

Протестантские социальные работники и медсестры разделились. Многие соглашались на аборт при наличии серьезных социальных и медицинских причин, в то время как значительное меньшинство шло еще дальше и хотело разрешить аборт при условии, что мать сперва обратится к консультанту⁷⁰. Люди были вовлечены в дебаты о том, что стоит за ростом незаконных абортов и какие именно показатели следует учитывать. В вечерней школе молодые домохозяйки с маленькими детьми обсуждали разные предложения: шестеро хотели разрешить аборты, но только по социальным и медицинским показаниям, девять высказались за полную либерализацию, а двадцать пять согласились на все аборты независимо от “Indikation” при условии, что они произошли в первые три месяца. Врачи в своем большинстве выступали против такого ограничения по времени и вместо этого хотели, чтобы в наличии было общее медицинское “показание”, естественно, установленное под их руководством. Представительницы профсоюзов считали, что учет “социального показания”, такого как бедность, не проводится последовательно. Одна женщина написала министру юстиции, что “полностью игнорируется то, что женщине в нашем обществе сегодня должно быть предоставлено право как определять свою судьбу, так и предотвращать лишения и страдания для себя самой и своих детей, в том числе еще не рожденных, когда и где она захочет”⁷¹. Федерация домохозяек Германии после долгих дебатов сошлась во мнении, что следует поддержать право на аборт в первые три месяца беременности. В компании по производству электроники AEG-Telefunken большинство мужчин, как и женщин, одобрили реформу абортов. С другой стороны, двухсоттысячная ассоциация сельских женщин (Landfrauenverband) хотела помочь женщинам посредством повышения осведомленности, планирования семьи и привлечения мужчин к совместной ответственности: обществу необходимо прекратить перекладывать на женщин последствия секса. Консервативные женщины и социальные работники-католики также сосредоточили внимание на социальном жилье и помощи семьям.

Молодые девушки брали в руки ручку, чтобы рассказать политикам о своих конституционных правах. Семнадцатилетняя ученица из Берлина написала членам парламента в 1971 году. Поскольку большинство из них мужчины, писала она, они не могут знать, что значит быть беременными в течение девяти месяцев. Она трудолюбивая студентка-отличница, а не “ленивая бездельница”, и ей надоели религиозные доводы. “Пожалуйста, оставьте на усмотрение каждого христианина, хочет ли он грешить или нет. Вы же не наказываете кого-то за то, что он не практикует принцип «возлюби ближнего своего»”. Если ребенок оказывается нежеланным, то его жизнь будет “недостойной”. “Обычно я спокойная гражданка. Но когда кто-то пытается ограничить мои личные права, я действительно слетаю с катушек”⁷². Учащиеся профессионально-технического училища повторили это требование независимости: они хотели иметь полную свободу в планировании своей семьи без “психологического бремени”, связанного с необходимостью предварительного посещения консультанта.

В 1974 году социал-либеральная коалиция Брандта сумела продавить через парламент реформу параграфа 218 об абортах. Аборт больше не подлежал наказанию, если был произведен в течение первых трех месяцев беременности. Христианские демократы немедленно направили свои возражения в Конституционный суд, который год спустя отменил реформу как противоречащую обязанности государства защищать жизнь, в том числе нерожденную. В соответствии с постановлением в 1976 году парламент еще раз ужесточил параграф 218. Трехмесячный срок был отменен. Аборт оставался незаконным, но не наказывался при наличии одного из следующих показаний (“Indikationen”): если произошло изнасилование, если мать оказалась в отчаянной социальной ситуации, если беременность представляла риск для ее собственной жизни или если диагностировалась серьезная физическая или умственная отсталость плода. Хотя в реальности доктора, особенно в католических регионах, часто отказывались подтверждать наличие таких показаний.

Воссоединение создало странную ситуацию: аборты были законны на востоке страны, но наказуемы на западе. В 1995 году парламент пошел на компромисс, разрешив всем женщинам в течение первых двенадцати недель беременности делать аборт, проводимый врачом после консультации. Будь то в отношении собственного тела, семьи, работы или политического представительства, женщины по-прежнему не были равными гражданами.

Grassroots

Менее радикальным, чем студенческие протесты 1968 года, но более глубоким с точки зрения политической культуры стал подъем групп гражданского действия в последующие два десятилетия. В 1977 году около 1,5 миллиона человек принадлежали к десяткам тысяч подобных Bürgerinitiativen, что почти совпадало с 1,7 миллиона членов политических партий⁷³. Эти низовые инициативы боролись как против общественных проектов, таких как автомагистрали, ядерные реакторы и разрушение исторических кварталов, так и за расширение общественных услуг, особенно доступность школ и детских садов. Подъем этих групп был свидетельством необычайного роста экономики Западной Германии и государственных расходов с середины 1950-х годов, а также обеспеченной жизни с ее комфортом, удобством и мобильностью. Не случайно шоссе, электростанции и центры городов стали основными зонами конфликта. Одной из первых гражданских инициатив была инициатива в Эльтвилле, где в 1958 году проводилась кампания против запланированного строительства скоростной автомагистрали по берегу Рейна. Два десятилетия спустя, когда автомагистраль угрожала разделить Кёльн надвое, протестующие сослались на призыв Геббельса к “тотальной войне”, спрашивая граждан: “Вы хотите тотального цемента?”⁷⁴ Группы гражданских действий возникли в точках локального пересечения двух сил – планирующего государства и общества потребления.

Большинство инициатив представляло собой группы, сосредоточенные на одной проблеме, в которых состояли люди, чьи интересы это непосредственно затрагивало. В подавляющем большинстве это были представители образованного среднего класса, студенты и жители в возрасте от тридцати до сорока лет. В то время политолог Клаус Оффе охарактеризовал эти группы как “системы раннего предупреждения” государства, которые удобно выявляют неровности на дороге, требующие исправления, чтобы поздний капитализм мог двигаться вперед. Вопреки радикальному представлению этих групп о себе, Оффе считал их привилегированным “придатком” государства⁷⁵.

Это была несколько немилосердная точка зрения. Несмотря на свою предвзятость по отношению к среднему классу, эти группы были важным каналом гражданского участия для многих местных жителей, которые раньше были пассивными наблюдателями. Например, в 1971 году жители Эмсланда недалеко от голландской границы собрались вместе, чтобы протестовать против находящегося поблизости бомбардировочного полигона НАТО, шум которого мешал им спать. В состав оргкомитета вошли фабрикант, продавец и домохозяйка. В 1973 году 4 тысячи местных школьников объявили забастовку с лозунгом: “Шум – моя смерть”. К ним присоединились докеры и фермеры на тракторах, а также группа коммунистов и анархистов, почуявших революционную ситауцию. Домохозяйки расставили стулья для пикника прямо у ворот базы. “Разве мы граждане второго сорта?” – спрашивали они в листовке. Кампании также помогали переопределить общественные интересы, выдвинув местные вопросы в национальную политическую повестку дня. “Новые” экологические проблемы, такие как ядерная энергетика, были связаны со “старыми”, такими как шум и загрязнение воздуха, а также защита местных лягушек и птиц. В 1963 году несколько десятков человек объединились, чтобы бороться с шумом от авиации в регионе Рейн-Майн. Вскоре объединение насчитывало уже 30 тысяч членов и установило связи с организациями-единомышленниками в других местах. Одна протестантская группа собиралась продемонстрировать большее сочувствие всем Божьим тварям. Других беспокоили загрязнение рек, безопасность пищевых продуктов и радиация. В 1972 году тысяча групп сформировала Национальную федерацию защиты окружающей среды (Bundesverband Bürgerinitiativen Umweltschutz)⁷⁶.

Группы граждан занимались широким спектром вопросов и идей. С одной стороны, они сознательно продолжали “антикапиталистическое сопротивление” 1968 года. В 1969 году несколько сотен школьников, студентов и учеников заблокировали в Ганновере трамвайные пути в знак протеста против пятнадцатипроцентного повышения цен на билеты на общественный транспорт, даже несмотря на то, что цены на студенческие абонементы должны были быть заморожены. Произошли столкновения с полицией и аресты. На заре каршеринга студенты предлагали людям подвезти их. Их целью было “сломать затвердевшие структуры коммуникации” и вместо того, чтобы прятаться за стенами личного комфорта, превратить улицу в арену публичной политики. Городской совет уступил, но борьба за тарифы на проезд в общественном транспорте разгоралась снова и снова в 1970-х во многих городах, в том числе в Ганновере. Студенты занимали квартиры в зданиях, предназначенные под снос и коммерческое строительство, и выступали за сохранение исторических районов. В Эссене в 1973 году протестующие заняли пустой дом, принадлежавший Ruhrkohle AG, гигантскому горнодобывающему предприятию, и потребовали превратить его в детский сад и молодежный центр. В конце концов дом купила протестантская церковь, которая предоставила его студентам для общественных мероприятий на несколько дней в неделю⁷⁷.

На другом конце спектра находились группы, которые боролись за сохранение местных традиций. По стилю и организации их можно было бы назвать “новыми социальными движениями”, но по своему мировоззрению гражданские инициативы часто смешивали в себе старое и новое. Годы после 1945 года стали свидетелями настоящего культа Heimat, поскольку люди искали в средневековых гильдиях своих городов доморощенные корни демократии. Горожане Кёльна праздновали карнавал в соответствии с его демократическими, антипрусскими традициями. В баварской конституции обучение школьников “любви к баварскому Heimat” шло сразу после воспитания их в духе демократии. Этот локализм станет естественным резервуаром сопротивления крупным инфраструктурным проектам, таким как шестиполосная скоростная дорога через долину Неккар, одобренным государственными чиновниками, которые сидят далеко в офисах. После почти десяти лет единоличного протеста против планировщиков местный фермер, чья земля непосредственно пострадала, в 1978 году обратился к своим согражданам. К нему присоединились врачи, которые беспокоились о качестве воды, коллеги-фермеры, опасавшиеся за урожай, и студент, воодушевленный мужеством фермера в противостоянии государству. Их объединяла забота о своем Heimat, его ландшафте и традициях, а не об окружающей среде в более широком смысле. Жители вспомнили исторический момент 1791 года, когда их предки вышли из церкви в знак протеста против нового сборника протестантских гимнов. Их протесты против строительства дороги проходили под сопровождение местной танцевальной труппы и оркестра альпийских рожков – и принесли успех⁷⁸.

Между этими двумя полюсами расположен яркий спектр “независимых” магазинов, общественных центров и групп самопомощи. В Западном Берлине в начале 1980-х годов около 15 тысяч человек активно реализовывали подобные инициативы. 40 % участников были связаны с окружающей средой, городским планированием или общественными услугами. 17 % работали в местных театрах, галереях и культурных проектах. Еще 21 % владел ремесленными кооперативами, феминистскими книжными магазинами, магазинами с товарами “третьего мира” и альтернативными туристическими бюро. 5 % были на самообеспечении и экспериментировали с солнечной и альтернативной энергией. При этом не все гражданские инициативы были прогрессивными – были и те, кто пытался не впускать иностранцев⁷⁹.

Эта альтернативная экономика набрала силу, когда в обычной экономике наступил кризис сначала в начале 1970-х и еще раз в начале 1980-х, когда безработица достигла 9 %. Такая экономика предлагала больше, чем просто работу: она обещала освобождение от давления конкуренции, потребления и бюрократии. Лозунгами были самопомощь, уверенность в своих силах и самопознание. Самоопределение заменит отдаленную власть, а автономная жизнь – соблазнительную силу “ложных потребностей”. В своей критике демократического государства с его далекими от народа членами парламента эти группы воспользовались старой “республиканской” традицией прямого представительства, разве что теперь многие хотели избавиться и от ее первоначальной основы – частной собственности. Альтернативные фирмы пытались быть автономными, кооперативными и самоуправляемыми. Они начали с выплаты равной заработной платы, смены вида деятельности и обсуждали решения, пока не приходили к консенсусу. К концу 1980-х годов они утвердились, хотя при этом их идеалы размылись. Специализация и дифференцированная оплата труда вернулись. Те, кто выживал, часто делали это только потому, что богатые родители или государство бросили им спасательный круг⁸⁰.

В 1970-е годы также наблюдался бум групп самопомощи, которых к 1984 году насчитывалось 15 тысяч. Движение было частично вдохновлено объединениями пациентов в Соединенных Штатах и варьировалось от групп самопомощи для граждан с ограниченными возможностями до групп для детей, страдающих аллергией. Зачастую их инициировали сочувствующие врачи, социальные работники и студенты. “Кружок действия по социальной психиатрии 1971 года” разъяснил, почему самопомощь в группе имеет значение. С социальными недугами, вызывающими психические заболевания, могла справиться только “социальная группа, которая всегда была открыта”, боролась с “индивидуализмом и эгоцентризмом” и использовала “способности каждого члена на благо общества”. Благодаря совместной практике и солидарности они преодолеют “отчуждение и нищету при капитализме”⁸¹.

Группы и общины хотели заново открыть для себя подлинное “я”. Активная гражданская позиция освобождала личность от внешнего авторитета и потребительских искушений. Все стало “мастерской” (Werkstatt). Между группами, пропагандировавшими самоопределение, миролюбие и антиавторитарное образование, шел оживленный обмен. Например, в 1982 году “мастерская мира” в Розенгартене (Нижняя Саксония) превратилась в “мастерскую жизни” (Lebenswerkstatt). Целью ее было не что иное, как “умственное, физическое и духовное исцеление личности как предпосылка социально-политической работы”. Участники заново открывали для себя “внутреннюю гармонию”. Следовательно, основное внимание уделялось их собственной повседневной жизни, а не отдаленной партийной политике. В Миндене пацифисты работали вместе с детской игровой группой, магазином товаров “третьего мира” и проектом самопомощи бездомным; в 1978 году они добавили кампанию против плана строительства парковки в старом городе. В провинциальной Германии были и сквоттеры, и молодежные центры. Для некоторых “Provinz” и “третий мир” объединяло наличие общей базовой проблемы: они были позабытыми жертвами столичной элиты, в которую входил социалистический авангард⁸². В университетском городе Геттингене “массовая мастерская” привлекала молодых людей, жаждущих автаркии; некоторые устанавливали душевые кабины на солнечных батареях, другие пряли самостоятельно шерсть, подражая школе Твинд в Дании – альтернативному образовательному проекту, участники которого построили на старой ферме крупнейшую в мире ветряную мельницу. Школьные комитеты, студенческая политика и антиядерные протесты были остановками на пути к этим альтернативным сообществам. Один бывший студент пришел в мастерскую через “Свободную Республику Вендланд”, поселение из хижин и палаток в стиле Астерикса, которое в 1980 году целый месяц занимало место, предназначенное для возведения хранилища ядерных отходов в Горлебене, прежде чем оно было очищено полицией; объект открылся только пятнадцать лет спустя. Изначально этот студент намеревался стать пастором, но со временем нашел свое истинное призвание: выпечка органического хлеба⁸³.

Социальное обучение, эмоциональная открытость и бо́льшая терпимость были ключевыми элементами альтернативной учебной программы. Это сделало семинары привлекательными, помимо постоянных членов, и для растущего числа социальных работников и терапевтов в странах всеобщего благосостояния. Одной из них была Гудрун Либнау, тридцатидвухлетняя замужняя женщина и мать, работавшая социальным работником в детском доме. Каникулы она провела в “Летней школе 1980-х”, посвященной превращению самоопределения в “конкретную утопию”. Либнау беспокоилась, что ее повседневная работа полностью поглощает ее жизнь и что она становится винтиком в колесе системы соцобеспечения. “Я боюсь потерять энергию сопротивления, – написала она. – Я хочу изменить ситуацию, изменить себя и быть достаточно сильной, чтобы подниматься на ноги после каждой неудачи”. Она нашла эту силу, живя вместе с единомышленниками в летней школе. Эмоциональное обучение создало солидарность, необходимую для преодоления их “фиксации на власти”. “Для меня очень важно научиться серьезно относиться к себе и тем более к другим людям, которые не имеют таких же социальных и политических идей, с их разными потребностями, страхами и эксцентричностью”. Все они хотели жить “без угнетения и эксплуатации”. Для Гудрун Либнау летняя школа означала “воображение, творчество и чувствительность… радость жизни”⁸⁴.

Другие покидали “конкретную утопию” в отчаянии. “Три разочарованные” женщины написали о своих переживаниях в том же году. Обычно они работали в детском саду и молодежной мастерской в Мюнхене. Когда они прибыли, летняя школа была едва пригодна для проживания: небольшой сарай для строительства солнечной электростанции и заброшенный сад, “заросший сорняками”. Они приехали сюда, чтобы обсуждать социальную педагогику. Вместо этого они обнаружили, что все занимаются гончарным делом. Разговаривать – это хорошо, а делать что-то своими руками – лучше, уверяли их. Там были учителя, студенты, социальные работники и члены женской группы. “Все бездельничали, три пары демонстративно прижимались друг к другу, женщина нежно играла на гитаре, а некоторые подпевали песню Че Гевары «¡Hasta siempre, Comandante!»”. Группа была счастлива и пребывала в расслабленности, но ее участникам хотелось говорить только об утопиях, а не о проблемах повседневной жизни. “Если вы говорите о реальности, – сказали трем женщинам, – вы разрушаете наши мечты”. Одна из новоприбывших хотела знать, почему всем суждено заниматься гончарным делом или ткать шерсть: дома к ней в мастерскую молодежь приходила ремонтировать автомобили. “Это педагогический вопрос”, – сказали ей: занятие ремеслом научило людей ценить труд и повысило их уважение к работникам. “Дети, – вмешался другой, – должны делать свои чашки сами, а не покупать их и становиться жертвой потребительского дерьма”. Идея отчуждения Карла Маркса нашла восприимчивую почву в любви немцев к basteln, или ремеслам. Любопытно, отмечали посетители, что “в мастерской школы не было ни одной чашки ручной работы”. Бунт против буржуазной власти и поиск субъективности привели к появлению новых норм и дисциплины. Один мужчина чувствовал себя “отчужденным”, потому что плохо разбирался в гончарном деле. Через пару дней три женщины ушли в изнеможении⁸⁵.

Требование большего самоопределения не ограничивалось контркультурой. Оно охватило весь политический спектр. Либералы начали в 1971 году кампанию за открытое общество и реформу законов о сексе. Они утверждали, что не существует вечной истины, а следовательно, и единственного правильного образа жизни. “Высшей целью” было “развитие индивидуальности… и разнообразие человеческого сосуществования”⁸⁶. Junge Union, молодежная секция CDU, выступил против своих консервативных старейшин и настаивал на более прямой демократии на местном уровне, общественных консультациях и самопомощи. Не всех это убеждало. Молодые консерваторы в Баварии не видели необходимости в большей демократии в своих школах. Однако в Гамбурге и Шлезвиг-Гольштейне их сверстники были за и требовали большего представительства студентов, либерального преподавания и полового воспитания. Классическое разделение государства и общества, предложенное Гегелем, устарело, утверждал их новый лидер Юрген Эхтернах в 1969 году. Отдельной системы потребностей не существует: социальное государство живет внутри общества. Субъектов нужно поставить на ноги и научить ходить как активных граждан. Junge Union также протестовал против градостроителей и спекулянтов, а в некоторых городах поддержал молодежную работу с наркозависимыми. Будучи самым быстрорастущим политическим молодежным движением того времени с возрастным ограничением в тридцать пять лет (до 1970 года оно доходило до не столь молодых сорока лет), Junge Union оказал существенное влияние на своих членов. В 1972 году молодые консерваторы составляли треть всех представителей студентов в стране⁸⁷.

Противостояние между инициативами государства и граждан не следует преувеличивать. Одни столкновения напоминали борьбу Давида с Голиафом, например, из-за хранилища ядерных отходов в Горлебене. Однако в других случаях протест перерастал в диалог. Не все протестующие были категорически против ядерной энергетики; некоторые хотели только изменений, чтобы защитить местные рабочие места, реки и безопасность⁸⁸. Несколько земель отреагировали на требования большей демократии, предоставив гражданам большее право голоса в местных делах. В земле Рейнланд-Пфальц граждане в 1973 году добились права на рассмотрение их петиций муниципальным советом (Gemeinderat) при условии, что они заручились поддержкой от 2 до 5 % местного населения, в зависимости от размера города. В Баварии в аналогичных ситуациях для обсуждения поднятых проблем мэры были обязаны созвать гражданское собрание (Bürgerversammlung)⁸⁹.

Парадоксальным образом на уровне деревни именно государство мобилизовало жителей для более активного участия в жизни общества с помощью кампании “Наша деревня станет красивее”. Первоначальная идея восходила к нацистским представлениям о формировании Volk посредством формирования ландшафта. В течение 1960-х годов власти смирились с тем фактом, что традиционная крестьянская деревня исчезла навсегда. Новой целью было привнести в нее современные комфорт и удобство. Жителей призвали сделать свой вклад и построить новые школы, дороги и деревенские зеленые насаждения. В гессенской деревне Альтенбуршла с населением 500 человек местные жители в 1959 году добровольно посвятили 17 тысяч часов ремонту домов и посадке деревьев и роз. В следующие два десятилетия в этих общественных соревнованиях приняли участие более 40 тысяч деревень⁹⁰.

Возможно, состоятельные американцы, как выразился политолог Роберт Патнэм, с середины 1960-х годов все чаще и “играли в боулинг в одиночку”, но состоятельные немцы были активными участниками сообществ⁹¹. Провинциальные клубы и ассоциации процветали. В Штайнхаузене в Вестфалии, с населением чуть более 3 тысяч человек, в стрелковом клубе было 250 активных членов в 1950 году, 700 – в 1981-м и 1006 – в 1992-м. По всей Западной Германии стрелковые клубы насчитывали миллион членов. Маленькие города наслаждались консервативной эмансипацией. В 1967 году в Штрасдорфе, к востоку от Штутгарта, женщины основали первую женскую стрелковую команду. В других местах протесты привели к тому, что женщины наконец получили места на ежегодном банкете и в комитете клуба. Социальные танцы пали жертвой телевидения, но взамен клубы расширили набор предлагаемых активностей, включив в него зарубежные путешествия, музыку и переработку отходов. В Штрасдорфе величайшим событием 1960-х годов был ежегодный фестиваль забоя свиней. К 1980-м годам члены клуба были заняты сбором мусора и вместе ездили в Антиб на Лазурном берегу. Молодежные секции познакомили новое поколение с местными песнями и обычаями. Не было недостатка в молодых мужчинах и женщинах, вступавших в добровольные пожарные отряды, которые, помимо тушения пожаров, подавали пример практического самоуправления и участвовали во всем: от транспортировки тяжелобольных до монтажа рождественских гирлянд⁹².

Изменение ценностей

Гражданские инициативы одновременно отражали и подкрепляли идею о том, как отдельные западногерманские граждане должны были брать свою жизнь в свои руки. Вместо того чтобы институции указывали людям, что делать, люди все чаще сами решали, как они хотят жить, работать и любить. Ключевым словом, повторявшимся снова и снова, было “сам”: самопомощь, самосовершенствование и самоопределение шли рука об руку. Эта новая ориентация привела к материальной трансформации, которая затронула почти все аспекты жизни. В 1960-е и 1970-е годы одновременно наблюдалось расширение досуга, образования, гибкого графика работы, СМИ и мобильности. В 1967 году была введена пятидневная рабочая неделя. К этому времени в каждой второй семье был автомобиль и практически во всех – телевизор. Число студентов в университетах между 1960 и 1980 годом выросло в четыре раза, превысив миллион человек⁹³. Западная Германия была индустриальным обществом, превращающимся в общество знаний.

То, что в эти годы Западная Германия претерпела “изменение ценностей”, не подлежит сомнению. Вызывают вопросы его характер и направление. По мнению американского социолога Рональда Инглхарта, в 1960-е годы в развитых странах Запада произошел переход от “материальных” ценностей к “постматериальным”, в результате которого западные общества перешли от дефицита к изобилию, а молодежь обратилась к экологическим проблемам и большей свободе. Но с этим тезисом множество проблем. “Постматериальные” ценности – не привилегия богатых обществ. Так, энвайронментализм вырос из экологических движений, которые столетием ранее уже были популярны в Германии и других странах. И наоборот, больший материальный комфорт привел к тому, что некоторые стали ценить материальную безопасность больше, а не меньше. Было бы ошибкой рассматривать ценности как игру с нулевой суммой и предполагать, что “традиционные” ценности просто сменяются “постматериальными”. В 1960–1970-е годы появлялись как гедонисты, так и критики экономического роста и потребления. Часто оплакиваемый “упадок ценностей” (Werteverfall) на самом деле был реконфигурацией, при которой одни ценности исчезали, а другие сохранялись, но в сочетании с новыми. Наглядный пример этого – изменения в образовательных идеалах. В течение десятилетия после 1964 года все больше и больше родителей стремились к тому, чтобы их дети были независимыми и развивали собственную свободную волю, и все меньше желали воспитать в них послушание и почтение. В то же время все большей поддержкой пользовались трудолюбие и порядок.

Немцы жаждали самосовершенствования и долга. Хотя в авангарде перемен была молодежь, новый плюрализм ценностей достигал и старшего поколения⁹⁴.

Если изменение ценностей было амбивалентным, то таким было и его влияние на демократию. Опросы не показывают роста постматериальных предпочтений в 1970-х и начале 1980-х годов. Поддержка демократии участия не привела к тому, что парламентскую демократию или государство стали уважать меньше. Призывы к большей самопомощи и ответственности должны были конкурировать с расширяющимся государством всеобщего благосостояния, которое часто следовало противоположной логике. Важно помнить, что, несмотря на впечатляющую численность и достойные цели, гражданские инициативы в конечном счете были делом меньшинства. Массовые активисты нашли политическое пристанище в “постматериальной” Партии зеленых, но большинство их соседей стремились к материальной безопасности и ограничивали свое участие в политике голосованием на всеобщих выборах.

“Что такое немец сегодня?” – спрашивала в 1982 году семейный социолог Хельге Просс. Она была среди молодых немцев, посетивших Соединенные Штаты после войны. Позже она работала помощницей бывших эмигрантов Макса Хоркхаймера и Теодора Адорно в их Франкфуртской школе социальных исследований. В 1981 году Просс вернулась в Америку, чтобы читать в колледже лекции, посвященные этому же вопросу. Она объясняла, чего немцы хотят больше всего на свете – жизни в мире и порядке. Порядок занял место нации и церкви. Частично это было реакцией на войну, частично – на существовавшую теперь разветвленную систему здравоохранения и соцобеспечения, которая приучила людей к культуре безопасности. Демократия была вопросом удобства, а не сердца. Недоверие к конфликту интересов оставалось сильным и ослабляло подлинный плюрализм. “Идеям, выходящим за рамки… личного счастья… и идеям солидарности, достигающейся за счет личной выгоды, – объясняла Просс, – в Федеративной Республике нет места”. Просс предостерегала от преувеличения роли альтернативных движений и сравнивала их с религиозными сектами, которые “изображали свою новую веру как единственное истинное благословение”. Большинству немцев с ними было бы не по пути. “Те, кто хочет жить со своей семьей в тишине и покое, зарабатывать на жизнь, обустраивать свой дом и иметь много свободного времени для частной жизни… мало интересуются альтернативным существованием”. Чувство праведности, которое Просс обнаруживала в контркультуре, было связано с пределами толерантности вообще. Уважение к собственным правам не предполагает равное признание прав других. Открытое насилие по отношению к меньшинствам и нонконформистам было редкостью и уже не считалось приемлемым. Тем не менее до признания различий как чего-то положительного самого по себе было еще очень далеко. Активная толерантность, заключала она, “не является ценностью для большинства”⁹⁵.

Новые горизонты

Гражданские инициативы оказались близорукими. Они сосредоточивались на своем районе, а также близлежащих лесах и реках. Участники хотели создавать свою жизнь и окружение и управлять ими. Однако эта ориентация редко была изолированной и дополнялась открытостью миру. Росло чувство глобальной ответственности как за тех, кто находится далеко, так и за живущих по соседству. В этом смысле граждане также становились более дальновидными. Именно эта бифокальная линза между 1950-ми и 1970-ми годами снабдила западных немцев новым моральным видением. После завоевания и катастрофы они старались изменить свое положение в мире. В первую очередь это означало освоиться в Европе. Вторая переориентация имела более далеко идущие последствия: открытие “третьего мира”.

Когда дело дошло до европейской интеграции, Западная Германия не могла бы пожелать себе лидера с лучшими рекомендациями. Кёльн, место рождения канцлера Аденауэра, соединил дух Древнего Рима с духом христианства. Это был центр его карты мира. В школе Аденауэр выучил латынь, греческий и французский языки – именно в таком порядке, – но не английский. Страны, которые он хорошо знал, были рядом: Франция, Бельгия, Швейцария и Италия. Он видел в Соединенных Штатах духовное детище христианского Запада, но самому Аденауэру было уже семьдесят семь лет, когда он впервые посетил их в 1953 году⁹⁶. Его Европа принципиально отличалась от той мечты об объединенной Европе, которую отстаивали европейские федералисты в послевоенные годы. Это была маленькая Европа – только ее западная часть – часть Атлантического альянса, а не отдельная “третья сила”; и для нее интеграция была средством восстановления национального суверенитета, а не передачи его наднациональной федерации. Короче говоря, европоцентричная карта Аденауэра идеально подходила для холодной войны.

О европейском единстве и мире мечтали мыслители эпохи Просвещения, такие как аббат де Сен-Пьер, Жан-Жак Руссо и Иммануил Кант. Понадобилась Вторая мировая война, чтобы убедить национальные государства воплотить ту или иную версию единства в жизнь. Война оставила после себя три благоприятные предпосылки: она показала необходимость направлять и сдерживать силу Германии в будущем; страх перед коммунизмом заставил страны Западной Европы сплотиться; и, наконец, интеграцию защищала новая сверхдержава – США.

Первым шагом (1951) стало Европейское объединение угля и стали (ЕОУС), к которому присоединились Бельгия, Франция, Западная Германия, Италия, Люксембург и Нидерланды. Шесть лет спустя “шестерка” образовала Европейское экономическое сообщество (ЕЭС). У ЕОУС был свой Высший руководящий орган, который состоял из национальных представителей и курировал объединение угля и стали и устранение торговых барьеров. Правительства обычно не любят отказываться от национального суверенитета. Что внезапно сделало эту идею настолько привлекательной, так это то, что небольшая передача национального суверенитета обещала восстановление национальной мощи. Для Робера Шумана, министра иностранных дел Франции, план имени которого в 1950 году предусматривал создание объединения, больший Европейский союз и бо́льшая национальная мощь были двумя сторонами одной медали. Получив доступ к немецкому углю, Франция сможет восстановить свою славу. Аналогичным образом для Аденауэра ЕОУС было шагом на пути к созданию Федеративной Республики как полностью независимого государства в западном сообществе. Речь не шла о потере национального суверенитета – наоборот. ЕОУС предоставило Западной Германии место за столом переговоров и отменило вето, которое союзники наложили на производство угля и стали в рамках системы международного управления Руром. Облегчив франко-германское взаимопонимание, ЕОУС также облегчило возвращение индустриального Саара после плебисцита 1955 года. Римские договоры 1957 года расширили амбиции ЕЭС за пределы угля и стали, превратив его в общий рынок со свободным перемещением не только товаров, но и труда, услуг и капитала.

Мы склонны говорить о “Европейском сообществе”. В действительности, как напоминает нам историк Киран Патил, первоначально существовало три сообщества – ЕОУС, ЕЭС и Евроатом (Европейское сообщество по атомной энергии, созданное в 1957 году для развития ядерной энергетики для гражданского использования), – и они не были единственными голосами, говорящими от имени Европы⁹⁷. Существовала конкуренция со стороны ряда пересекающихся органов – таких как: Организация европейского экономического сотрудничества (ОЕЭС), возникшая в 1948 году в результате американского плана Маршалла и насчитывавшая шестнадцать членов плюс западные зоны Германии; Совет Европы, принявший Европейскую конвенцию по правам человека 1950 года, в котором было еще больше участников; Западноевропейский союз (1954), военный союз между Великобританией, Францией, Западной Германией, Италией и странами Бенилюкса; и Европейская ассоциация свободной торговли (1960), объединившая британских и скандинавских “аутсайдеров”. И только после 1965 года, когда было сформировано Европейское сообщество, оно утвердилось в качестве бесспорного центра тяжести. В 1973 году первоначальная шестерка приняла в свой состав Великобританию, Ирландию и Данию; Греция присоединилась к нему в 1981 году, Испания и Португалия – в 1986-м. Крах коммунизма открыл дверь в сообщество Восточной Германии как части объединенной Германии, затем нейтральным Австрии, Финляндии и Швеции в 1995 году, а в 2004-м – семи странам бывшего Восточного блока, включая Польшу, Чешскую республику и страны Балтии. Но только после 1992 года, когда был подписан Маастрихтский договор, Европейское сообщество сделало гигантский шаг, чтобы превратиться в Европейский союз с общим гражданством, внешней политикой и политикой безопасности. Единой валюты пришлось ждать до 2002 года.

Сегодня быть гражданином Европы – вторая натура немцев. Однако в 1950-е годы они были глубоко разделены по поводу того, в какой Европе хотели бы жить. По мнению социал-демократов, ЕОУС зашло слишком далеко, пожертвовав национальным суверенитетом и укрепив разделение страны на восток и запад. Для федералистов, напротив, этого было недостаточно: они хотели наднациональной Европы со своим собственным парламентом, армией и внешней политикой. Аденауэр игнорировал их обоих. То, что Европейское сообщество было детищем технократов, соответствовало его собственному стилю президентской политики – он почти не информировал бундестаг о ходе переговоров, приведших к подписанию Римских договоров 1957 года. Как ясно видно из первоначального названия, ЕЭС было “экономическим сообществом” – демократия, права человека и оборона еще не были центральными проблемами и действительно имели более сильных сторонников в Совете Европы и Западноевропейском союзе, у которых были свои парламентские ассамблеи. Точно так же наднациональную власть держали в рамках. За высшим руководством ЕОУС следил Совет министров, состоящий из национальных делегатов. У ЕЭC также будет своя собственная исполнительная комиссия и даже парламентская ассамблея, но она не будет избрана и не получит никаких полномочий, кроме вынесения рекомендаций. В своих нападках на “чудовище Франкенштейна” Шарль де Голль, а позже Маргарет Тэтчер сильно преувеличивали довольно ограниченную передачу власти Брюсселю. Когда национальные интересы правительств оказывались под угрозой, те навязывали всем свою собственную волю.

В 1958 году ЕОУС столкнулось с проблемой огромного количества неиспользованных запасов угля из-за падения спроса в Европе и притока дешевого газа и нефти и даже более дешевого угля из Соединенных Штатов. Шахты пришлось закрыть, начались забастовки. Высший руководящий орган призвал членов совместно бороться с кризисом. Вместо этого правительство Германии предоставило специальные скидки на свой уголь и установило тарифы на американский импорт. Вице-президент Высшего руководящего органа, бельгиец Альбер Коппе, обвинил Германию в “демпинге”. Что бы это ни было, это определенно не соответствовало духу общего рынка⁹⁸. Европейские законы также не применялись автоматически внутри страны. В 1974 году Конституционный суд Германии заявил о своем праве отменять положения, если они противоречат Основному закону. Лишь в 1986 году он признал, что Европейский суд соответствует немецким стандартам и что отдельная проверка больше не требуется.

Рост Европейского сообщества в эти годы, безусловно, был выдающимся, особенно благодаря Единой сельскохозяйственной политике, а чем больше общий рынок и чем больше свободы передвижения, тем больше правил, положений и встреч. По мере увеличения числа европейских комитетов увеличивалось и число входивших в них национальных экспертов и лоббистов. Государственным чиновникам пришлось научиться исполнять европейские директивы у себя дома. Результатом стало усиление сотрудничества между Брюсселем и государствами-членами, а не создание наднациональной империи. Для такой страны, как Германия, с ее собственной мощной государственной традицией, эффект был глубоким. Государственные служащие были европеизированы. К началу 1990-х годов каждый пятый чиновник федерального министерства также состоял в группе ЕС. Мышление с точки зрения государств теперь требовало от них смотреть на вещи с европейской, а не только с немецкой позиции; время покажет, удастся ли гражданам и политикам сделать то же самое в европейский кризис⁶⁷⁴.

Каждый шаг, предпринимаемый Европейским сообществом, уводил прочь от народного энтузиазма по поводу единой Европы, охватившего континент после войны. Пророки говорили на многих языках. В 1946 году Уинстон Черчилль призвал к созданию “Соединенных Штатов Европы”, что в основном означало сотрудничество между странами, но простиравшееся лишь до берегов Ла-Манша; в конце концов, Британия все еще была империей. Более амбициозными были многочисленные федералисты, которые считали подлинный союз без границ единственным гарантом мира и демократии. Неудивительно, что именно антифашисты, носившие шрамы тоталитарной государственной власти, оказались в авангарде движения, стремящегося навсегда преодолеть национальное государство. Первым президентом немецкой секции Союза европейских федералистов был Ойген Когон, узник Бухенвальда.

Хотя опросы в двух городах Западной Германии в 1947 году показали, что 96 % жителей высказываются за отмену политических и экономических границ, федерализм никогда не был массовым движением. В 1951 году немецкие отделения насчитывали 10 тысяч членов, в основном – представителей образованного среднего класса. Недостаток численности они компенсировали общественной деятельностью. Организовывались митинги, показы фильмов и рекламные акции. В 1950 году несколько сотен молодых людей разрушили посты на пограничном переходе с Францией. Через два года передвижную выставку “Европа зовет” посетило более миллиона человек. Европа, о которой они мечтали, была демократической, единой и большой – некоторые федералисты хотели расширить ее вплоть до Урала. Другими словами, это было все то, чем развивающееся Европейское сообщество не было. ЕОУС и ЕЭС были созданы для граждан, а не гражданами; прямых выборов в Европейский парламент пришлось ждать до 1979 года, и даже тогда у парламента было немного рычагов воздействия на исполнительную власть.

Вместо того чтобы взрастить “третью силу”, которая предложила бы спасение одновременно от коммунистической Москвы и капиталистического Вашингтона, холодная война углубила раскол на континенте. В 1952 году ЦРУ, которое до сих пор финансировало федералистов, перекрыло кран. У больше не имеющих средств федералистов даже описали мебель в их франкфуртской штаб-квартире.

Федералисты перегруппировались, но, что характерно, под руководством банкира Карла фон Оппенгейма. Европейская идея теперь циркулировала в торговых палатах, а не на городских площадях, по крайней мере в Германии. Немецкие федералисты не имели ничего общего с планом итальянца Альтьеро Спинелли по обходу парламентов и мобилизации Народного конгресса, чтобы потребовать европейскую конституцию. Они утверждали, что все было чистым самообманом: “толпы [Masse], мыслящей по-европейски, не существует”¹⁰⁰. Общественная деятельность свелась к семинарам для школьных учителей. Те, кто в начале 1950-х годов надеялся, что ЕОУС каким-то образом послужит зародышем большего союза, к концу десятилетия в значительной степени разочаровались. Франко-германское примирение было немалым достижением, но мечта о более тесном союзе во внешней политике и безопасности казалась дальше, чем когда-либо; предполагавшееся в 1954 году Европейское оборонительное сообщество не состоялось по вине Франции. Двигатель европейской интеграции начал давать сбои.

Европейским сообществом восхищались технократы, сталелитейные магнаты и фермеры. Широкая же публика почти не обращала на него внимания. По данным опроса 1958 года, только каждый четвертый западный немец знал что-то о подписании Римских договоров. Каждый второй хотя бы слышал об “общем рынке”. Как и их соседи по клубу шести, западные немцы в целом выступали за “европейскую интеграцию”. В 1962 году примерно двое из трех поддерживали свободное перемещение товаров, рабочей силы и бизнеса, а также общую внешнюю политику – немного опережая французов и немного отставая от голландцев. В то же время большинство немцев (как и большинство французов) не смогли вспомнить ни одного конкретного достижения Европейского сообщества¹⁰¹. И это несмотря на то, что немецкая экономика получала огромную выгоду от европейской интеграции. В конце 1960-х годов только трети удалось назвать шесть государств-членов, в то время как практически каждый знал имена четверки “Битлз”.

Для большинства граждан путешествия и поп-музыка формировали понимание европейского единства в большей степени, чем общий рынок угля и стали. В письмах своему пропавшему сыну-пилоту, которые мы уже цитировали ранее, отец вскользь упоминает план Шумана, но только чтобы отметить, что, хотя некоторые считают, что “он сделает внутриевропейскую войну невозможной, он, вероятно, лишь усилит напряженность между востоком и западом”. В последующие годы отец будет писать о вступлении Германии в НАТО, о кубинском кризисе и о мессе за мир де Голля и Аденауэра в Реймсском соборе в 1962 году – но никогда о Европейском сообществе, и это был человек, который следил за международной обстановкой. Между тем, начиная с 1952 года, страница за страницей, письма рассказывают о ежегодных отпусках, которые он и его жена проводят в Швейцарии, Бельгии, Франции и много раз в Италии, отражая постоянно растущий интерес их автора к иностранцам и их обычаям, а также к достопримечательностям и архитектуре. “Снова и снова мы наслаждаемся дружелюбной общительностью итальянцев, их бедностью и неприхотливостью, которая просто трогательна”. Летом 1959 года отец проделал на своем “фиате” невероятный путь в 4400 километров по Доломитовым Альпам через Милан, Флоренцию и Рим, вплоть до самого каблука итальянского сапога и обратно в Шварцвальд. Проблема заключалась в том, что его соотечественники захватили bel paese[10]. Побережье Адриатического моря было настолько наводнено немецкими туристами, писал он, что “машины почти все с немецкими номерами… а в кафе слышишь только рычащие голоса соотечественников, в основном – из мест к северу от Майна”¹⁰².

Так получилось, что многие из его соотечественников ездили в страны, не входившие в Европейское сообщество, особенно в Австрию – самое популярное направление в 1980-е годы – и в Испанию, которая привлекала 12 % всех немецких туристов уже к 1971 году, когда еще правил генерал Франко. В “Eviva España”, ставшей хитом следующего года, пелось: “Солнце светит день и ночь”¹⁰³. В 1956 году Европейским вещательным союзом был запущен конкурс песни “Евровидение” по образцу итальянского фестиваля в Сан-Ремо. Независимая молодежь, которая не хотела присоединяться к своим родителям на Коста-дель-Соль, могла путешествовать по Interrail, дешевому сезонному проездному, введенному в 1972 году европейскими железнодорожными компаниями, опять же без связи с Европейским сообществом. Молодежные лагеря и движение городов-побратимов, которое появилось после Первой мировой войны и начало развиваться после Второй мировой, аналогичным образом углубили контакты по всей Европе и даже за железным занавесом¹⁰⁴. На фоне этих популярных встреч с Европой Сообщество выглядело унылым клубом стариков в серых костюмах. В 1968 году, как мы видели, у немецких студентов был длинный список радикальных требований. Европейская интеграция не входила в их число. Их собственный континент, вызывавший всеобщие страсти после Второй мировой войны, теперь выпал из политического воображения. Вместо этого все внимание было приковано к Вьетнаму и “третьему миру”.

Глобальное сознание

Когда Аденауэр смотрел на мир, его взгляд перемещался с запада на восток. Европейский христианский мир был колыбелью западной цивилизации, которой угрожал варварский Восток. Азия для канцлера ассоциировалась со вторжением монголов в Европу в XIII веке. У русских, китайских и северо-вьетнамских делегатов Женевской конференции 1954 года были, как он заявил своим министрам, “ордынские рожи”¹⁰⁵. Деколонизация Африки стала бы катастрофой для “белой расы”¹⁰⁶. В 1920-х годах Аденауэр некоторое время был заместителем председателя Немецкого колониального общества, которое оплакивало потерянные после Версальского договора владения Германии.

Если карта канцлера была неподвижной, то мировая политика в 1950-х и 1960-х годах начала поворачиваться вокруг оси “север-юг”. Когда французский демограф в 1952 году Альфред Соби придумал термин “третий мир”, он имел в виду, что Глобальный Юг игнорировали точно так же, как третье сословие в преддверии Французской революции. Всего лишь десять лет спустя, в начале 1960-х, ситуация изменилась до неузнаваемости: “развитие” стало лозунгом международной политики, а солидарность с “третьим миром” сделалась центральным принципом на Западе.

За этим изменением стояли три основных фактора. Во-первых, появились новые независимые страны, которые выступали против своих бывших колониальных хозяев в “первом мире”. В 1955 году Индия, Пакистан, Индонезия, Египет, Северный и Южный Вьетнам и ряд других стран собрались на Бандунгской конференции, чтобы развивать азиатско-африканское сотрудничество и противостоять неоколониализму. Возникло Движение неприсоединения. Во-вторых, западные страны опасались наступательного движения коммунизма. В-третьих, международные организации переключили свое внимание с гуманитарного кризиса в Европе после 1945 года на Глобальный Юг: 1959 год был Всемирным годом беженцев, а в следующем году Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН призвала к “свободе от голода”. В 1961 году Организация Объединенных Наций объявила десятилетие развития. Наконец, были церкви и неправительственные организации (НПО), которые выступали за бо́льшую глобальную справедливость. В 1958 году Всемирный протестантский совет церквей принял резолюцию, призывающую богатые страны выделять 1 % своего ВВП на развитие¹⁰⁷. Церкви и НПО породили новый гуманизм в Германии и играли центральную роль в развитии Африки и Азии на практике.

Что касается “развития”, то тут Западная Германия опоздала. В 1956 году министерство иностранных дел выделило 50 миллионов немецких марок на техническую помощь для развития рынков немецкой промышленности в Африке. А министерство экономического сотрудничества было создано лишь пять лет спустя, и то под давлением со стороны западных союзников, потребовавших от Германии внести свой вклад¹⁰⁸.

Развитие стало еще одним этапом холодной войны. Западная Германия следовала так называемой доктрине Хальштейна (названной в честь дипломата Вальтера Хальштейна), которая наказывала любую страну, начинавшую официальные отношения с ГДР, разрывом дипломатических отношений в ответ. Восточная Германия использовала медицинскую и военную помощь африканским государствам как способ вырваться из международной изоляции. ГДР направляла молодежные бригады в Алжир, строила жилые дома и больницы в Танзании, а в 1970-х годах отправила военную и техническую поддержку в Анголу и Мозамбик. Помощь должна была продемонстрировать превосходство “лучшей Германии”. Передвижные выставки знакомили постколониальные общества с социалистической наукой и общественным здравоохранением. На Всемирном сельскохозяйственном конгрессе в Нью-Дели в 1959 году премьер-министр Индии Джавахарлал Неру восхищался Хайди, скульптурой из стекла в виде коровы, которая, помимо прочего, могла говорить на хинди¹⁰⁹.

Как для Восточной, так и для Западной Германии руководящим принципом была самопомощь. Помощь нужна, чтобы общества могли помочь самим себе. Западные эксперты покажут им, как подтянуться и стать продуктивными и самостоятельными. Оба немецких государства пошли по проторенному пути “совершенствования”. Протестанты на протяжении веков проповедовали, что Бог помогает тем, кто помогает себе сам. В реальности перед Первой мировой войной имперская Германия совмещала свою цивилизаторскую миссию с крайним насилием, кульминацией которого стал геноцид племен гереро и нама в ее колонии в Юго-Западной Африке (Намибия). Развитие перенесло принципы социальной работы из европейских городов в африканскую деревню. Развитие сообщества посредством добровольного труда стало основой британской и французской колониальной политики в межвоенные годы, которую унаследовала Организация Объединенных Наций.

В действительности работа иногда была вынужденной, а вместо укрепления солидарности и самостоятельности многие проекты заканчивались соперничеством и конфликтами. В идеале как Восточная, так и Западная Германия хотели, чтобы эксперты были широко мыслящими и космополитичными, но где таких найти? Проекты часто привлекали расистов или карьеристов. В Западной Германии высшим государственным служащим ответственного министерства был Густав Зонненхоль, бывший офицер СС. Африканцы нуждаются в европейцах, которые руководили бы ими, писал он в 1966 году. В 1958 году первую финансируемую Западной Германией больницу в Южной Корее пришлось закрыть после того, как новый руководитель отделения внутренних болезней раскрыл случаи регулярно совершавшегося сексуального насилия и избиений, а также царившую бесхозяйственность. Медицинский персонал, писал он, состоит из “непеределанных, закоренелых” нацистов¹¹⁰. В ГДР было меньше нацистов, но не расистов. В Камеруне ГДР использовала труд заключенных. Бригады Союза свободной немецкой молодежи (Freie Deutsche Jugend, FDJ) в 1964 году отправились на Занзибар, чтобы научить местных жителей “трудолюбию, усердию и немецкому качеству труда”. Демонстрацией социалистической дружбы и современности должны были стать многоэтажные жилые дома. Вместо этого строительная площадка превратилась в зону конфликта. Местная молодежная организация применяла силу, чтобы дисциплинировать своих работников, и ей не нравилось, когда восточные немцы в качестве поощрения раздавали одежду или деньги. Между тем иностранцы неохотно адаптировали свои планы к местным условиям, не говоря уже о том, чтобы делиться инициативой с местными экспертами. В 1971 году они сдались и уехали, оставив недостроенными многоэтажки и супермаркет¹¹¹.

Получается, что “самопомощь” редко была невинной. Тем не менее видеть в ней “старое вино в новых мехах” в равной степени несправедливо¹¹². В период с 1950-х по 1970-е годы самопомощь в церквях и гражданском обществе претерпела фундаментальные изменения. К призыву добрых самаритян помочь нуждающимся присоединилось структурное понимание глобального неравенства, согласно которому у богатых на севере был не только моральный долг помогать бедным на юге, но и частичная ответственность за их тяготы. “Третий мир” протянул людям “первого мира” зеркало, чтобы они могли переосмыслить свой образ жизни и идею “прогресса”. Кампании, организованные, чтобы помочь бедным странам, начали призывать к партнерству, взаимности и взаимопониманию между севером и югом, что было очень похоже на то, как воспринимались соцобеспечение, движение за мир и гражданские инициативы. Если самопомощь требует уважения к различиям, возможно, немцам есть чему поучиться у людей в Гане и Гватемале?

Первоначально объектом заботы стали жертвы голода. В 1957 году экуменическая группа в Западном Берлине решила собрать деньги для голодающих во всем мире. Позаимствовав у англичан идею “Пропусти завтрак”, за полтора года она получила 300 тысяч немецких марок от школ, пенсионеров и рабочих, которые пожертвовали средства, сэкономленные за счет пропущенного приема пищи; сумма соответствовала взносу правительства в ООН на техническую помощь. Католическое молодежное движение организовало в 1958 году собственную кампанию вокруг поста. Газета в Фульде собрала полмиллиона немецких марок на рис для Калькутты. Обе основные церкви Германии теперь перехватили инициативу и создали два агентства, которые с тех пор доминировали в сфере помощи и развития: католическое Misereor (1958) и протестантское “Хлеб миру” (1959)¹¹³. В первый год своего существования они собрали 56 миллионов немецких марок, к 1980 году сумма возросла до 190 миллионов.

Misereor взял свое название из Нового Завета, где Христос говорит: “…жаль Мне народа, что уже три дня находятся при Мне, и нечего им есть” (Мк. 8:2). Кардинал Фрингс, давший название организации, признал, что колониальная система отчасти виновата в глобальной несправедливости. Помощь восстановила бы репутацию церкви за рубежом¹¹⁴. Помимо заботы о голодающих бедняках в Азии и Африке, помощь способствовала спасению душ немцев, успевших отъесться за время экономического чуда. Кардинал надеялся на духовное пробуждение: “Как они проявят милосердие, так и Бог помилует их”. Фрингс остро осознавал растущее влияние государства в общественной жизни. Пенсионная реформа Аденауэра, сказал он епископам, помогла людям больше, чем все католические благотворительные организации, вместе взятые. Однако в сфере развития церковь хотела сохранить лидерство, завоеванное ею во времена миссионерской деятельности. Ей нужно было “обратиться к совести” власть имущих, а также своих прихожан. В 1959 году Фрингс призвал к общенациональному посту. Если у кого-то, говорил он, есть “фольксваген”, но он может купить “мерседес”, то для него было бы лучше продолжать ездить на “фольксвагене”, а предназначенные для покупки более дорогой машины деньги отдать, чтобы накормить бедных во всем мире¹¹⁵.

Кампании по оказанию помощи объединили старые предупреждения о греховности роскоши с воспоминаниями об иностранной помощи после войны и новыми этическими обязательствами жизни в глобализованном мире. “Немецкая нация процветает”, – заявили католические епископы во время кампании против мирового голода во время поста в 1959 году. Они просили не милостыни, а “далеко идущих жертв”. “Как мы однажды предстанем перед Божьим судом, если тратим… на ненужную косметику… предметы роскоши и роскошную одежду, роскошный отдых и роскошные автомобили” большие суммы, которые могли бы спасти других от страданий? На банках для пожертвований были указаны выгоды от личных жертв: за счет карманных денег, на которые обычно покупается шоколадка, можно было два дня кормить целую семью в Сайгоне; похода в парикмахерскую на химическую завивку хватало, чтобы на целый год защитить пятьсот человек от брюшного тифа и смерти. Активная благотворительность требовала ощутимых жертв, потому что целью было “преодолеть материализм”, пояснялось в листовках: “Мы ленивы, когда нужно помочь страдающим собратьям, но ненасытны и до тошноты трудолюбивы, когда речь идет об удовлетворении наших собственных интересов”. Расстояние больше не было оправданием бездействия. Глобализация сузила сферу сочувствия. “Вы можете за три часа долететь из Франкфурта до Туниса… а оттуда на машине добраться за два часа до Ле-Кефа. В этом регионе 130 тысяч человек живут в норах в земле”, выживая за счет 15 килограммов пшеницы и четверти литра масла в месяц. “Глобальная помощь сегодня – это не что иное, как помощь ближнему твоему”¹¹⁶.

Первоначально забота о далеких других была благодарностью за помощь, которую немцы сами получили после войны. Протестантская организация “Хлеб миру”, открывшаяся в 1959 году, поставила перед собой задачу собирать пожертвования в те же контейнеры, которые прибыли с иностранным сухим молоком чуть более десяти лет назад. Они вспомнили о голоде, сказал Misereor, и возблагодарили Бога своей жертвой. Жертвователи ответили. Мужчина из Западной Пруссии, потерявший все свое имущество, написал, что “сочувствует нуждам голодающих людей”, и с радостью сделал пожертвование в пользу Misereor, хотя сам был протестантом. Вдова из Восточной Пруссии потеряла родину и мужа – она хотела поблагодарить Бога за то, что он пощадил ее единственного сына. Она накопила 10 немецких марок из своей маленькой пенсии¹¹⁷.

Были и те, кто взывал не только к благодарности бедных, но и к вине богатых. Отец Леппих, известный как “Божий пулемет” за свои воодушевляющие (и усиленные аппаратурой) проповеди на фабриках и в цирковых шатрах, вернулся из турне по трущобам мира в 1958 году, чтобы принести своим слушателям тревожную весть: “Мы все наживались на них, как в Германии, так и в Англии… Мы подняли уровень жизни за счет кули[11]… Если Европа сейчас предлагает Азии руку помощи, то это акт не милосердия, а возмещение ущерба”¹¹⁸. Переоценка богатства началась с грехов бездействия. Проповеди 1960-х годов упрекали немцев в том, что они бездумно выбрасывают хлеб, в то время как индийцы умирают от голода. Хотя витрины магазинов были в преддверии Рождества переполнены, бедняки во всем мире оставались с пустыми руками.

К 1970 году постановка диагноза зашла еще дальше: именно действия богатых были причиной страдания “третьего мира”. Кампании за глобальную справедливость отражали отмеченный ранее новый акцент на “структурном насилии”. Развитие стало новым названием мира. В бедности юга обвиняли тарифы, картели и эгоистичных потребителей севера. Состоятельные потребители наслаждались дешевым сахаром и какао. Предупреждая людей об их соучастии, кампании возвращались к тактике начала XIX века – к бойкотированию сахара, выращенного рабами, хотя производители сахара и кофе были уже не подневольными людьми, а мелкими фермерами, попавшими под власть крупных корпораций и товарных соглашений, которые устанавливали цены.

На ЕЭС оказывалось давление с целью отменить сельскохозяйственные субсидии и открыть двери для продукции из развивающегося мира. В Ломейской конвенции 1975 года европейцы согласились предоставить странам Африки, Карибского бассейна и Тихого океана (АКТ) приоритетный доступ к единому рынку с квотами на сахар и говядину, а также помощь в развитии. Но в то же самое время Европа наводнила рынок собственным субсидируемым свекловичным сахаром и обрушила мировые цены. Разочарованные медленным прогрессом международной политики, группы “справедливой торговли” обратились непосредственно к европейским потребителям. Следуя примеру голландских участников кампании, немцы открывали магазины товаров “третьего мира” и продавали по справедливым ценам сахар и кофе, закупаемые напрямую у мелких фермеров. На смену посту пришло этичное потребление¹¹⁹.

Меняющийся моральный императив помощи наложил отпечаток на репрезентацию “третьего мира”. Фотографии жертв голода могут тронуть людей до глубины души. Тем не менее участники кампании осознавали, что показ одной катастрофы за другой может вызвать ощущение, что эти отдаленные места безнадежны. В 1962 году на предвыборных плакатах Misereor был изображен голодающий ребенок. Организация поручила психологам, специализирующимся на поведении потребителей на рынке, изучить эффект. Священники, активные католики и неверующие находили эти изображения “пугающими, страшными, жуткими, ужасными, ужасающими, жестокими, мерзкими, отвратительными, омерзительными, отталкивающими, невообразимыми”. “Невозможно жить”, сказал один из опрошенных, если постоянно видишь вокруг себя такие картины. Ребенок выглядел настолько близким к смерти, что некоторые люди задавались вопросом, возможно ли еще его спасти. В 1964 году Misereor решила заменить прежний плакат изображением симпатичного ребенка, одетого в “чистую одежду”, “человека, помощь которому все еще имеет значение”. Пять лет спустя девизом кампании по пожертвованиям было: “Дать каждому человеку шанс”¹²⁰.

В эти годы прошли крупные кампании в защиту жертв землетрясения в Анатолии (1966), вызванного войной голода в Биафре (1968–1970), наводнения в Бангладеш (1973) и засухи в Африке (1973). Заманчиво увидеть здесь триумф “катастрофического” подхода к помощи¹²¹. Похоже, тем не менее, что дело обстояло как раз наоборот. Львиная доля собранных средств ушла на структурное развитие. За первые десять лет своего существования Misereor спонсировала более 6 тысяч местных проектов на общую сумму 557 миллионов марок; из них только 22 миллиона были прямой помощью жертвам катастроф. Основная часть шла на поддержку общественного здравоохранения и проектов фермеров и ремесленников. Кампания 1966 года, как и другие, подчеркивала: “Помощь при катастрофах не решает проблем будущего. Помощь проектам развития жизненно важна для создания условий для новой, лучшей жизни”. Чтобы разорвать порочный круг голода и бедности, Misereor нужны были колодцы, инструменты для фермеров и школы, подобные тем, что она поддерживала в Уганде, Боливии и Гватемале. Инициатива “Хлеб миру” продвигала похожие проекты развития. В Западном Берлине в 1973–1974 годах более восьмидесяти протестантских общин собирали деньги для своих инициатив в Африке, Латинской Америке и Азии. Они распространили почти полмиллиона листовок, показали дюжину фильмов, установили рыночные стенды и уличные ящики для пожертвований, организовали выступления духовых оркестров и проезд автоколонны через район Тиргартен и собрали впечатляющую сумму в 1,6 миллиона марок. Школы спонсировали проекты с базарами, блошиными рынками и продажей тортов. В 1978 году в маленьком городке Борт-Валлах на Рейне девятилетние дети местной начальной школы смотрели слайды о деревне Гофа в Эфиопии. Девушка написала в “Хлеб миру”: “Деревня очень бедная, нормальной школы нет. Вот почему мы собрали 50 немецких марок”. Не могла бы организация использовать эти деньги для поддержки школ в Эфиопии? Двенадцатилетняя девочка из городка Бад-Цвишенан, недалеко от Северного моря, послала 200 немецких марок от своего класса, чтобы отправить их Боливию. Они попросили предоставить отчет об использовании этих денег¹²².

Эмпатия была связана с бо́льшим уважением к различным культурам и, в свою очередь, заставляла немцев задуматься о собственном образе жизни и модели прогресса. Краткое сравнение кампаний середины 1960-х годов с теми, что велись десять лет спустя, иллюстрирует пройденный моральный путь. В 1966 году организация “Хлеб миру” заставила жителей Леверкузена собрать стеклянные бутылки, металлолом, тряпки и бумагу, чтобы заполнить товарами двадцать пять грузовиков для помощи Индии. Выступления дюжины бит-групп поспособствовали привлечению 4 тысяч немецких марок. Фабрика в Штутгарте работала сверхурочно, чтобы добавить еще 34 тысячи немецких марок, а воспитатели детских садов пожертвовали деньги, которые обычно тратили на воскресное жаркое. Статьи в СМИ объясняли: “Наш технический прогресс был бы вообще невозможен без сырья из Африки и Азии”. Помощь гарантировала, что немцы смогут экспортировать товары и наслаждаться обильным завтраком. “Если они не справятся, то и белая раса в долгосрочной перспективе тоже не преуспеет”. Хотя прозвучал призыв “стряхнуть наше западное высокомерие и признать цветных людей партнерами и равными”, он едва ли выходил за рамки общего духа сотрудничества¹²³.

К середине 1970-х годов участники кампаний увидели бедняков со всего мира новыми глазами и попытались увидеть “их глазами” самих себя. “Получатель помощи не должен быть объектом нашей жалости… он – субъект” – разворот, который повторил аналогичный процесс в отношении соцобеспечения внутри страны¹²⁴. Слайд-шоу о товарной цепочке кофе теперь требовали не только большей справедливости в адрес аграрных стран, но и того, чтобы обеспеченные немцы переосмыслили свою собственную модель прогресса. В 1975 году семнадцатую ежегодную кампанию “Хлеба миру” открыл Клаус фон Бисмарк, руководитель Западногерманского радио (WDR) и убежденный протестант. Человек, который “претендует на право на невосполнимые ресурсы”, сказал он, “должен смириться с последующим вопросом о том, как он оправдывает право на устойчивый рост нашей потребительской экономики”¹²⁵. Плакаты изображали непропорциональное потребление энергии богатым Глобальным Севером как “критерий неправильного развития”: 1 американец потреблял столько же, сколько 2 немца, 60 индийцев или 1100 руандийцев¹²⁶. Столицы и трущобы теперь оказались в одном кадре. “Живи по-другому, чтобы могли жить другие” – таков был девиз католической молодежи в конце 1970-х годов¹²⁷.

Бедняков идеализировали как находчивых и “радостных” людей, которые “день за днем демонстрировали чувство ответственности и способность справляться с жизнью”¹²⁸. Если бы немцы больше ценили другие культуры, они бы начали подвергать сомнению свое потребительское мышление. Проповеди, игры и базары разъясняли, что это значит на практике: люди должны реже ездить на машине и есть меньше мяса. “Тушеная чечевица с небольшим количеством соленого мяса” представляла собой “простой, сытный и питательный обед”¹²⁹. Католическая молодежь пошла еще дальше, полностью отказавшись от мяса и предложив вегетарианскую кулинарную книгу. В обмен на помощь в целях развития индийская Керала могла бы научить их тому, как улучшать вкус блюд и использовать специи. В красочной серии сказок “Хлеб миру” отправляла детей “В «третий мир» и обратно”, чтобы они представили, “что было бы, если бы Германия была развивающейся страной, а развивающиеся страны были богатыми”. Эмпатии обучали посредством ролевых игр. В католических общинах проводились медитации “пустых рук”, когда благополучных немцев просили занять позицию бедняка, не способного ничем отплатить за помощь. Межкультурные “игры-симуляторы” заставили людей играть в туземцев и международных экспертов, которые вместе строят мост. На мероприятии для детских садов немецкие дети имели возможность встретиться с “Хуаном и Хосе – двумя индейцами из Анд”, “чтобы обнаружить, что другие дети живут по-другому, одеваются по-другому, едят по-другому, выглядят по-другому и говорят по-другому”¹³⁰. “Третий мир” научил взрослых быть более терпимыми друг к другу в “первом мире”: достижения священников в трущобах показали их немецким собратьям, как работать с маргинальными группами в своем собственном обществе (Randgruppen)¹³¹.

Все эти кампании в пользу “третьего мира” сейчас могут казаться наивными, однако тогдашние активисты и сами прекрасно осознавали, какие препятствия имеются на их пути. В 1969 году правительство Брандта под руководством Эрхарда Эпплера, министра экономического сотрудничества, пылкого поборника глобальной справедливости, официально признало развитие в качестве области своей политики. Были взяты обязательства по более дешевым кредитам, увеличению помощи и отправке технических экспертов. Но когда в 1973 году разразился нефтяной кризис, помощь в целях развития пришлось урезать. Немецкие рабочие места имели приоритет над глобальной справедливостью¹³². Развитие снова стало слугой Realpolitik и как таковое должно было удовлетворить интерес немецкой промышленности к дешевому сырью. На Конференции Организации Объединенных Наций по торговле и развитию (ЮНКТАД) в Найроби в 1976 году правительство Шмидта выступило против требований стран “третьего мира” о предоставлении финансовых инструментов, которые могли бы помочь им в торговле.

Солидарность и сочувствие к людям Глобального Юга в Германии всегда были уделом меньшинства. Кампании по оказанию помощи выглядят впечатляюще по сравнению с другими кампаниями пожертвований, но гораздо менее впечатляющими с точки зрения совокупных расходов. В среднем житель Западной Германии в 1970-е годы тратил на развитие всего 73 пфеннига в год. Архивы органов помощи полны циничных высказываний населения. Одни говорили, что африканцы ленивы и им следует поучиться у немцев, которые после войны поднялись на ноги. Другие утверждали, что африканцы будут покупать лишь оружие. Дайте им денег – они придут и “перебьют” наших детей. Благотворительность должна начинаться дома, с местной бедноты и тех, кто бежит из ГДР. Когда людей спрашивали, как бороться с голодом в мире, большинство говорили о контроле рождаемости¹³³. Даже среди активных молодых католиков только половина региональных секций проводила регулярные мероприятия по вопросам развития¹³⁴.

Однако столь же неправильно было бы списывать влияние этих организаций со счетов. Помимо собственных пожертвований церкви заключили сделку с государством и выступили посредниками в сфере развития при условии, что они не будут использовать государственные средства в миссионерских целях. В Германии, как и везде на Западе, неправительственные организации все чаще работали вместе с государством¹³⁵. В период с 1962 по 1975 год Протестантское центральное бюро помощи развитию (EZE) получило федеральные средства на сумму 578 миллионов немецких марок. Кроме того, в 1969 году протестантская церковь решила направить 2 % своего церковного налогового дохода на проекты развития. Кампании развития не ограничивались несколькими идеалистами, а охватывали широкую общественность. В 1969 году боулинг-клубы “играли в боулинг за Биафру”. Устраивались веселые фестивали и немые марши. К 1974 году тысяча групп продавала чай, кофе и изделия ручной работы мелких производителей в рамках движения справедливой торговли, подразумевающего поддержку стран “третьего мира”. Христианские демократы с их нюхом на новые тенденции, которые можно присвоить, в 1970-е годы присвоили и развитие. Фонд Конрада Аденауэра спонсировал проекты христианско-демократических групп в Латинской Америке¹³⁶. В 1981 году CDU утвердил девиз молодежной секции “Мы должны жить по-другому, чтобы другие могли жить”. В Сааре члены Junge Union отправились на голодный марш в поддержку “третьего мира”. В Баден-Вюртемберге, богатой земле на юго-западе и родине Mercedes, практически у каждой районной секции был проект партнерства с “третьим миром”. Так, в Остальбе организовали рождественские стенды, вечеринки в саду и магазин секонд-хенда, чтобы собрать деньги на электрогенератор для лепрозория в Гватемале¹³⁷. Даже немецкая провинция становилась менее провинциальной.

Каждый год Misereor посвящала период поста какой-то стране. В 1983 году настала очередь Южной Африки. Кампания продемонстрировала моральную географию западных немцев до воссоединения. В Великий четверг, день памяти Тайной вечери, в церквях зажигали свечи из Соуэто. Города организовали уличные театры и марафонские прогулки. Ни один другой пост не вызвал столько жарких споров. Была ли католическая организация по оказанию помощи права, ввязавшись в ожесточенную борьбу с апартеидом? Франц Йозеф Штраус, грубоватый консервативный правитель Баварии и друг режима Питера Боты, напал на Misereor, назвав ее членов демагогами и фантазерами, которые должны оставить политику христианским реалистам, таким как он. Штраус не только поддерживал регулярную торговлю Германии с Южной Африкой, но и с ведома канцлера Коля способствовал заключению контракта на поставку подводных лодок, нарушив эмбарго ООН на поставки оружия, которое Германия подписала в 1977 году. (Бота приехал на похороны Штрауса в 1988 году.) Некоторые из лояльных спонсоров Misereor были возмущены тем, что она поддерживает партизанскую Народную организацию Юго-Западной Африки (СВАПО). “Мы ничего не дадим!” – в гневе написал один из них. Люди обвиняли Misereor в поддержке “коммунистов” и “паразитов”, а также в угрозе “сохранению этнической сущности”. Эти голоса меньшинства составили четверть из нескольких сотен писем, полученных организацией. В два раза больше людей – в подавляющем большинстве молодежь – приветствовали кампанию против апартеида и выражали “восторженную поддержку”. Только три крупнейшие диоцеза – Кёльнский, Фрайбургский и Мюнхенский – собрали 23 миллиона марок. Большинство сторонников Misereor пришли к выводу, что помощь в целях развития по своей природе является политической и что церкви необходимо заняться причинами отсталости, чтобы заложить основы для достойного существования. Благотворительность переросла в поиски глобальной справедливости. Один донор особенно благодарил Misereor за выбор Южной Африки. Он призвал организацию не отвлекаться на экономические интересы и прислал больше, чем обычно жертвовал¹³⁸.

Граждане второго сорта

Первые три статьи Основного закона закрепили фундаментальные права и свободы, которые были строительными блоками либерально-демократического общества. Проблема заключалась в том, что после 1949 года для некоторых групп они все еще оставались далекими идеалами.

Западная Германия была республикой с гражданами первого и второго сорта. Как мы видели, гомосексуалы, а также цыгане были исключены из Wiedergutmachung за несправедливость, от которой они пострадали в Третьем рейхе. Они продолжали подвергаться дискриминации, а также преследованию со стороны Федерального бюро расследований (Bundeskriminalamt), в котором было полно старых нацистов¹³⁹.

В 1950-х и 1960-х годах около 50 тысяч человек были осуждены по пресловутой статье 175, которая квалифицировала гомосексуальную связь по обоюдному согласию между мужчинами как преступление. Некоторые гомосексуалы покончили с собой. Другие в 1956 году обратились в Конституционный суд, чтобы защитить свои базовые права, но безрезультатно. В самом Основном законе говорилось, что право на “свободное развитие личности” сохраняется только до тех пор, пока оно не нарушает “нравственный закон” (Sittengesetz). Поскольку утверждалось, что гомосексуалы страдают от повышенного полового влечения и склонны к частой смене партнеров и совершению преступлений, моральная структура общества оказывалась под угрозой. Некий архитектор счел своим долгом “ответственного демократического гражданина” в 1957 году написать в суд: страну нужно было спасти от “болезни, завезенной этически сомнительными нехристианскими народами”; это было “единственное хорошее дело”, которое совершил Третий рейх¹⁴⁰. Примечательно, что Европейская комиссия по правам человека в 1955 году постановила, что государства имеют право принимать законы против гомосексуализма, чтобы защитить семейную жизнь.

Восточная Германия прекратила наказывать взрослых гемосексуалов за связь по обоюдному согласию с конца 1950-х годов. Западная Германия, напротив, приняла нацистскую, более жесткую версию статьи 175, которая больше не требовала физического контакта для наказания, что сделало ее не только менее либеральной, чем законодательство современных Франции и Италии, но и чем она была до нацистов. После 1969 года взрослые мужчины-геи больше не подвергались уголовной ответственности, но к ним и не относились как к равным гражданам. Учителя-геи, совершив каминг-аут, могли лишиться работы. В 1975 году, например, суд поддержал увольнение учителя-гея, заявив ему, что он не имеет права нарушать “неписаные законы чести, условностей и порядочности” страны. Суд сообщил, что все, что мужчина делал в личной жизни, было его делом, но то, что он появлялся в школе с маникюром, превращало его в “агента гомосексуализма, который, так сказать, пробирался в учительскую профессию сзади”. Его поведение угрожало склонить учеников к гомосексуальным действиям, сняв их “психологические запреты”¹⁴¹. Сами гомосексуалы испытывали внутренний конфликт и разрывались между бунтом и респектабельностью. Некоторые приняли свои различия и новую политику “гей-либерализации” и различий, в то время как другие продолжали идентифицировать себя как “гомофилов”, чтобы подчеркнуть свою “нормальность”. Статья 175 оставалась в юридическом кодексе до 1994 года¹⁴².

Демократия с ограниченными возможностями

Еще одной группой, которая столкнулась с многочисленными препятствиями на пути к дому демократии, были инвалиды. Разговор об их испытаниях сам по себе поучителен, и они служат зеркалом для остального общества и раскрывают доминирующие представления о том, в каких пределах граждан считали равными.

Послевоенная Германия была страной инвалидов, которых в начале 1960-х годов было 4 миллиона только в Западной Германии. При этом “инвалидов” как группы не существовало. Их разделили, прежде всего, сообразно причине, которая привела к инвалидности. Инвалиды войны, в частности, не считали себе ровней инвалидов с рождения или тех, кто потерял слух или зрение в позднем возрасте. Когда в 1952 году было предложено облегчить гражданским инвалидам доступ на рынок труда, Ассоциация инвалидов войны, лобби с 1,5 миллиона членов, яростно выступила против этого: “Невозможно уйти от той непреложной истины, что одна группа народа больше сделала и большим пожертвовала, нежели другая”¹⁴³. Помимо патриотических жертв, различное определение инвалидов во многом было обязано духу, определявшему немецкую систему страхования со времен Бисмарка. Заслуженным гражданином считался тот, кто в прошлом внес вклад в развитие общества и теперь получал взамен пенсию. Иерархия претендентов была основана на обстоятельствах, в силу которых полностью функционирующее тело было утрачено. Нога, потерянная на поле боя, – не то же самое, что нога, отсутствующая с рождения. У инвалидов войны были свои спортивные программы. Они были “элитой среди инвалидов”, как напомнил им один функционер на ежегодном соревновании в 1962 году, и должны всегда действовать, “резко контрастируя с жалкими, подозрительными калеками, которые выставляют напоказ свои изуродованные конечности и которых можно встретить среди уличных нищих или асоциальных личностей по ночам возле центрального вокзала”¹⁴⁴.

Более широкое признание и поддержка всех инвалидов, независимо от причины инвалидности, были медленным и частичным процессом. В 1957 году закон об инвалидах предоставил государственную помощь в образовании и переподготовке тем, кто не стал инвалидом войны и не был застрахован от несчастных случаев. Четыре года спустя флагманский Федеральный закон о социальном обеспечении расширил право на личную помощь слепым и глухим, людям с нарушениями речи и людям “со слабыми умственными способностями”. Целью была реабилитация, а не милостыня, и изначально она была сосредоточена на работе. Как пояснил директор Федерального агентства занятости: “…соответствующая работа придает людям индивидуальность и помогает им справиться со своей судьбой”. Безработица, по его словам, лишь добавит “социальный недостаток” к существующему “физическому недостатку” человека¹⁴⁵. Ключевым словом было “недостаток”. На этом раннем этапе задачей реабилитации было исправление “неисправных” людей.

К 1970 году государство финансировало 170 тысяч реабилитационных мероприятий в год. Появились специальные школы на более чем 300 тысяч мест, и росло число мастерских, где люди с ограниченными возможностями изготавливали метлы и щетки. Но большое количество проблем осталось. Многие дети продолжали ждать появления школы, которая была бы оборудована для удовлетворения их конкретных потребностей. Степень подлинной интеграции была (и остается) низкой по сравнению со странами Северной Европы. Пособия по инвалидности выдавались Управлением социального обеспечения (Sozialamt), что делало их унизительными для многих получателей. До 1975 года в систему медицинского страхования и пенсионного обеспечения были включены только те, кто выполнял достаточно “ценную” работу.

Восточная Германия также сосредоточила внимание на интеграции инвалидов посредством труда. Когда в ноябре 1989 года пала стена, половина из 1,2 миллиона официально зарегистрированных инвалидов работала в обычной экономике; в тот год ГДР провела 40 тысяч реабилитационных мероприятий. Если оставить в стороне долгое ожидание ортопедической обуви и ужасающие условия в немногих устаревших учреждениях страны, то большая разница заключалась в подходе к детям с умственными недостатками. Если в Западной Германии их обучали чтению и письму с 1960-х годов, то в Восточной различали тех, кто “способен”, и тех, кто “не способен” к обучению, обрекая последних на публичное пренебрежение. В ГДР считалось, что умственно отсталые люди страдают от “поврежденного интеллекта” (Intelligenzschädigung) и “умственной недостаточности” (Schwachsinn) и, следовательно, не способы получить даже специальное образование¹⁴⁶.

1960-е и 1970-е годы ознаменовались фундаментальными изменениями, по крайней мере в Западной Германии. Может быть, люди с ограниченными возможностями не были “дефективными”? Возможно, они просто были другими и остальной части общества нужно было к ним адаптироваться? Эта смена ролей стала частью растущего признания плюрализма образов жизни. Группы инвалидов были как бенефициарами, так и движущей силой этих перемен. Совет Европы выступал за реабилитацию независимо от инвалидности или материальных выгод еще в 1950 году. Родители, врачи и священники начали вдохновляться специальными школами и мастерскими в США, Великобритании и Швеции. Развитие диагностики, терапии и образования показало, как можно значительно улучшить жизненные шансы инвалидов. В конце 1950-х годов несколько тысяч детей родились без конечностей, потому что их матерям во время беременности прописывали популярный транквилизатор талидомид (контерган). В 1961 году разразился глобальный медицинский скандал. Тяжелое положение детей вызвало сочувствие общественности. Здесь, как и в случае с растущим числом искалеченных в автокатастрофах, жертвы были невиновными, а не “дефективными” от природы. Нормальность и инвалидность не были больше отдельными состояниями: можно было быть и тем, и другим одновременно.

Большее равенство возможностей и призыв канцлера Брандта “позволить себе больше демократии” открыли общественную сферу для маргинализованных групп. Этому способствовало и то, что Западная Германия все в большей степени становилась обществом потребления. Фокус на восстановлении трудоспособности расширился до полного участия инвалидов в жизни сообщества, включая отдых и путешествия. Здания и транспорт должны были стать доступными. Новый закон, принятый в 1974 году, предоставил каждому инвалиду право на помощь в интеграции, независимо от причины его инвалидности и пенсионных взносов. Большое давление исходило от организаций самопомощи. В 1958 году группа врачей, юристов и родителей, борющихся за интересы психически больных людей, создала объединение Lebenshilfe (“Помощь для жизни”); половина из его членов-основателей не была инвалидами. Десять лет спустя в нем насчитывалось 38 тысяч членов. В 1970-е годы к ним присоединились так называемые клубы “CeBeef” (клубы инвалидов и их друзей) и радикальные “группы калек”. Постепенно инвалидность начала терять свою стигматизацию. “Кто из нас не инвалид?” – спрашивала протестантская группа в 1975 году. Пасторы говорили об Иисусе-инвалиде как о “тернии в плоти этого мира”. Инвалиды были не “неполноценными” или “минус-людьми”, а “совестью неинвалидов”¹⁴⁷.

Вместо того чтобы изолировать людей с ограниченными возможностями в учреждениях, церковь и молодежные группы начали включать их в “открытые” программы совместной деятельности. Католические скауты впервые взяли инвалидов с собой в турне в 1965 году. Протестантская молодежь последовала их примеру с уроками танцев и дискотекой. Появились смешанные коммуны и квартиры, а центры образования для взрослых ввели уроки пользования инвалидной коляской, чтобы люди увидели и почувствовали препятствия, с которыми граждане с ограниченными возможностями сталкиваются изо дня в день. Когда в 1972 году церковный развлекательный центр отправил группу на Боденское озеро на неделю театра, игр и катания на лодках, они запретили термин “инвалиды” и вместо него предложили называть участников “гостями”. В Эссене два молодежных центра организовали совместные праздники и досуг. Им помогали триста местных добровольцев, а спонсировали их город, общины и родители. В 1973 году в Верхней Франконии инвалиды впервые были вовлечены в обсуждение того, какой должна быть работа с ними. Они рассказали опекунам, чего хотят: наслаждаться любовью и сексом, сталкиваться с проблемами и не быть идеальными, располагать большими пространством и карманными деньгами, пользоваться возможностью обустраивать свой дом и место работы. Как подытожил один из участников, они хотели “права и свободы на развитие личности” (как Основной закон обещал всем гражданам)¹⁴⁸.

В этом заключалось главное различие с Восточной Германией. Без поддержки гражданского общества инвалиды и их родители оказались в изоляции. В Берлин-Митте родители детей, которых считали “не способными к обучению”, сформировали группу поддержки и в 1969 году выразили правительству свое разочарование: никто не проявлял к ним никакого сочувствия и не оказывал поддержку. С их детьми обращались как с “искалеченными гражданами” и помещали в своего рода гетто. Эксперты, СМИ и все остальные их игнорировали. Срок ожидания инвалидной коляски составлял четыре года¹⁴⁹.

Возможность быть услышанными не привела автоматически к полноценному гражданству для людей с ограниченными возможностями в Западной Германии. Оставалось много барьеров, как психологических, так и физических. Осознание – это не то же самое, что сочувствие. Aktion Sorgenkind (инициатива в действии “Трудный ребенок”) превратилась в крупнейшую телевизионную лотерею в мире. В период с 1964 по 1989 год она собрала 1,5 миллиарда немецких марок для детей-инвалидов; один мужчина привлек 30 тысяч марок, выполнив 149 сальто подряд на батуте. С одной стороны, это позволило людям узнать об ужасающих условиях в переполненных учреждениях и помогло финансировать улучшение среды. С другой стороны, пожертвования были удобным способом успокоить совесть и не думать о том, чего может потребовать от тебя совместная жизнь с инвалидом. Были жалость и облегчение, как, например, когда отец щедро пожертвовал тысячу марок в благодарность за рождение своего здорового ребенка¹⁵⁰. Для активистов-инвалидов благотворительность подкрепляла представление об инвалидах как о молчаливых героях, которые приняли свою судьбу, стиснули зубы и преодолели препятствия, а не как о гражданах, завоевавших право быть включенными в общество¹⁵¹.

Сфера сочувствия, возможно, и расширялась, но сильнее всего оно проявлялось среди самых близких и родных. В ходе исследования общественного здравоохранения, проведенного в середине 1960-х годов, были опрошены родители детей, родившихся без конечностей и в некоторых случаях без слуха и кишечника. После первоначального шока, чувства вины и отвержения родители сплачивались вокруг ребенка. Большинство отцов стали проявлять “живой интерес к будущему положению своего ребенка в обществе”. “М. пойдет в начальную школу, – настаивал один отец, – даже если мне придется пойти в суд”. Мужья говорили, что ребенок-инвалид “только укрепил их союз с женой”. Старшие братья и сестры проявляли заботу; новобранец попросил перевести его в местную казарму, чтобы он мог навещать сестру-инвалида по выходным. Соседи тоже были в основном доброжелательны: “Не прячьте ребенка, он принадлежит нам”. “Ребенок – любимец и центр всего дома”¹⁵².

Проблема заключалась в широкой публике. Чем больше расстояние, тем больше предубеждений. Родителей с детьми остановили на улице незнакомцы, которые хотели узнать: “Вы принимали таблетки? Это от просмотра телевизора? Это последствия радиационного облучения?”¹⁵³ Опрос, проведенный в начале 1970-х годов, показал, что 70 % людей испытывают отвращение при встрече с инвалидом. 63 % считают, что таким людям лучше всего жить в учреждениях, вне поля зрения, а 56 % предпочли бы не жить с ними в одном доме. Для каждого третьего человека физическая инвалидность подразумевала также умственную отсталость. В религиозных сообществах инвалидность по-прежнему рассматривалась как Божье наказание за материнский грех. Подробные интервью показали, что многие люди по-прежнему считают эвтаназию лучшим решением: “Давайте не будем упоминать Гитлера, но он навел порядок в домах и сделал им милосердную инъекцию”¹⁵⁴. Такие мнения не были прерогативой старых реакционеров. В 1973 году шестнадцать молодых женщин, работавших на фабрике по производству кукурузного крахмала, высказали свое мнение о “детях-калеках”: лицензированные врачи “должны убивать их” сразу после рождения; “оставлять их в живых – это грех против природы; примитивные расы убивали всех, кто был непригоден к жизни, и то же самое было и в животном мире”; “жалость им не помогла; их нужно было забирать на ранней стадии, чтобы им можно было помочь”; и “нельзя заставлять других членов семьи испытывать отвращение к этим калекам до конца своей жизни”. Только одна из молодых женщин не согласилась: эти дети тоже имеют право на воспитание, сказала она, добавив, что однажды родителям придется отвечать за пренебрежение¹⁵⁵.

Государственные власти также не спешили облегчать совместную с инвалидами жизнь. Уже в 1959 году Совет Европы заявил, что все общественные здания должны быть доступны для людей с ограниченными возможностями. Западная Германия медлила с введением новых норм для квартир до 1972 года, но даже тогда большинство архитекторов продолжали рисовать и проектировать, думая о вымышленном “нормальном” человеке. Совершенно новый бруталистский Университет Бохума отказался сделать хотя бы одну из своих квартир доступной для инвалидов-колясочников, заявив об отсутствии спроса. В земле Гессен насчитывалось более 300 тысяч инвалидов, но только 20 тысяч из них жили в подходящих квартирах, и это, как правило, были более привилегированные ветераны войны.

Даже реабилитация и работа продолжали оставаться игрой в футбол, в которой официальные агентства и страховые организации перекидывались мячом друг с другом. Хотя все признали, что мастерские для инвалидов – это в принципе хорошо, вопрос был в том, кто на практике должен за них платить и по каким критериям. Для групп инвалидов, врачей и благотворительных организаций ценность работы заключалась в ее положительном влиянии на человека с ограниченными возможностями. Для Федерального агентства занятости, напротив, это был вопрос производительности. За окончанием бума в 1973 году последовали меры жесткой экономии. Чтобы претендовать на помощь в интеграции в мастерскую, инвалид должен был выполнить как минимум треть того, что мог сделать рабочий, не являющийся инвалидом. Равные права конкурировали с немецким идеалом Leistungsgesellschaft, который связывал справедливость с производительностью. Например, мужчина из Аугсбурга, страдающий от церебрального паралича, стал предметом перетягивания каната между Судом социального обеспечения, который защищал его основную работу, где он упаковывал штепсели в пластиковые пакеты, из-за ее социальных и психологических преимуществ, и Агентством по трудоустройству, для которого экономическая ценность была недостаточной, чтобы оправдать дальнейшую помощь; с точки зрения агентства, человеку вместо этого требовался институциональный уход.

Дискриминация продолжалась и в общественной жизни. В гессенском городе запретили умственно отсталым детям посещать общественный бассейн “по гигиеническим и другим причинам”; местный либерал объяснял, что “умственно отсталый человек не является человеком в обычном смысле слова: он всего лишь туловище, влачащее свое существование”. Дальше на север, в земле Шлезвиг-Гольштейн, жили протестантские пасторы, которые не допускали подростков-инвалидов к конфирмации. Молодая женщина с церебральным параличом посетовала, что как получательница пособия она была “обречена на положение покорной благодарности”. Двадцать четыре года ее заставляли чувствовать себя “сначала инвалидом, а уж потом человеком”¹⁵⁶.

Организация Объединенных Наций объявила 1981 год Годом инвалидов. Выступление в рамках него Германии не было успешным. В 1980 году окружной суд Франкфурта вынес решение в пользу шестидесятичетырехлетней женщины, которая утверждала, что, помимо неисправного кондиционера, ценность ее отдыха в отеле Греции снизилась из-за присутствия людей с ограниченными возможностями; туроператору пришлось возместить ей 750 немецких марок. Для председательствующего судьи, доктора Отто Темпеля, “неоспоримым” фактом было то, что люди с ограниченными возможностями “могут ухудшить чувствительным людям удовольствие от отдыха”, особенно если в нем участвовали “уродливые, умственно отсталые люди, которые не могут говорить… издают нечленораздельные крики в нерегулярном ритме и время от времени переживают приступы бреда”. Интеграция людей с ограниченными возможностями может быть достойной целью, но оператор туристических услуг, “разумеется”, не может навязывать ее своим клиентам. “То, что в мире есть страдания, невозможно изменить; но нельзя отказать истице, если она не хочет созерцать их во время отпуска”¹⁵⁷.

Активисты-инвалиды были в ярости. Пресс-конференция суда, на которой эти взгляды были высказаны снова, только подлила масла в огонь. Журналист Эрнст Клее, специализирующийся на разоблачении случаев дискриминации маргинальных групп, разыскал в Швеции людей, которые причинили столько страданий немецкой туристке, и нанес им визит. Оказалось, что они вовсе не были умственно отсталыми. У них был церебральный паралич, выражающийся в проблемах с речью и трудностях с координацией движений, но сами люди были спокойными, дружелюбными и способными быстро реагировать. Один из них учился на юридическом факультете. 8 мая 1980 года – через тридцать пять лет после окончания войны в Европе – несколько тысяч граждан-инвалидов и их друзей собрались во Франкфурте на День освобождения в знак протеста против приговора. Но мало того, что приговор был оставлен в силе, председательствующий судья успешно предъявил Клее иск за клевету.

В следующем году сторонники инвалидов столкнулись с сопротивлением со стороны бюргеров соседнего Кирххайна. Жилец многоквартирного дома предложил квартиру гражданской инициативе, которая организовывала проживание для людей, страдающих психическими заболеваниями или инвалидностью. Группа, основанная в 1973 году, вместе с Lebenshilfe уже руководила в городе мастерской для людей с психическими отклонениями. Мэр поддержал проект, как и местный судья. Однако жители возмутились. Гражданское собрание единогласно наложило вето на этот план. Они не хотели никакой интеграции. Один из жителей поинтересовался, не впускают ли они “полных дебилов” в свое сообщество. Родители боялись за своих детей. “Раз появившись, они не уйдут сами”, заключил один местный житель, и “тогда единственный способ – выкурить их”¹⁵⁸; десятью годами ранее новый дом для умственно отсталых в Нижней Баварии исчез при загадочных обстоятельствах – хозяин пивной и глава местного CSU заявили, что граждане хотели, чтобы у них был “национальный парк, а не парк для идиотов”¹⁵⁹.

Год Организации Объединенных Наций был призван открыть сердца. Когда в 1982 году ответственные протестантские организации собрались, чтобы подвести итоги, они сообщили, что вместо ожидаемых результатов столкнулись с “большим разочарованием по поводу года ООН как среди инвалидов, так и среди здоровых людей”¹⁶⁰.

Уровень развития демократии в Западной Германии 1980-х годов не может не впечатлять. Федеративная Республика была государством с сильной конституцией, верховенством закона, высокой явкой избирателей, демократическими партиями с массовым членством, культурой дискуссий и активными группами граждан. Экстремистам и террористам не удалось его разрушить. Аденауэр оказался прав: Бонн не закончится так же, как Веймар. Это было достижение, которое мало кто из наблюдателей считал возможным после войны. И все же оставалось сделать еще многое, чтобы общество стало по-настоящему инклюзивным.

15. “Не проходи мимо! Помоги!” – призыв “Внутренней миссии”, 1950 г., одной из двух главных протестантских благотворительных организаций, оказавших жизненно важную помощь миллионам западных немцев в послевоенные годы.

16. Знаменитая “рука голода” организации “Хлеб миру”, 1959 г., – одной из двух крупнейших гуманитарных организаций, мобилизовавших немцев на сбор средств для помощи бедным и голодающим в мире.

17. Немецкая молодежь ухаживает за воинскими захоронениями близ Вердена, Франция, в знак памяти и примирения, 1966 г. К 1970 г. волонтеры поддерживали около 1,5 миллиона могил.