Пренцлауэр-Берг, район с небольшим холмом в Восточном Берлине, может быть, и не мог сравниться с горой Синай, но именно здесь, на пятой партийной конференции Социалистической единой партии Германии (SED) в четверг, 10 июля 1958 года, Вальтер Ульбрихт, лидер коммунистов, открыл народу Восточной Германии “Десять заповедей нового социалистического человека”. Они были такими:

1. Вы всегда должны упорно трудиться ради международной солидарности рабочего класса и всех рабочих, ради нерушимой связи между всеми социалистическими странами.

2. Вы должны любить свое отечество и всегда быть готовыми всеми силами и способностями защищать рабоче-крестьянскую власть.

3. Вы должны помочь отменить эксплуатацию человека человеком.

4. Вы должны делать добрые дела для социализма, потому что социализм ведет к лучшей жизни для всех рабочих.

5. Вы должны действовать в духе взаимопомощи и товарищеского сотрудничества в строительстве социализма, уважать коллектив и прислушиваться к его критике.

6. Вы должны защищать и приумножать государственное имущество.

7. Вы должны всегда стремиться к повышению производительности своего труда, быть бережливыми, укреплять социалистическую трудовую дисциплину.

8. Вы должны воспитывать своих детей в духе мира и социализма, чтобы они выросли всесторонне развитыми, принципиальными и физически закаленными людьми.

9. Вы должны жить чистой и достойной жизнью и уважать свою семью.

10. Вы должны проявлять солидарность с народами, борющимися за свое национальное освобождение, и с теми, кто защищает свою национальную независимость¹.

Жестокость Вальтера Ульбрихта могла сравниться только с его самонадеянностью. Лидер немецких коммунистов был известен как “немецкий Ленин” – подражая советскому революционеру, он носил эспаньолку и напоминал людям, что встречался с Лениным незадолго до его смерти в 1924 году, – а также видел себя рядом с Марксом и Энгельсом в социалистическом пантеоне. Ульбрихт был убежден, что ГДР шла на шаг впереди СССР по пути построения коммунизма, что крайне раздражало “старшего брата” в Москве. Преувеличенное чувство собственной важности приведет лидера ГДР в 1971 году к краху.

Однако было бы неправильно принижать значение “десяти социалистических заповедей”. Их непосредственной целью было начать новую атаку во все еще идущей борьбе с церковью, которая самым неприятным образом продолжала отвлекать многие молодые сердца и умы от социалистического проекта. Но Ульбрихт претендовал на большее. Как было объявлено в первоначальном названии, которое впоследствии поменяли на “Десять заповедей социалистической морали и этики”, речь шла о создании нового типа человека. Сопоставлять две Германии по конкретным темам, включая мир и агрессию, природу и окружающую среду, семью и заботу, полезно, однако во многих отношениях ГДР была единственной в своем роде, со своей собственной моральной вселенной, собственными проблемами и провалами и потому заслуживает отдельного рассмотрения. “Десять заповедей” напоминают об утопическом рвении и освободительных амбициях, которые питали режим: лучшее будущее было уже не за горами. ГДР была Neues Deutschland, новой Германией, как называлась ее официальная газета. Эксплуатация, голод и войны остались в прошлом. Целью было не что иное, как всестороннее изменение поведения, чтобы люди научились подчинять свои частные интересы интересам коллектива и идти рука об руку к миру и гармонии.

Но насколько ГДР изменила нравственную жизнь своих граждан и что в итоге случилось с моральным проектом?

Нравственность и материализм

Моральные крестовые походы и социализм составляют неловкую пару. В марксистской теории именно материальные отношения преобразуют природу и общество. Разум следует за материей, а не наоборот. Согласно знаменитой максиме Карла Маркса 1859 года, “не сознание людей определяет их бытие [Sein], а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание”². Следовательно, социалисты должны сосредоточиться на захвате средств производства из рук классового врага. Не существует вечных моральных истин, провозгласил Фридрих Энгельс два десятилетия спустя. “Люди, – писал он, – сознательно или бессознательно, черпают свои нравственные воззрения в последнем счете из практических отношений, на которых основано их классовое положение, то есть из экономических отношений, в которых совершаются производство и обмен”. Религиозная эпоха создает религиозную мораль, буржуазная – свой буржуазный вариант. Будущее принадлежит “пролетарской морали”, которая, как считал Энгельс, приведет к рождению “действительно человеческой морали”, поскольку она не только устранит антагонизм между классами, но и сотрет память о нем из практики повседневной жизни. Когда исчезнет частная собственность, исчезнут и моральные предписания по ее защите: заповедь “не укради” станет бессмысленной³.

Но довольно теории. В действительности руководители и народ ГДР оказались в совсем ином положении. Маркс и Энгельс могли быть уверены, что каждый материальный этап истории порождает свой собственный нравственный тип, но в то время, когда были раскрыты “десять социалистических заповедей”, ГДР находилась в процессе перехода между этапами. Частная собственность сосуществовала с коллективизированной промышленностью. Социализм все еще был строительной площадкой – отсюда и пятая “заповедь”. Моральные перемены не могли ждать перемен материальных; напротив, они могли их ускорить. Следовательно, политика в области морали преследовала две взаимодополняющие цели. Одной из них было своего рода наверстывание упущенного в этическом отношении, приведение устаревших идеалов и действий людей в соответствие с новой реальностью – теперь, когда промышленность находилась в руках государства, люди должны были научиться уважать государственную собственность (шестая “заповедь”). Другая цель была устремлена в будущее: будучи продуктивными, дисциплинированными, дружелюбными и чистыми, а также воспитывая своих детей мини-социалистами, люди смогут приблизить социализм (“заповеди” с третьей по пятую и с седьмой по девятую). Эта точка зрения была ближе к взглядам некоторых милленаристов, которые считали, что добрые дела могут ускорить второе пришествие, нежели к Марксу и Энгельсу.

Больше совпадений с Марксом и Энгельсом было в подходе к морали как целостному мировоззрению, разделяемому всем классом. Антагонизм между классами уступит место господству пролетариата, миру и согласию. “Социалистическая мораль” приведет личность в унисон с коллективом. Поскольку эксплуатация закончилась, как могут возникнуть конфликты в будущем?

Эта точка зрения игнорировала то, что сами идеалы могли быть противоречивыми, тянущими один и тот же класс, даже одного и того же человека, в разные стороны. Люди могут очень сильно заботиться о людях, живущих по соседству, а о своей стране – не очень, или наоборот. Кто-то может чувствовать большой долг перед своей работой, но не обязательно перед коллегами или профсоюзом. Ценности могут противоречить друг другу. То, что кажется справедливым одному человеку, кажется несправедливым другому. Мораль помогает людям выбирать между разными образами действий, но люди приходят к этим перекресткам с разными дорожными картами. Некоторые социалистические писатели начали признавать эти проблемы в 1980-х годах⁴. В конце концов социалистическое стремление к гармонии породило больше моральных дилемм, чем смогло разрешить.

В годы, последовавшие за воссоединением Германии (1990), сложились две полярно противоположные оценки ГДР. Их можно свести к словам-формулам – “Штази” и “питомник”⁵. Первая осуждала ГДР как Unrechtsstaat, диктатуру, нарушавшую основные права человека. Государственная разведывательная служба (Штази) с ее беспрецедентной системой наблюдения олицетворяла дух страны, где люди шпионили друг за другом и где своих же людей держали за стеной, словно в тюрьме, и отстреливали при попытке ее пересечь. Примечательно, что “не убий” в социалистические “десять заповедей” не вошло, как и “не лжесвидетельствуй”. Противоположная точка зрения выпячивала социальные преимущества ГДР: бесплатные детские сады, поликлиники, низкую квартплату и гарантированные рабочие места для всех. ГДР гордилась своими достижениями в области социальных и экономических прав. Чем больше людей теряло работу после воссоединения и чем более неопределенным становилось для многих будущее, тем более радужными были воспоминания о ГДР. Ostalgia взяла верх. Защита положительных сторон ГДР была также способом защитить ценность собственного прошлого. Восточные немцы настаивали, что и у них была “нормальная” жизнь. Они заводили детей, женились (все чаще – именно в таком порядке), разводились, много работали, читали хорошую литературу, выращивали огурцы на своих огородах и (если повезет) проводили летние каникулы в бунгало, предоставленном государственным профсоюзом. С этой точки зрения для большинства людей имела значение именно эта “нормальная” жизнь, а не эксцессы Штази.

Тем не менее нормальность в ГДР сопровождалась множеством не совсем нормальных моральных дилемм, компромиссов и капитуляций. Чтобы понять это, нам нужно взглянуть на жизнь людей с точки зрения общества, а также с точки зрения отдельного человека и отличать последствия от намерений. В своем основополагающем эссе “Сила бессильных” (1978) чешский драматург-диссидент, а затем президент Вацлав Гавел размышлял, почему директор овощного магазина повесил у себя плакат с призывом “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”. Было бы справедливо предположить, писал Гавел, что директор на самом деле не верил в этот лозунг. Он не мечтал о мировой революции. Тем не менее, вывесив его в витрине своего магазина, он отправил важное послание остальному сообществу. Это означало, писал Гавел: “…я, зеленщик… веду себя так, как от меня ожидают… Я послушный и потому имею право на спокойную жизнь”. В глубине души директор магазина был бессилен и подчинялся страху, и плакат был удобным способом скрыть это от самого себя. Зеленщик, по словам Гавела, “жил во лжи”⁶.

В ГДР было полно таких зеленщиков и плакатов. На пути от колыбели до могилы большинство людей проходило через сеть социалистических организаций, начиная с пионеров и Союза свободной немецкой молодежи (Freie Deutsche Jugend, FDJ), через государственные профсоюзы и женские союзы, к Национальному фронту, союзу политических партий и организаций, управляемых режимом, и Volkssolidarität (“Народная солидарность”), которая заботилась о некоторых из многих уязвимых пенсионеров. Хорошая школа и учеба в университете, минимально пристойная квартира, отдых в бунгало, инвалидная коляска – все это и многое другое требовало коллективного участия и хотя бы внешнего конформизма. В 1960 году, например, три четверти учителей занимали по крайней мере одну функциональную должность в FDJ, Национальном фронте или другой организации режима⁷. Детские сады смотрели на социалистическую благонадежность родителей, приводивших своих малышей. В школах детям рассказывали о Марксе и Энгельсе. В университете студенты начинали учебный год с “красной недели” марксистско-ленинских занятий и ассамблей FDJ и, чтобы продвинуться в учебе, должны были сдать письменный и устный тест по соответствующему базовому курсу.

Стремление к “нормальной” жизни нормализовало привычку идти вперед, подавляя сомнения и не беспокоясь о последствиях своих действий⁸. Все это имело нравственные последствия. “Внутренний голос” у этих людей был приглушен. Внешние последствия были столь же значительными. Демонстрации солидарности с рабочими и крестьянами сопровождались выявлением и преследованием классовых врагов и других “непригодных”, которым в социалистическом сообществе не находилось места. Несмотря на то, что рабочие бригады и жилищные коллективы предоставляли пространство для общения, они применяли дисциплинарные меры к тем, кто не хотел играть по правилам. Поэтому неправильно рассматривать репрессивный аппарат и частную жизнь как противоположности или пытаться минимизировать первое, идеализируя второе. Принуждение и обеспечение – Штази и питомник – не столько сосуществовали, сколько обусловливали друг друга. По словам историка Штефана Волле, выросшего в ГДР, “теплота сообщества и коллективный контроль образовывали неразделимое единство”⁹.

Переход к социализму

ГДР представляла собой социалистический режим с немецкими чертами. С другими членами советского блока она разделяла веру в прогресс и открытые Марксом законы истории, обещание освобождения человечества посредством классовой борьбы, централизацию власти в руках социалистической партии как авангарда пролетариата, коллективизацию промышленности и сельского хозяйства, плановую экономику и цензуру. Но не менее важно было и то, чего она не разделяла. ГДР была обязана своим существованием факту советской оккупации. В отличие, скажем, от Польши или Венгрии, у нее не было национальной души и исторической памяти. Ей пришлось начинать с нуля и создавать коллективную идентичность, чтобы оправдать свое существование. Вдобавок все это пришлось делать тогда, когда Западная Германия, ее сестра, двигалась в совершенно другом направлении.

Эти два факта бросили тень на всю остальную жизнь ГДР. Вера в будущее носила особенно мессианский характер и сверхкомпенсировала отсутствие национального прошлого. Государственный гимн ГДР открывался словами: “Возрожденная из руин и обращенная к будущему…” В сознании активистов SED “утопия” была не “нигде” (что это слово буквально и означает), а прямо-таки за углом¹⁰. Первоначально шансы страны на выживание выглядели мрачными. ГДР была временным образованием, находившимся во власти Советского Союза, и не существовала как государство на международном уровне. Даже ее собственный гимн, написанный Хансом Эйслером на стихи придворного поэта режима Йоганнеса Бехера, призывал людей служить “Германии, единому отечеству”. В 1952 году Сталин предложил западным державам воссоединение Германии в обмен на нейтралитет и демилитаризацию. С ГДР было бы покончено, если бы “ноту Сталина” не отвергли. ГДР потребовалось еще пятнадцать лет, чтобы ввести собственное гражданство. Зависимость от Москвы серьезно снижала потенциал реформ и обновления. У Чехословакии в 1968 году случилась Пражская весна. Восточная Германия знала только морозы.

Наконец, была Западная Германия. Присутствие все богатеющего немецкого соседа-конкурента оказывало на ГДР уникальное давление, но и предоставляло уникальные возможности. С одной стороны, оно задавало недостижимый образец. Поляки и венгры удивлялись тому, насколько лучше жили люди в ГДР, но восточные немцы сравнивали себя со своими кузенами в Западном Берлине и Гамбурге. С другой стороны, Западная Германия была предохранительным клапаном, который сбрасывал часть внутреннего давления. До возведения стены критики и классовые “враги” убегали, после западногерманское телевидение предоставило по крайней мере мысленный выход. У Польши была Solidarność (“Солидарность”), у ГДР – Dallas (“Даллас”). А в 1980-е годы у ГДР в лице Западной Германии был собственный помощник на самый крайний случай.

Жизнь ГДР состоит из двух частей: до возведения Берлинской стены в 1961 году и после. Ранний период заложил основы социализма. SED захватила власть. Партия была “матерью масс” и, как гласил ее официальный гимн, “она всегда была права”. Промышленность была коллективизирована советским командованием в 1948 году, и были созданы Volkseigene Betriebe (VEB; государственные предприятия). В последующие десять лет было также коллективизировано сельское хозяйство. Первый пятилетний план был принят в 1950 году и предусматривал удвоение промышленного производства. Это стало примером футуристического видения и силы воли режима – с катастрофическими последствиями. Фрида Хокауф, пятидесятилетняя ткачиха текстильного VEB в Циттау, дала этому плану окончательный девиз: “Как мы сегодня работаем, так будем завтра жить!” На самом деле это означало: работай больше и ешь меньше. Ресурсы перекачивались в тяжелую промышленность, подальше от потребления. В начале 1950-х годов магазины действительно снизили цены, но продуктов питания и товаров не хватало, а те, что продавались (мука и овес), были из сделанных ранее запасов. Большинство рабочих не хотели ждать до завтра. После неоднократного повышения “норм” работы настроение на стройках и на многих заводах было нестабильным. Весной 1953 года распространились слухи о том, что заработную плату могут снизить на 20 %.

5 марта 1953 года умер Сталин, “отец народов”. Лаврентий Берия, его непосредственный преемник, был откровенен. “Нам нужна только мирная Германия, – заявил он советскому Совету министров. – А будет там социализм или не будет, нам все равно… ГДР? Чего стоит ГДР? Это даже не настоящее государство. Его поддерживают только советские войска”¹¹. Ульбрихта вызвали в Москву и 2 июня велели положить конец принудительной индустриализации и коллективизации и вместо этого повысить потребление, чтобы снизить напряженность в стране. Это было унижение.

Девять дней спустя, вернувшись в Восточный Берлин, Ульбрихт и Политбюро публично признали, что допустили “ряд ошибок”, и объявили “новый курс” (Neuer Kurs) с длинным списком уступок¹². В глазах многих рабочих разворот подтвердил, что режим политически обанкротился. К требованиям снижения “норм” труда и улучшения условий жизни добавились свободные выборы и воссоединение.

17 июня 1953 года забастовки распространились со скоростью лесного пожара на более чем двести городов и населенных пунктов. К восстанию присоединился миллион человек – и это в стране с населением всего 18 миллионов. Они штурмовали ратуши и освобождали политических заключенных. Руководство SED потеряло контроль. Советские танки подавили бунт и восстановили порядок. По меньшей мере 55 человек были убиты и более 10 тысяч арестованы.

Подавление восстания не прекратило забастовки полностью – более мелкие беспорядки вспыхивали в 1956 году и повторялись в последующие годы, но сами по себе эти события дали как правителям, так и управляемым наглядный урок о сущности власти в ГДР. Ни те, ни другие его не забудут. Людям он ясно показал, что, несмотря на свое название, Германская Демократическая Республика является диктатурой, в которой SED правит от их имени. Она не перерастет в правление народа для народа. Любые открытые попытки в этом направлении были тщетны и в случае необходимости будут подавлены силой. В то же время руководству SED стало очевидно, насколько шаткой была его власть. Страх перед еще одним 17 июня фактически исключил политику, предполагающую снижение уровня жизни. В этом и заключался парадокс событий 17 июня: народную власть сокрушили, но народ добился улучшения условий жизни. С этого момента режим действовал более осторожной политикой кнута и пряника. Будут экономические “планы” на будущее и нападки на оставшихся фермеров, владельцев магазинов и специалистов. Однако еда, жилье и другие предметы первой необходимости стали неприкосновенны. Меры жесткой экономии предназначались для капиталистических стран. В рабочей республике основные потребительские товары будут оставаться дешевыми любой ценой.

17 июня продемонстрировало народный гнев, но молодая ГДР не осталась без поддержки. Мир, прогресс и лучшая жизнь образовали привлекательную троицу. Поколение, родившееся до Первой мировой войны, больше всего на свете жаждало стабильности. Оно противопоставляло ГДР свой опыт войны и разрушений, нацистского террора, а до этого – массовой безработицы и бедности, а вовсе не обещания демократии и прав человека. С этой точки зрения социализм выглядел весьма привлекательно. Межвоенный кризис заставил капитализм выглядеть банкротом, в то время как быстрый переход от экономических кризисов (1923-го и 1929–1932 годов) к нацизму придал некоторую достоверность утверждению социалистов о том, что капитализм породил фашизм.

Построение социализма было также привлекательным для многих представителей так называемого “поколения Flakhelfer”, молодых людей, родившихся в конце 1920-х годов, прошедших социализацию при Гитлере и достаточно взрослых, чтобы стрелять из зенитных орудий на войне. Для них поражение поколебало их веру в национал-социализм. Новый режим дал им второй шанс и в обмен на лояльность открыл дверь к руководящим должностям¹³. Члены Союза свободной немецкой молодежи (FDJ) клялись: быть “архитекторами нашего нового дома мирного труда и борьбы за гуманизм! От всей души мы приветствуем новое, наше блестящее будущее!”

Социализм ударил по определенным группам – владельцам фабрик, фермерам, мелким бизнесменам, врачам, юристам и верующим христианам, прежде всего протестантам. Именно они возглавили бегство на запад, особенно в конце 1950-х годов. Однако, когда их сбрасывали вниз по социальной лестнице, других поднимали наверх. Представители рабочего класса оказались на высших позициях в сфере образования и в профессиях. Были созданы рабоче-крестьянские факультеты. К 1954 году более половины мест в аудиториях университетов было занято рабочими и фермерами. Членство в партии было пропуском к социальной мобильности, большинство студентов принадлежали к FDJ¹⁴. В то время как Западная Германия реабилитировала нацистских судей, ГДР разработала ускоренную подготовку для новых “народных судей”. Это была многочисленная группа лояльных функционеров, служивших режиму до 1980-х годов. Работа на фабриках не была легкой: взрослые трудились по 48 часов в неделю, подростки – по 42–45 часов, но при нацистах нормой было 60 и даже 70 часов. И, в отличие от Веймара, теперь работу можно было найти всегда.

Однако этого нельзя было сказать о еде. Продовольственные карточки отменили только в 1958 году, но это ударило по более бедным домохозяйствам, которые зависели от выдаваемых так дешевых товаров. Чтобы смягчить удар, были снижены цены на шоколад, часы и другие предметы роскоши. Менее чем через год из магазинов стали пропадать мясо, молочные продукты и даже яблоки и груши. Дефицит в ГДР оставался повсеместным явлением.

Соблазн лучшего будущего вышел за пределы старой социалистической среды. Романистка Бригита Райман, которая в большей степени, чем любой другой писатель, стала голосом восточногерманских женщин в их борьбе за эмансипацию, происходила из мелкобуржуазной семьи: ее отец был банковским служащим, семья ее матери владела небольшой ювелирной фирмой. На какое-то время, в 1957 году, она согласилась стать информатором Штази, но затем отказалась. В своем дневнике она размышляла над своим первоначальным решением принять предложение. Ее старые идеалы и религиозная вера рухнули. Она также не была уверена, что у социализма есть “моральное оправдание”. “Только будущее покажет, хороша ли эта система и правильна ли”. Тем не менее она была “уверена, что социализм с его первоначальной идеей представляет собой более высокую стадию развития и человеческого прогресса по сравнению с капитализмом”¹⁵.

Повесть Райман “Ankunft im Alltag” (“Вступление в будни”) 1961 года отражала язык, на котором режим говорил о “переходе к социализму”. Действие происходит на промышленном предприятии в Хойерсверде; Райман переехала туда в 1960 году и раз в неделю откладывала ручку, чтобы укладывать трубы. В повести рассказывается история трех выпускников средней школы, которые перед университетом проводят год на службе обществу, помогая строить гигантскую электростанцию, работающую на буром угле, “Schwarze Pumpe” (“Черный насос”): Река, девочка-“полуеврейка”, чья мать развелась со своим мужем-“арийцем” и умерла в лагере Равенсбрюк; Николаус, мальчик из рабочего класса и первый из членов семьи, поступивший в институт; и Курт, избалованный отпрыск коммунистического функционера и бойца Сопротивления. Река ненадолго очаровывается Куртом, который водит ее на танцы и в бары, но вскоре начинает понимать, что реальная жизнь – это нечто большее, чем “светская жизнь”. Она переключается на чуткого и трудолюбивого Николауса. Жизнь на электростанции – это ежедневная борьба. Машины постоянно ломаются, что вынуждает людей работать сверхурочно. Тем не менее солидарность, взаимное уважение и удовлетворение от служения общественному благу более чем вознаграждают за их жертвы. FDJ приходит на помощь юному Эрвину, который живет в приюте для трудных детей, и дарит ему велосипед, чтобы он мог присоединиться к ним в дополнительные смены и при этом успевать вернуться до закрытия приюта. “Мы вывернули страну наизнанку, – заявляет один рабочий, вспоминая последние четыре года на строительстве завода по производству угольных брикетов, – мы вывернули себя наизнанку”. Коллективная борьба чинит и неисправные машины, и отдельные души.

Во многих отношениях книга является социалистическим преемником Bildungsroman, проводящего персонажей через испытания и невзгоды, чтобы они могли стать самими собой. Река признает, что мир “не такой, каким его изображают в большинстве книг, и люди отличаются от того, что пишут в газетах”. “Но, – добавляет она, – его необходимо изменить, и то, что остается низким и плохим, мы сделаем хорошим, то, что хорошо, мы сделаем лучше, а то, что старшему поколению уже не удается, можем сделать мы, молодежь”. Жизнь при социализме развивает их личности. В свободное время рабочий Николаус рисует наброски “читающих рабочих”, а их бригадир едет на поезде в Дрезден, чтобы полюбоваться картинами. В грандиозном финале даже Курт преображается. Он понимает, что неправильно жить жизнью социального паразита и полагаться на влияние своего отца. Надеясь исправить ситуацию, он приходит пораньше на работу, но, к сожалению, направляет кран не в ту сторону, и машина разламывается пополам. Курт обещает возместить ущерб из собственного кармана. Это не вопрос денег, объясняет бригадир: Курт проявил неуважение к собственности рабочего класса и к тем многим часам, которые они потели, чтобы произвести эти машины; он не выполнил шестую социалистическую “заповедь”. Получив приказ явиться на собрание бригады для публичной критики, Курт сбегает (нарушение пятой “заповеди”). По дороге домой в нем внезапно просыпаются совесть и смелость. Он осознает, что ему придется столкнуться с последствиями своих действий. Нравственное воспитание завершено, повесть заканчивается, Курт приходит к социализму¹⁶.

Повесть Райман появилась в июле 1961 года, за месяц до возведения Берлинской стены, и дала название целому жанру – Ankunftsliteratur (“литература вступления”). В реальной жизни большинство людей почувствовали, что вступили в жизнь в ГДР навсегда, только после возведения стены. Частично это произошло потому, что бетонное сооружение длиной 155 километров, сторожевые вышки и самострельные устройства делали побег невозможным, разве что для самых смелых и решительных; за год до появления стены из ГДР бежало 200 тысяч человек, примерно столько же, сколько осмелилось сделать это за последующие три десятилетия. Частично это произошло потому, что стена открыла новую фазу стабильности, которая облегчила людям примирение с социализмом. То, что на первый взгляд выглядело унизительным поражением, обернулось “вторым рождением”.

1960-е годы были для ГДР годами чудес. За пять лет после строительства стены заработная плата выросла на 15 %. В 1966 году рабочая неделя была сокращена до 45 часов. Выходные по субботам последовали год спустя. К концу десятилетия в большинстве домохозяйств был телевизор, а в более четверти – холодильник и стиральная машина. У восточных немцев наблюдались признаки болезней достатка: 40 % имели избыточный вес; люди ели на 50 % больше жиров, чем следует, и запивали их большим количеством пива и водки¹⁷. Дома и под открытым небом формировалась новая культура досуга. Официальное исследование среди школьников и студентов, проведенное в 1969 году, показало, что у 68 % была пара лыж, у 66 % – фотоаппарат, у 50 % – портативный радиоприемник, у 30 % – мопед и у 17 % – кожаная куртка. А у 16 % была вещь, о которой все мечтали, чтобы получить кусочек свободы, – палатка¹⁸. Пенсионеры, напротив, были счастливы иметь простое радио и общий туалет на лестничной клетке. Больше всего выиграли мужчины: их свободное время выросло с 37 до 48 часов в неделю; женщинам требовался скудный дополнительный час, чтобы достичь 27 часов в неделю, поскольку на них лежало домашнее хозяйство¹⁹. Хотя ГДР никогда не была клеткой из золота, она определенно становилась комфортнее.

На международном уровне ГДР наконец превратилась в суверенное государство. В 1967 году она подписала отдельные пакты с братскими социалистическими странами Восточной Европы и была признана Камбоджей, Египтом и другими государствами “третьего мира”. В следующем году она отправила свою команду на Олимпийские игры в Мексику, а четыре года спустя в Мюнхене (Западная Германия) выступила со своим флагом и гимном; с тех пор будет звучать только музыка гимна, без слов, восхваляющих единое отечество. В 1973 году Восточная и Западная Германии подписали “Основной договор” (Grundlagenvertrag), фактически признавая друг друга суверенными государствами. В том же году две Германии были приняты в Организацию Объединенных Наций.

В социалистическом сердце борьба и любовь всегда были едины. В младенчестве режим был одержим внешними классовыми врагами. Стена обратила его взор на тех, кто внутри. Именно сейчас SED стала одновременно заботливой матерью и карающим отцом, а ее “любовь” сделалась более принудительной и агрессивной. И у власть имущих было так много любви! Эрих Мильке, недавно ушедший в отставку глава Штази, произнес перед народным собранием в ноябре 1989 года знаменитые слова: “Я люблю всех людей [alle Menschen]”. Именно “дети ГДР”, родившиеся в течение десятилетия после 1945 года, выросли с бременем этой любви на своих плечах. По словам историка Доротеи Вирлинг, любовь SED для них была “одновременно воодушевляющей и угнетающей”²⁰. Их выбрали в качестве новых социалистических мужчин и женщин, и в то же время им постоянно напоминали об огромном долге перед их антифашистскими отцами и дедами. В целом люди стали объектами патернализма и наблюдения – как дети, которых любят, но которым не совсем доверяют. Именно в 1960-х и 1970-х годах Штази превратилась из шпионского агентства в левиафана внутреннего наблюдения, одновременно с тем, как размножились государственные детские сады и другие службы соцобеспечения. О людях заботились больше, чем когда-либо прежде, и круглосуточно наблюдали за ними.

Хотя ГДР никогда не отказывалась от физической силы, она разработала и усовершенствовала более мягкие формы дисциплины и власти. Людей учили ходить на поводке, который постепенно ослаблялся, в то время как режим следил за тем, чтобы добавленным кусочком свободы не злоупотребляли. За это небольшое дополнительное пространство для отдыха и развлечений пришлось заплатить сдержанностью²¹. В 1961 году члены FDJ все еще лазили по крышам, чтобы уничтожать антенны, обращенные на Запад. В течение 1970-х годов режим смирился с тем фактом, что люди все равно найдут способ смотреть западногерманское телевидение. Это даже позволило производить и продавать цветные телевизоры, оснащенные необходимой системой кодирования цвета PAL. Точно так же молодежные клубы, рок-музыка и синие джинсы больше не подвергались нападкам, а терпелись – Levi’s поступили в продажу в Восточном Берлине в ноябре 1971 года.

Однако такая мини-либерализация всегда имела четкие пределы и происходила только под бдительным оком диктатуры. Летом 1973 года ГДР пригласила молодежь всего мира в Восточный Берлин на X Всемирный фестиваль. Она хотела, чтобы это стало демонстрацией ее открытости. Длинноволосым юнцам разрешили сидеть в парках и играть на гитаре. Западные студенты распространяли листовки, а группы свободно дискутировали перед толпой на Александерплац. Официально фестиваль был признан успешным. За ту неделю, что он длился, было арестовано не более двух дюжин участников. Но это произошло только потому, что Штази заранее прошлась по обществу частым гребнем, устраняя любых потенциальных смутьянов и инакомыслящих. В дополнение к своему регулярному персоналу в столице Штази привлекла более 4 тысяч специальных сотрудников и получила под свое командование 20 тысяч полицейских, многочисленные вертолеты и элитные армейские полки. В специальных лагерях членов FDJ обучали тому, как противостоять аргументам классового врага. Когда выступали западногерманские молодежные организации, сотрудники Штази надевали синие рубашки FDJ и занимали “стратегические позиции” среди зрителей. За шесть месяцев до фестиваля 26 тысяч человек были помещены “под наблюдение”. Телефоны нескольких тысяч человек прослушивались. Более 1800 человек были брошены в тюрьмы. Еще 3 тысячи “асоциалов” были отправлены в работные дома для несовершеннолетних, специальные приюты и психиатрические лечебницы. С 20 тысячами человек Штази провела “беседы”, чтобы отговорить их даже думать о поездке в столицу²². Ослабление поводка для большинства обернулось ужасной ценой для меньшинства, которому не доверяли и не позволяли спокойно гулять.

Несмотря на все свои недостатки, Ульбрихт разделял утопическое видение социализма и проявлял определенную креативность. В 1963 году он запустил программу “Новая экономическая система” (Neues Ökonomisches System, NÖS)²³. Целью было догнать запад в технологическом рывке, а затем и перегнать. Централизованное планирование было смягчено, и предприятиям было предоставлено больше свободы – среди прочего они могли оставить часть своих доходов для инвестиций или оплаты труда сотрудников вместо того, чтобы возвращать их государству. Огромные средства были вложены в исследования и технические разработки. Проблема заключалась в том, что эти новые экономические идеи противоречили политической реальности режима на всех уровнях. На международном уровне экономика Восточной Германии была связана с экономикой Советского Союза, что ограничивало возможности для гибкости и реструктуризации. Внутри страны было трудно развивать конкуренцию без дифференцированных вознаграждений и стимулов. Приоритет исследований и технологий будущего устанавливался в ущерб потреблению сегодня. Кроме того, расширяя возможности экономистов и инженеров, NÖS бросил вызов власти партийных функционеров.

21 января 1971 года Эрих Хонеккер и еще дюжина членов Политбюро обратились к Москве. Ульбрихт, говорили они Леониду Брежневу, технократ, оторванный от реальности; на всякий случай они также напомнили, что он груб и высокомерен. Они же, напротив, знали, какие уроки нужно извлечь из протестов в Праге 1968 года и забастовок в Польше. Ульбрихта заменили Хонеккером, провозгласившим “единство экономической и социальной политики”. NÖS был похоронен, а вместе с ним похоронены и “десять социалистических заповедей”. Больше не будет фантастических экспериментов. Что имело значение, так это результативность страны в настоящем. Ульбрихт умер во время X Всемирного фестиваля два года спустя, почти не замеченный; Хонеккер позаботился о том, чтобы стереть даже память о нем.

“Безопасность” была той арматурой, которая скрепляла восточногерманское общество. Если Агентство государственной безопасности представляло одну сторону – “щит” партии, то социальная и материальная безопасность была другой, дававшей людям чувство Geborgenheit, ощущение безопасности, уюта и заботы. Вместо утопии и приключений в 1970-е и 1980-е ценились спокойствие и комфорт. В течение этих двух десятилетий в ГДР было построено более 2 миллионов новых квартир. Когда Хонеккер пришел к власти, только в каждом третьем доме были собственный туалет, ванна/душ и теплая вода; десять лет спустя такими удобствами пользовались две трети населения. Средний доход вырос с 755 марок в 1970 году до свыше 1000 марок в 1980 году. К 1980 году более чем в каждой третьей семье был автомобиль, и практически все имели телевизор и холодильник. При этом цены на жилье, воду, газ и электричество поддерживались искусственно заниженными. Уже в 1960-е годы домохозяйства тратили на квартплату лишь 4 % своего дохода – в 1980-е годы эта цифра упала до 2 %. Ясли и детские сады росли как грибы. Были увеличены детские пособия и продлен оплачиваемый отпуск по беременности; с 1976-го отпуск по уходу за ребенком гарантировал молодым матерям 80 % их зарплаты сначала в течение шести, а затем – двенадцати месяцев²⁴.

Но была одна проблема: ГДР Хонеккера жила не по средствам. Она тратила больше, чем зарабатывала, и то, что начиналось как разрыв, превратилось в непреодолимую пропасть. Дефицит был постоянным. Уже в первые годы существования ГДР производительность труда по сравнению с Западной Германией была низкой, но в 1970-х и 1980-х годах она упала еще сильнее (одна из причин, по которой стране необходимо было привлечь на работу женщин). Инвестиции и доходы от экспорта также упали. Эксперты отмечали это уже в 1970-х годах, но Хонеккер отмахнулся от них. По его словам, люди хотят жить в сухой квартире и иметь постоянную работу и хлеб на столе. Пока министры обеспечивали это, режим был в безопасности²⁵. Хонеккер считал, что более высокий уровень жизни заставит людей усерднее работать на благо социализма. Та же идея пришла в голову и Сталину в середине 1930-х годов, когда он провозгласил: “Жить стало лучше, товарищи”. Однако ни Хонеккер, ни Сталин не понимали, что с ростом комфорта растут и аппетиты. Жители требовали от государства все больше. Более того, заработная плата была слишком одинаковой, чтобы стимулировать людей. Вместо того, чтобы стать более трудолюбивыми в цехах, восточные немцы работали дома и на своих дачах (маленькая ГДР была мировым лидером по числу загородных садовых построек – более 3 миллионов). Это была порочная спираль: увеличение государственных расходов на потребление приводило к нехватке инвестиций, что приводило к снижению производительности и уменьшению экспортных поступлений, что приводило к дефициту и необходимости международных кредитов для поддержания расходов на потребление, что снова оставляло меньше средств для инвестиций, и так далее. В довершение всего нефтяной кризис 1970-х годов положил конец искусственно удешевленной сырой нефти из Советского Союза, большую часть которой ГДР перерабатывала и продавала на Запад за твердую валюту. Чтобы не потерять полностью этот прибыльный бизнес, страна начала ограничивать потребление нефти и сжигать еще больше собственного грязного бурого угля.

Таким образом, ГДР столкнулась с политическим императивом поддержания уровня жизни, экономическим императивом привлечения инвестиций и международным императивом сдерживания кредиторов. В виде субсидируемого жилья, здравоохранения и детских садов режим вручал людям “второй пакет заработной платы”, который становился все толще и толще; в период с 1986 по 1988 год он рос на 7 % в год, почти в два раза быстрее, чем экономика²⁶.

Чтобы выжить, ГДР превратилась в кредитного наркомана, все сильнее увязавшего во внешних долгах. В 1970 году задолженность ГДР составляла 12 миллиардов марок, десять лет спустя – 43 миллиарда, а к 1988 году – 123 миллиарда, что сделало ее мировым чемпионом по долгам. В 1983–1984 годах Западная Германия выручила ее, предоставив кредит в 2 миллиарда немецких марок. (В это время на черном рынке 1 немецкая марка стоила 8 марок ГДР.) Более прибыльной и отвратительной была тайная продажа 33 755 политических заключенных в период с 1964 по 1989 год Западу в обмен на 3,4 миллиарда немецких марок. Эти выплаты позволяют увидеть стоимость воссоединения в перспективе (2 триллиона евро): “социальные трансферты” с запада на восток были не новым явлением, а продолжением десятилетий субсидий.

В октябре 1989 года внутренний анализ Политбюро показал, что только для того, чтобы выплатить существующие проценты и перестать еще больше погружаться в долги, ГДР пришлось бы снизить уровень жизни на 25–30 %²⁷. Так уж получилось, что 25 % государственных расходов шло на субсидирование продуктов питания, аренды жилья, транспорта, энергии и детской одежды (в 1970 году эта цифра составляла 19 %)²⁸. Другими словами, ГДР заслуживает меньшего одобрения за дешевое жилье и детские сады, чем это часто представляется. Фактически они были оплачены иностранными кредиторами, в первую очередь Западной Германией. Осенью 1989 года ГДР была близка к банкротству.

Наблюдение и наказание

В ГДР действовала отлаженная система формальных и неформальных репрессий. За время существования ГДР была заключена в тюрьмы 231 тысяча политических заключенных, которые затем страдали от депрессии, стресса, бессонницы и других долгосрочных последствий. Было убито от 270 до 1900 человек, пытавшихся бежать из страны. Большинство из них были застрелены, некоторые подорвались на минах, другие утонули или были сбиты на своих аэростатах и легких самолетах; цифры варьируются в зависимости от того, включают ли они сердечные приступы после ареста, самоубийства и другие смерти, произошедшие после похищения и принудительного возвращения²⁹. Те, кто выбрал официальный путь и подал заявку на разрешение на выезд, столкнулись с потерей работы и жизнью изгоя – их число выросло с 5400 в 1978 году до 57 600 в 1984-м; примерно половине в итоге разрешили переехать на Запад.

Однако именно слежка обеспечила ГДР собственную всеобъемлющую систему контроля. Его сердцем было Министерство государственной безопасности (Штази), его венами и артериями – официальные и неофициальные агенты (inoffizielle Mitarbeiter, IM), подписавшие письменные обязательства доносить в Штази в соответствии с указаниями. Эти люди были связаны со многими более мелкими капиллярами, которые достигали почти каждой части социального тела. Фирмы, школы, мэрии и даже больницы – везде были добровольные сотрудники, шпионившие за своими коллегами и согражданами и составлявшие отчеты в Штази. То же самое делали и соседи, которые, например, доносили на молодых женщин, слишком часто, на их вкус, менявших партнеров. Многие тысячи невинных и вполне здоровых женщин были арестованы и содержались в закрытых учреждениях, которые номинально существовали для лечения венерических заболеваний, но на самом деле были направлены на исправление недостатков социалистической личности, таких как “асоциальное поведение” и “тунеядство”. Заключенных “обучали” седьмой и девятой “заповедям”: социалистической трудовой дисциплине и чистоте³⁰.

Рост слежки был феноменальным. В середине 1950-х годов насчитывалось около 30 тысяч агентов. К 1989 году их было 189 тысяч, в том числе более тысячи действовали в Западной Германии. На каждые восемьдесят девять граждан приходился один осведомитель. На том или ином этапе в пользу Штази шпионили более 600 тысяч человек³¹. Кроме того, в Штази на постоянной основе работала 91 тысяча сотрудников. В общей сложности министерство хранило дела на 4 миллиона восточных немцев и получало более 90 тысяч писем в день. Только бумажные папки Штази занимают 119 километров полок. По сравнению с этим гестапо с его 31-тысячным персоналом было крошечным, хотя, конечно, члены СА и соседи при нацистах тоже шпионили. Слежка и доносы распространились на все сферы жизни³².

Штази глубоко проникло в восточногерманское общество, но не было ему тождественно. “Фирма” набирала штатный персонал в основном из числа официальных лиц: SED, полиции, армии и самой Штази. Куда отец, туда и сын – это относились ко многим чиновникам. Для штатных сотрудников Штази напоминало заводской поселок, где были собственные лагеря отдыха и врачи и даже сберегательная касса, которая делала своим подопечным выговоры, если те оказывались в долгах³³.

Мотивы, побуждавшие людей становиться агентами, были разнообразными. Внутреннее исследование, проведенное в 1967 году, обнадежило, что большинство из них подписались, потому что “признали насущные требования общества” или ощутили “чувство этического долга и морального принуждения”. Однако добрая четверть соблазнялась “личными выгодами”, обещаниями путешествий и других привилегий³⁴. Типичным примером такого оппортунизма был агент Лорак, который на протяжении многих лет обеспечивал себе посещение курортов, профессорскую должность и работу для своей будущей невестки³⁵. Для 12 % шпионаж был “самоцелью” с его очарованием тайны и приключений, а также возможностью мстить. Лишь четверть заявила, что их принудили. Хотя к этим цифрам следует относиться с осторожностью, поскольку опрос, в конце концов, проводился самим Штази, однако важность веры в то, что человек “поступает правильно” и защищает или даже реформирует социализм, подтверждается более поздними интервью с бывшими агентами. Йоганнес Диба, например, родился в 1948 году и вырос коммунистом. В 1965 году его любовь к рок-музыке привела его в тюрьму. Он был освобожден более чем когда-либо убежденным в необходимости продвижения реального социализма. В 1981 году, когда он учился в Дрезденском университете, его легко завербовало Штази. Для Дибы политические императивы холодной войны перевешивали любые нравственные сомнения. Таня X. была учительницей и была завербована после того, как вышла замуж за танзанийца в конце 1970-х годов. “Я не была членом преступной организации – я хотела лучшего общества”, – вспоминала она. Лишь в 1988 году она осознала, что режим не подлежит реформированию. По ее мнению, ГДР предала именно ее, а не людей, на которых она доносила. Георга Брюля привлекала идея получить некоторое влияние на события, и он чувствовал, что обязан режиму за то, что тот позволил ему поступить в университет. В обществе подчинения работа в Штази давала ощущение власти, которое многие, подобные Брюлю, находили непреодолимым³⁶.

Лишь в середине 1980-х годов вербовка сотрудников столкнулась с трудностями, и число увольнений превысило количество новых сотрудников; Теперь Штази встречало сопротивление даже со стороны членов FDJ. Информаторы стали менее надежными: к 1986 году нечестность и намеренное раскрытие собственного прикрытия (Dekonspiration) составляли треть всех случаев разрыва контрактов³⁷.

Таким образом, у граждан ГДР было множество идеалов, но также и слабостей, на которых могли играть офицеры Штази. Контроль над образованием, карьерой и свободой передвижения предоставил режиму дополнительные рычаги воздействия. Быть честным человеком всегда довольно сложно, но в условиях диктатуры особенно. Дело “Г.” стоит многих других. В 1977 году молодой человек подал официальное прошение о разрешении покинуть ГДР. После трех лет ожидания, в течение которых с ним обращались как с изгоем, он отозвал заявление и под давлением согласился стать осведомителем. В соответствии с девизом организации – “Кто нам помогает, тому мы помогаем в ответ” – он получил работу своей мечты на киностудии DEFA. “В первый день я чувствовал себя ужасно грязным – меня чуть не вывернуло, когда я смотрел в зеркало, – потому что я всегда был против этого, – а теперь я и сам… Я чувствовал себя величайшим холуем. Но это продолжалось недолго”³⁸.

Как только человек становился осведомителем и начинал выдавать знакомых, ему было легче продолжать, чем остановиться. Герд С. был одним из немногих, кому хватило смелости отказаться. В 1982 году его попросили подписать ордер на арест. Человек, о котором шла речь, оказался его одноклассником. Впервые жертвой был кто-то, кого Герд хорошо знал. Его совесть восстала. Он понимал, что этот человек был позером, но не преступным врагом социализма. Герд отказался подписать ордер. Он перешел черту и вскоре подал в отставку. Ни одно предприятие не брало его на работу. В мае 1983 года его забрали из дома и на месяц отправили в тюрьму Хоэншёнхаузен.

Для членов семьи выступить против партнера, работающего на Штази, было сродни попытке покинуть коза ностра. Некая медсестра вышла замуж в 1970 году. Она получила множество привилегий – большую квартиру, два автомобиля, дачу на озере, моторную лодку – и смогла поступить на медицинский факультет университета. Через несколько лет после свадьбы она узнала, что ее муж и тесть были сотрудниками Штази. В 1979 году, когда она заявила о том, что готова вместе с детьми бежать на Запад, муж стал угрожать ей пистолетом. Она подала на развод. В считаные дни машина исчезла, квартира опустела. Жалобы на жестокое обращение с ней мужа остались без ответа. Она потеряла работу медсестры. Ее новый партнер сначала был понижен в должности, а затем покончил жизнь самоубийством. Ее дочь не смогла поступить в институт, несмотря на высшие оценки. Сама женщина оказалась в психиатрической больнице. В 1983 году Штази попыталось завербовать ее в качестве “компенсации”. Она отказалась. После десяти дней заключения она подписала обычный кодекс молчания (Schweigeverpflichtung), пообещав ничего не рассказывать о беседе³⁹.

Роли шпиона и подозреваемого не были зафиксированы. Штази вербовало своих жертв и преследовало информаторов. Примером последнего может служить знаменитый химик Роберт Хавеман. Хавеман был убежденным коммунистом, пережил нацистов с угрожавшим ему смертным приговором, поскольку его опыт считался незаменимым для разработки химического оружия. После войны он предоставлял разведданные своим спасителям, Советам. В 1953 году он был завербован Штази в качестве “секретного информатора” (Geheimer Informator, GI). В течение следующих десяти лет он передавал информацию о западных ученых, а также сообщал о коллегах на родине, которые неоднозначно относились к ГДР или подумывали о бегстве из страны. Проблема с Хавеманом заключалась не в том, что он не был эффективным информатором. Скорее он все больше отклонялся от официального сценария. Разоблачение Никитой Хрущевым преступлений Сталина в 1956 году пошатнуло слепую веру Хавемана в мудрость партии. Будучи своевольным, он начал проводить собственный курс к более гуманному социализму и защищать свободу мнений. Его кураторов из Штази насторожили “оппортунистические и ревизионистские взгляды”, которые он высказывал коллегам и студентам в Университете Гумбольдта. Хавеман, заключили они, развивает “неясные философские идеи”, “односторонне ориентированные на необходимость изучения философии Гегеля”⁴⁰. Поскольку истину можно было найти только в работах ученика Гегеля, Карла Маркса, Хавеман явно двигался в неверном направлении. Когда в ноябре 1963 года Штази официально разорвало с ним “оперативную связь”, оно уже четыре года прослушивало его телефон. В марте 1964 года Хавемана исключили из партии. Идеологическая комиссия Политбюро разъяснила основные принципы, поставленные на карту: “Хавеман повернул девиз свободы против ГДР, против нашей партии и рабоче-крестьянского государства”. “Своими разговорами… о «свободе для всех»… он льет воду на мельницу тех, кто хочет задушить ГДР «во имя свободы»”⁴¹. В следующем году Хавеману запретили работать по специальности. Последовали обыски и наблюдение. С 1976 по 1979 год он жил под домашним арестом. Он умер в 1982 году, став путеводной звездой для диссидентов и борцов за мир.

Ожидалось, что штатные сотрудники Штази будут доносить на членов своих семей. Среди неофициальных сотрудников, напротив, слежка за членами семьи была редкостью, хотя, когда это все же случалось, эмоциональная боль была особенно острой. Печально известный случай произошел с Верой Ленгсфельд, борцом за мир в 1980-х годах, которая после воссоединения обнаружила, что ее муж шпионил за ней; она развелась с ним. Однако большинство агентов ограждали свою семью от Штази и чаще доносили на тех, кто не входил в их ближний круг: на соседей, коллег или на тех, чья дача была рядом.

Одной из стратегий, которыми Штази овладело в совершенстве, была стратегия zersetzen, то есть разрушение “подрывных” групп путем создания подозрительности и усиления напряженности. Это была форма психологической войны, используемая против широкого круга реальных или потенциальных “врагов” ГДР, от диссидентов до неполитических молодежных групп. Писатель-диссидент Юрген Фукс назвал это “тихой формой террора”. Фукс и его семья жили в садовом домике Хавемана в 1975–1976 годах, до того, как Фукс был арестован и после 281 дня в тюрьме Штази выслан вместе с женой в Западный Берлин. В университете Штази в Потсдам-Айхе преподавалась “оперативная психология”. Проверенными методами zersetzen были, по словам самих преподавателей Штази, “систематическая дискредитация общественной репутации и престижа людей” путем смешивания “ложных, правдоподобных или непроверяемых” утверждений с правдивыми, проверяемыми и дискредитирующими; “систематическая организация профессиональных и социальных неудач, подрывающая уверенность людей в себе”; “решительное разрушение убеждений… и идеалов и возникновение сомнений в личных перспективах”; “провоцирование недоверия и подозрительности… и создание или усиление соперничества внутри групп”; “создание в группе озабоченности внутренними проблемами… например, путем направления ее членов на работу далеко друг от друга”⁴².

На практике это означало, например, проведение кампаний анонимных писем, которые параллельно клеветали на одного ведущего члена студенческой группы и прославляли другого. Чтобы еще больше усилить подозрения, Штази размещало в местных газетах явно подлинные объявления, предлагающие на продажу личные вещи подозреваемого, что намекало на подготовку к отъезду. Популярным приемом было разжигание ревности сплетнями о внебрачных связях; это была одна из мер, примененных против Хавемана после его домашнего ареста в 1976 году⁴³. Zersetzen регулярно использовался против церкви и борцов за мир. Например, в Циттау, недалеко от чешской и польской границ, была одна из Teestuben, “чайных комнат”, которые спонсировались церквями и в начале 1980-х годов возникали по всей стране. Она стала магнитом для молодых людей, которые подумывали отказаться от военной службы по убеждениям. Агент Тина Том получила задание разделить группу. Самый влиятельный член группы был немедленно призван на военную службу и, таким образом, удален со сцены. Другого осведомитель уговорила служить в Эрфурте, вдали от остальных. Шаг за шагом влияние местного пастора было подорвано, и группа распалась. Вскоре молодежь перестала ходить в Teestube. Через два года после открытия “чайной комнаты” пастор согласился закрыть ее. Тина Том выполнила свою миссию⁴⁴.

Поскольку одной из их основных целей было сеять недоверие, осведомители занимали особое положение в сферах, основанных на доверии: в религии, медицине и праве. 8 % священников были агентами Штази, и этим же занималось множеством врачей. Для юристов социалистическое правосудие придало особый смысл профессиональной этике. С одной стороны, ГДР подчеркивала, что, в отличие от нацистов, она следовала правовым нормам – именно это самопонимание сделало более поздние обвинения в том, что ГДР являлась несправедливым “беззаконным государством” (Unrechtsstaat), настолько неприемлемыми для многих восточных немцев. С другой стороны, в ГДР Justitia не была слепой. Судьям и адвокатам было поручено защищать “социалистическую справедливость”. В либеральных правовых системах обязанность конфиденциальности также имеет границы, но в ГДР эти исключения шли гораздо дальше. Адвокаты были обязаны выдвигать обвинения против любого, кто планировал совершить преступление, и в целом сообщать о секретах своих клиентов. Поскольку побег из страны был незаконным, клиент, обдумывающий побег, оказывался в безвыходной ситуации. Если он обращался за советом к адвокату, была вероятность, что адвокат передаст эту конфиденциальную информацию куда следует, как многие и делали. Кроме того, после 1979 года любой адвокат, работавший с клиентом, подавшим заявление на официальное разрешение на выезд из ГДР, лишался адвокатской лицензии.

Юристы, бывшие агентами, разрывались между профессиональной этикой и политическими императивами. Их вербовка следовала поколенческим моделям взаимной поддержки, характерным для ГДР в целом. Для старшей группы стойких коммунистов работа на Штази не вызывала этических сомнений: в конце концов, они сражались, а иногда и убивали врага в веймарские годы. Эрих Мильке, глава Штази, был осужден шесть десятилетий спустя именно за убийство двух полицейских в 1931 году. Для тех, у кого было коричневое прошлое, Штази означало второй шанс. Клеменс де Мезьер, отец последнего премьер-министра ГДР Лотара, был активным членом СА и несколько менее активным и посредственным студентом юридического факультета. В 1948 году он лишился лицензии. Готовность быть информатором оказалась шагом на пути к профессиональной реабилитации. (Оппортунизм делал таких людей уязвимыми для шантажа.) Де Мезьер стал адвокатом протестантской церкви и предал многих своих клиентов. Следующее поколение было благодарно ГДР за место в университете и социальные лифты. Самой противоречивой фигурой в этой группе остается Грегор Гизи, харизматичный лидер Партии демократического социализма (PDS), партии-преемницы SED, в 1990-х годах и на момент написания этого текста член парламента от партии Die Linke (“Левая”). В 1970-х и 1980-х годах он был адвокатом нескольких диссидентов, в том числе Хавемана. В 1998 году немецкий парламент пришел к выводу, что все доказательства указывают на Гизи как на агента с кодовым именем Notar (Адвокат), и с тех пор Гизи категорически отрицает это⁴⁵.

Впрочем, иногда было полезно иметь адвоката, работающего на Штази, чтобы добиться от режима лучших условий. Однако в целом это оборачивало закон против тех, кого он должен был защищать. В 1970-х годах правосудие ускорилось до несправедливости: дела о разрешении на выезд решались чуть более чем за час. Юристы, бывшие агентами, доносили на коллег-юристов и судей, а также на своих клиентов. В политических делах или делах с участием военных они фактически были рупором Штази против своих клиентов. Осведомитель Вольфганг Шнур обвинил, среди прочего, писательницу Фрейю Клиер в том, что у нее на чердаке хранится рукопись с критикой ГДР, и заставил ее согласиться на отъезд из ГДР в 1988 году; десять лет спустя он будет приговорен к одному году условно. В других случаях подсудимые вообще остались без защитника. В 1984 году пьяный мужчина подошел к постоянному представительству Западной Германии в Восточном Берлине и, когда восточногерманские охранники велели ему уйти, вцепился в ограду. Его арестовали и приговорили исключительно на основании отчета Штази, без адвоката, что должно было подчеркнуть его ограниченную дееспособность.

То, как люди, попавшие в сеть Штази, реагировали на это, во многом зависело от их семей, исполнявших роль амортизаторов диктатуры, и взглядов на мир, передаваемых из поколения в поколение. Таким образом, столкновения людей с режимом были весьма субъективными, и личное отношение к режиму влияло на то, как жертвы переживали “Wende”, переходный период после воссоединения.

Историк Бабетта Бауэр взяла интервью у тридцати мужчин и женщин из района Хемниц, родившихся между 1933 и 1968 годами, которые привлекли внимание Штази. Она выделила пять типов реакций: от сопротивления и бегства до надежды и приспособления. Фрау Розе была примером первого. Она родилась в 1937 году в семье свободомыслящих католиков, которые перенесли свое недоверие к нацистам на новый режим. Воспитание собственных детей после возведения стены обременяло ее чувством соучастия. К какой жизни она готовила своих детей? Сама она чувствовала себя всегда находящейся в стороне от жизни внутри ГДР. Когда ее коллеги уходили на официальные собрания, она шла домой. Вместо коллективной принадлежности она знала только коллективное недоверие. Когда умерла ее мать, Штази наблюдало за похоронами, надеясь арестовать ее отца, бежавшего в Западный Берлин. Такие люди, как фрау Розе, постепенно приближались к полному разрыву с режимом. Для них единственным морально допустимым выбором был отъезд. Последней каплей стал 1970 год, когда режим отказал ей в разрешении навестить умирающего зятя на западе. В 1973 году фрау Розе попыталась бежать. Ее поймали и посадили в тюрьму на девять лет. Ее дети сначала содержались в специальной тюрьме (Kinderzuchthaus), затем были переведены в детский дом, и в итоге их передали родителям ее мужа.

Совсем иного типа были семьи, научившиеся жить двойной жизнью. Дети фермеров или ремесленников часто были свидетелями того, как их родителей заставляли отказаться от своей независимости и присоединиться к коллективу. Вместо рискованного бегства к свободе они укрывались в коконе частной жизни и смирялись с некоторыми признаками конформизма на людях.

Третью группу составляли люди, которые выросли в аполитичных семьях и начинали как попутчики, присоединившиеся к FDJ и первоначально притершиеся к режиму. У них пробуждение наступало, когда они внезапно оказывались на допросе в Штази из-за сплетен или критических высказываний друзей или партнеров. Дальше их, казалось бы, упорядоченная жизнь разваливалась, возникали проблемы на работе, в институте и дома. Доминирующими чувствами таких людей были страх и бессилие.

Это резко контрастировало с теми семьями, которые могли опираться либо на религиозную, либо на социалистическую веру. Для первых церковь была якорем, а также надеждой на возможность диалога. Последние считали себя строителями социализма. Их социалистическое воспитание позволяло им изолировать и оправдать свои собственные болезненные столкновения с режимом. Проблема, по их мнению, заключалась в Хонеккере и некоторых чиновниках, а не в социализме как таковом. Они цеплялись за веру в то, что ГДР можно реформировать⁴⁶.

Мало кто возлагал на ГДР бо́льшие надежды, чем певец и автор песен Вольф Бирман. Он родился в 1936 году в Гамбурге и вырос в семье коммунистического рабочего класса. Его отец-еврей принимал активное участие в Сопротивлении и был убит в Аушвице. Мать и сын пережили огненную бурю операции “Гоморра”, прыгнув в канал. В 1953 году юный школьник покинул Западную Германию и отправился на восток, чтобы строить социалистическое будущее. Талантливый и острый на язык музыкант, он, как шут, разоблачал пороки правящей элиты и вскоре стал бельмом на глазу власти. В 1965 году его занесли в черный список и запретили выступать. SED пыталась от него избавиться. Проблема заключалась в том, что, в отличие от тысяч других граждан, Бирман не хотел уезжать. ГДР была родиной, которую он искал всю свою жизнь, и он верил, что своими песнями, дискуссиями и иронией сможет изменить ее изнутри. SED могла запретить ему выходить на сцену, но не могла заставить его замолчать. Слежка Штази не помешала ему в 1968 году записать альбом в своей квартире в Восточном Берлине с помощью магнитофона, привезенного контрабандой с запада. Гостиная Бирмана стала социалистическим салоном для писателей и радикалов запада и востока, от швейцарского романиста Макса Фриша и западногерманского студента-радикала Руди Дучке до американской фолк-певицы Джоан Баэз. В 1976 году SED наконец добилась успеха, устроив ловушку. После того, как ранее Бирману было отказано в разрешении на такую поездку, ему наконец разрешили выступить в Западной Германии. Несколько критических замечаний на Кёльнском концерте стали для Хонеккера достаточным предлогом, чтобы лишить Бирмана гражданства. Теперь тот не мог вернуться. Известные писатели и художники выступили с простестом. Но все это показало, что режим не поддается реформированию. В Западной Германии Бирман присоединился к движению за мир и против ядерного оружия⁴⁷.

Коллективное и принудительное

“Мое рабочее место – мое поле битвы за мир” – такой девиз выбрала бригада проектного отдела VEB Automobilwerk, государственного автомобильного предприятия в Айзенахе, Тюрингия. В 1987 году она объяснила, что люди испокон веков жаждали мира, но недавняя история показала, что только “при укреплении социалистического порядка можно воплотить стремление людей к миру в действия”. Нынешняя международная напряженность демонстрирует, что недостаточно говорить о мире: “за мир нужно бороться”. Это требовало от всех продуктивной работы и укрепления социализма. “Таким образом, каждый член коллектива будет охвачен марксистско-ленинской подготовкой”. В дневнике бригады отдельные работники изображались как ветви дерева⁴⁸. Насколько преуспели эти организации в том, чтобы привить новое чувство социалистического долга коллективу и насколько они действовали посредством дисциплины и единообразия?

К концу существования ГДР в бригады, подобные айзенахской, входило более 5 миллионов рабочих – примерно две трети работающего населения. Такие командные подразделения были почти на всех государственных предприятиях. Первые бригады были сформированы еще в 1950-х годах, но в последующие десятилетия их численность и амбиции увеличились. К 1970 году в них состояло 2,5 миллиона человек. Их первоначальной целью, как и при их создателе Сталине, было поднять трудовой дух и снизить напряженность. Но со временем бригады превратились во вторую коллективную семью, которая заботилась о своих членах в других сферах их жизни, от школьных дней и брака до выхода на пенсию. Бригада была микрокосмом жизни ГДР с ее идеалистическим стремлением к коллективной гармонии, достигающейся, если это необходимо, с помощью принуждения.

В Радебойле, на окраине Дрездена, бригада местного станкостроительного завода имени Карла Либкнехта заключила наставническое соглашение с пятым классом местной средней школы. Рабочие присутствовали при выдаче школьных аттестатов. В свою очередь, ученики посещали цеха. Как и бригады в других местах, рабочие подписали контракт наставничества, в котором перечислялись различные обязательства: от отправки представителей фабрики на родительские вечера и обучения детей правилам дорожного движения до включения делегатов в походы и поездки на трамвае в Дрезден. Бригады помогали детям перерабатывать старые бутылки и бумагу, чтобы собирать деньги для Мозамбика и других кампаний “солидарности”. Взамен ученики участвовали в культурных мероприятиях и оформляли стенгазеты (Wandzeitung) к официальным годовщинам – 1 Мая, 8 Мая (освобождение от фашизма) и дням партийных конференций. В 1981 году бригада закончила строительство четырехместного бунгало на Кнаппензее, искусственном озере, известном как “маленькая Балтика”, – оно возникло в результате незапланированного затопления карьера недалеко от огромной электростанции, работающей на буром угле, где Райман написала свой роман о движении к социализму. Бунгало ежегодно предлагало отдых семидесяти четырем семьям. Имелся еще дом на колесах, принадлежащий заводу⁴⁹.

То, что бригады и государственные предприятия играли важную роль в организации отдыха и досуга, не подлежит сомнению – в 1967 году 18 % всех поездок было организовано через фирмы, а еще 26 % – через Объединение свободных немецких профсоюзов (FDGB)⁵⁰. Насколько успешны были бригады в укреплении коллективного духа, это другой вопрос. Внутренний опрос сотрудников, проведенный в 1975 году, показал, что большинство из них даже не знали, каковы цели их собственного коллектива. Более трети были недовольны условиями труда и считали, что их предложения игнорируются. С другой стороны, за пределами бригады удовлетворенность и продуктивность оказались еще ниже⁵¹. Бригадами руководило небольшое меньшинство энтузиастов. Столь же малым было и число “отказников”. Большинство участников находились где-то посередине. Именно коллегиальность – “хорошие коллективные отношения”, если использовать терминологию ГДР, – члены организации ценили больше всего. Теоретически и по закону бригады также были обязаны заботиться о социальном и культурном благополучии своих вышедших на пенсию коллег. На некоторых предприятиях были выделены “пенсионерские бригады”, которые помогали строить детские сады. Однако для подавляющего большинства выход на пенсию означал прекращение любых контактов⁵².

Вместо библейского “не укради” социалистическая заповедь предписывала чтить и приумножать общественную собственность (шестая “заповедь”). Как говорил в 1961 году функционер Национального фронта, им пришлось преодолеть “старое, индивидуалистическое, эгоцентрическое отделение одного человека от другого… этот буржуазный мир, кричавший с вышитого коврика на стене… «Klein aber mein» [ «Дом, милый дом», или буквально «Маленький, но мой»]”⁵³. В реальной жизни государственный социализм имел противоположный эффект. В мире дефицита и запасов люди привыкли “заимствовать” принадлежащую государству технику, цемент и другие стройматериалы для строительства дач и ремонта квартир. Местный трибунал в Бранденбурге в 1974 году сообщил о бесконечной борьбе с “мелкобуржуазным индивидуализмом” и указал пальцем на предприятия, терпящие эти нарушения. “Снова и снова это подтверждают граждане, совершившие правонарушение и делающие заявления типа «ну, это просто валялось»”⁵⁴. Внутренний опрос 1975 года показал, что треть сотрудников считала, что Kollektiv не обязательно должен вмешиваться, если товарищ взял себе общественную собственность⁵⁵. Что такого плохого в том, чтобы взять домой дрель или краску или проехаться в трамвае без билета? Ведь это не было воровством у другого человека! В одном случае, в 1975 году, автомеханик взял со своего предприятия инструменты и расходные материалы на сумму 300 тысяч марок для выполнения работ в нерабочее время. Примечательно, что судьи обычно занимали более мягкую позицию по отношению к гражданам, которые воровали у государства, чем к тем, кто воровал друг у друга.

Вместо гордости за совместную собственность в ГДР сложилось представление, согласно которому общественные блага вообще никому не принадлежат. Общественная собственность была обесценена как морально, так и материально⁵⁶.

Таким образом, в рабоче-крестьянском государстве власть не была полностью вертикальной. Помимо бунгало и вечеринок бригады и профсоюзы предоставляли рабочим коллективный голос и солидарность. Бригады защищали свои премиальные выплаты, а профсоюзы беспокоили местные власти, чтобы обеспечить лучшие условия жизни для своих членов, а также защитить здоровье и безопасность. Например, в 1967 году делегат подал местным чиновникам жалобу от имени супружеской пары. Оба коллеги были трудолюбивыми и незаменимыми. К сожалению, шестеро из семи их детей были школьного возраста и распределены в четыре разные школы, что превратило развозку детей по школам и возвращение их домой в логистический кошмар. В защиту таких родителей должен был выступать Kollektiv⁵⁷.

В свою очередь, бригады более или менее тонкими способами прививали своим членам дисциплину. Бригады делали рабочим выговоры за безделье, отставание в работе и невнесение вклада в коллективное дело. Ожидалось, что члены организации в выходные будут “добровольно” строить те самые бунгало и детские сады или помогать фермерам собирать урожай. Мастера предприятия VEB Getreidewirtschaft (переработка зерна) в Ангермюнде вставали в четыре часа утра, чтобы собирать сахарную свеклу сменами по двенадцать – четырнадцать часов. Между семестрами студенты также должны были проводить некоторое время “in Produktion” (на производстве); невыполнение этого требования приводило к потере стипендии.

Бригада Frieden (“Мир”) в Циттау состояла из ткачей шелка. В 1967 году она потребовала, чтобы все члены добавили 10 % к своим ежемесячным профсоюзным взносам в знак солидарности с Вьетнамом. В феврале 1968 года, после обсуждения новой “социалистической конституции” ГДР, восемнадцать присутствующих членов выступили против одной коллеги, которая не купила марки солидарности “для борющегося народа Вьетнама”. Ее предупредили, чтобы она исполнила свой долг в будущем. Через два месяца, “после неоднократных споров”, женщина все же отказалась “по религиозным соображениям”. Ее официально исключили из бригады. И то, что новая конституция признавала за каждым гражданином право исповедовать свою религию (статья 39), значения не имело.

Вместе со школами-партнерами бригады также устанавливали нормы социалистического поведения для пионеров, борющихся за лучшее будущее вместе с рабочими. Во Франкфурте-на-Одере в 1986 году детей заставляли записывать свои добрые намерения. Кристиана, Свен и Сильви пообещали “вежливее общаться друг с другом”, Сильвио и Ян – быть опрятнее. Другие намеревались присоединиться к следующему возложению венков в память жертв фашизма⁵⁸.

Будучи коллективными семьями, бригады следили и за семьями частными. Ожидалось, что они станут поддерживать своих членов в их домашних проблемах и помогут им преодолевать семейную напряженность. Еще в 1955 году в ГДР разрешили развод “без вины” на основании разрыва отношений. Однако в 1960-е и 1970-е годы обе стороны кризиса часто испытывали именно это чувство – вину. Отчасти бригады действовали в собственных интересах: если семейная пара расставалась, они рисковали лишиться коллеги, который будет строить новую жизнь в другом месте. Частично они поддерживали стремление режима создать социалистическую личность. В 1960 году некая судья узнала, что докеры рассматривают любовные связи и разводы как личное дело. Она организовала для двух дюжин вахтовых рабочих семинар по “социалистической морали и этике”, чтобы научить их коллективной ответственности за личное счастье⁵⁹.

В 1960-е годы наблюдалось усиление конфликта между этими коллективными ожиданиями и чувством индивидуальных прав, хорошо отраженное в одном из дюжины фильмов, ставших жертвами цензуры в 1966 году: “Jahrgang ‘45” (“Рожденный в 45-м”). Главный герой фильма – молодой автомеханик Альфред, он же – Ал, из Восточного Берлина; зрителям показывают, как он проводит несколько свободных дней. Ал любит мотоциклы и позволяет себе плыть по течению. Он расстался со своей женой Ли, которая работает медсестрой, и решает начать процедуру развода. Его бригадир вызывает его поболтать. Разве у него нет всего: работы, квартиры и мотоцикла? Ал отвечает: “Дело не в том, что у меня есть, а в том, чего у меня нет”. Брак, напоминает ему бригадир, предполагает компромиссы. Ал парирует: “А что, если я не хочу идти ни на какие компромиссы?” Фильм заканчивается тем, что Ал и Ли лежат в траве и смотрят на новый многоквартирный дом, возвышающийся на горизонте. Но даже финала, намекающего на воссоединение супругов, не хватило, чтобы успокоить цензоров: образ жизни Ала был “практически асоциальным”, а фильм изображал социалистическую действительность “лживо”⁶⁰.

В реальной жизни 14 % всех бракоразводных процессов временно приостанавливалось (ausgesetzt) судом в надежде, что пара сможет помириться. Суды по семейным делам превратились в моральные слушания и видели свою главную функцию в том, чтобы снова превратить воюющие стороны в граждан-социалистов, работающих на коллективное благо. Домашнее насилие было сведено к минимуму, как и все, что происходит в капиталистических обществах. Женщинам, которых избивали пьяные партнеры, велели дать им еще один шанс. Охладевшие мужья тоже были вынуждены чувствовать социальное давление. “Я хотел развестись с женой, – заявил мужчина в 1972 году, – но весь Kollektiv был против. Они продолжали беседы со мной, пока я не передумал”. Еще в 1976 году коллектив участвовал в 15 % всех бракоразводных процессов. И только после этого брак и развод стали считаться частным делом⁶¹.

ГДР помнят как нацию ворчащих и стенающих. Но столь же огромными были усилия, направленные на разрешение конфликтов. Одно следовало из другого. В ГДР существовала необычная двухканальная система рассмотрения индивидуальных жалоб и разрешения социальных проблем. Один канал поощрял граждан обращаться со своими личными проблемами к партийным лидерам и властям посредством индивидуальных “петиций” (Eingaben). Другой занимался напряженностью и правонарушениями на рабочем месте и в обществе, которые рассматривались так называемыми Konfliktkommissionen или конфликтными трибуналами. Основной мотивацией создания этих трибуналов было разрешение разногласий между сторонами, что сделало бы ненужным вмешательство судов. Конфликтные трибуналы были одними из наиболее демократических институтов ГДР, и их делегаты на самом деле избирались тайным голосованием. К 1968 году в Восточной Германии действовало почти 30 тысяч Konfliktkommissionen и Schiedskommissionen (третейских трибуналов) с четвертью миллиона заседателей⁶². В том же году закон об общественных трибуналах устранил “нарушение морали” из их юрисдикции. Политические дела, такие как попытки пересечения границы или клевета на государство, также были у них отобраны. Их основным занятием было разбирать происшествия на рабочем месте. Однако, поскольку работа была социалистической обязанностью, а также правом, неизбежные проблемы в других сферах жизни столь же неизбежно отражались на работе, от раздражения по поводу беспутной молодежи до жалоб на “безответственных” матерей-одиночек и беспокойных соседей.

Трибуналы представляли собой микрокосм ГДР с ее верой в воспитание социалистической личности и стремлением к гармонии и единообразию. Поддержание нравственных норм было неотъемлемой частью их работы. Они также были удушающим ошейником для тех граждан, которым было трудно ходить на поводке и которые нуждались в корректировке, чтобы вернуть их на правильный путь. Внутренняя проверка четырехсот Schiedskommissionen, проведенная в 1968 году в Потсдамском округе, дает представление о широте их полномочий. Было много обличений в безделье и промедлении на рабочем месте (Arbeitsbummelei). В Луккенвальде, к югу от Берлина, трибунал хотел отправить в приют “детей из асоциальной семьи, которым угрожает опасность”.

Новая конституция 1968 года должна была заменить формально более либеральную конституцию 1949 года и привести ее в соответствие с движением страны к коммунизму. Проект конституции был вынесен на широкое общественное обсуждение, прежде чем был принят плебисцитом с 95 % голосов. Основные права теперь были открыто привязаны к соответствующим обязанностям. Были обещаны “свобода и равенство”, однако несколько трибуналов не были уверены в том, что конкретно значат эти слова. В городе Кёнигс-Вустерхаузен делегаты хотели знать, подразумевает ли это право на ввоз западных журналов. Жители Бранденбурга хотели, чтобы суды признали прослушивание западных передач преступлением и “причиной преступных деяний”. Многим хотелось, чтобы трибуналы имели больше полномочий для наказания нарушителей более жесткими штрафами, например, путем удержания заработной платы мужей-пьяниц. В Варзове, южнее Берлина, граждане обратились в трибунал, поскольку были недовольны тем, что местный суд наказал молочницу, неоднократно уличенную в воровстве, “всего” полутора годами тюремного заключения⁶³.

Георгу Винтеру было шестнадцать, когда его вызвали в суд в Вустермарке, маленьком городке к западу от Берлина, в мае 1969 года. Месяцем ранее этот молодой ученик кузнеца был арестован полицией за мелкую кражу. На украденные деньги он купил себе фотоаппарат и напился. Поначалу Георг был хорошим учеником, рассказал комиссии мастер, но затем начал курить, пить и нарушать дисциплину. Когда Георг в следующий раз что-нибудь устроит, он его уволит. Родители дали показания, что они умоляли сына взять себя в руки. Трибунал угрожал ему содержанием в исправительном доме для несовершеннолетних, если его поведение не улучшится. (Ежегодно в эти учреждения отправляли около двух тысяч “трудных” молодых людей, чтобы они познали суть социалистической дисциплины и чистоты.) Чтобы спасти себя, Георгу нужно было проявить раскаяние и добровольно принять участие в общественных работах в социалистическом духе. Юноша подумывал о вступлении в местную пожарную команду. “Почему же он не сделал этого раньше?” – хотел знать трибунал. “Чего еще вы хотите?” – взмолился Георг. Он вернул украденные 230 марок и добавил еще 150 на всякий случай. Трибунал по-прежнему не был удовлетворен. Георг обещал пореже ходить в бар и сказал матери, что она скоро увидит его успехи. Подталкиваемый матерью, молодой человек также сообщил, что он в одиночку соберет полакра сахарной свеклы. Он даже принял предложение трибунала помочь в строительстве новой дороги в городе. Мы не знаем, вышел ли Георг из всего этого реформированным, социалистическим человеком, но, по крайней мере, он избежал жестоких условий исправительного дома⁶⁴.

Но не все склонили головы. Социалистические конформизм и дисциплина были сильны, но нарушения все равно случались. В том же месяце двое других молодых людей были арестованы за то, что взломали дачу и забрали часы и старое радио. При этом хулиганы “не проявили раскаяния” и просто рассмеялись, когда отец одного из их напомнил им об их социалистической ответственности. Им велели принести извинения, заплатить штраф и покрасить забор местной автостоянки.

Публичное раскаяние было неотъемлемой чертой социалистического разрешения конфликтов, и, хотя ГДР никогда не доходила до крайностей публичного позора, принятого в Китае при Мао, трибуналы следили за тем, чтобы извинения и обещания размещались на досках объявлений на работе и в подъездах домов. В особенно уязвимом положении оказались матери-одиночки. Низкий уровень “трудовой этики” (Arbeitsmoral) плохо отражался на их социалистической личности и способности воспитывать детей. Это создавало особую напряженность в 1960-х и 1970-х годах, когда детских садов было мало. Даже героям-антифашистам приходилось оправдываться перед трибуналами. Фрау Фольмер была признанной жертвой нацистского режима (Verfolgter des Naziregimes, VdN), чей “образ жизни” вызвал жалобы в 1967 году. “Она редко работает, пренебрегает детьми и много чего еще”. Фольмер отвечала, что устроится на подобающую работу, как только сможет отдать ребенка в детский сад. Комитет VdN нашел ей место в детском саду и поклялся, что будет больше о ней заботиться. Взамен ей пришлось пообещать, что впредь она “приложит все усилия, чтобы вести более приличную жизнь”, и согласится на “постоянные проверки”⁶⁵.

В случае с Фольмер жалобы на нее поступили от ее соседей по Hausgemeinschaft. Эти сообщества жильцов были последним звеном в сети коллективов, призванных объединять людей в социалистической гармонии. В большинстве многоквартирных домов было такое товарищество жильцов. По словам одного функционера в 1961 году: они были “зеркальным отражением нашей новой социалистической жизни в наших домах… [и] доказательством морально-политического единства нашего населения. При капитализме ничего подобного не существует”⁶⁶.

Hausgemeinschaften выполняли практические, социальные и идеологические функции. Их члены обязались чистить лестницы, убирать снег и делать ремонт. В некоторых случаях это была тяжелая работа. Например, в многоквартирном доме в центре Пренцлауэр-Берга участники установили систему горячего водоснабжения и привели в порядок внутренний двор в 1957 году, в следующем году утеплили чердак, а несколько лет спустя почистили фасад дома и покрасили подъезды внутри. В других местах Hausgemeinschaften помогали в строительстве школ и детских садов; в Дрездене в 1961 году коллектив убедил всех жильцов внести свой вклад, а не оставлять это на усмотрение лишь тех, у кого есть дети. Режиму, который сталкивался с постоянной нехваткой квалифицированных мастеров и отдавал предпочтение новым бетонным постройкам, а не восстановлению старого жилого фонда, такого рода самопомощь приносила огромную экономию. Имея своего казначея, товарищества также предлагали удобный способ сбора квартплаты. Взамен они получали премии, которые могли потратить на общественные развлечения, мероприятия или переоборудование подвалов в клубные помещения.

В двух шагах от Рейхстага, на Мариенштрассе, в 1957 году собралось сорок жильцов. Никто из них не принадлежал к партии, а половина была пенсионерами. В течение следующих четырех лет они посвятили своему дому 20 тысяч часов работы. На заработанные сбережения они превратили одну квартиру, которую оказалось трудно сдать, в клубную комнату с телевизором и собственным “домашним баром”. Кроме того, они приобрели библиотеку, стиральную машину и пылесос, оборудовали “общую баню”. В 1959 году они приняли участие в телевизионном конкурсе “10 лет ГДР” и отправились домой с проигрывателем и “ценными пластинками”. В столице они выиграли главный приз как лучший домашний коллектив – новую лодку для их коммунального домика на озере Цернсдорф. У каждого участника была своя роль. Семеро были “дежурными” по телевидению, еще шестеро работали во внутренней “культурной комиссии”. Было разработано социальное расписание клубной комнаты с занятиями для любителей карт, шахмат и кино, а также с авторскими чтениями. Просмотр пропагандистского телесериала “Der schwarze Kanal” (“Черный канал”) сопровождался обсуждением. Люди организовали взаимопомощь с обходами для помощи пожилым и больным соседям. А металлолом в своем районе они собирали вместе с пионерами местной начальной школы⁶⁷.

Лишь немногие товарищества жильцов достигли такого уровня гиперактивности. Для многих жителей ГДР Hausgemeinschaft включал в себя не более чем периодическую уборку и подметание, совместный просмотр телевизора и, возможно, развлечение студентов, приехавших из Вьетнама, за чаем из общественного самовара. Людям больше нравилось одалживать книги и пластинки, чем слушать лекции в какую-нибудь из многочисленных торжественных дат режима; в доме на двадцать квартир в Карл-Маркс-Штадте (ныне Хемниц) в 1976 году на показ слайдов в честь 100-летия со дня рождения Вильгельма Пика, первого президента ГДР, пришли всего три жильца⁶⁸.

Hausklubs (“домовые клубы”) росли как грибы в 1970-х и 1980-х годах и имели особо важное значение в новых бетонных джунглях на окраинах городов, таких как Дрезден-Пролис с его семнадцатиэтажными сборными домами; за исключением двух школ и клуба филантропической организации Volkssolidarität, в этом пригороде не было ничего, даже бара⁶⁹. Однако и в этих клубах политика всегда была рядом. Режим сознательно продвигал Hausklubs как пространство для “формирования социалистической морали и этики”. Для Национального фронта, действовавшего на местном уровне, задачей клубов было учить “коммунистическому отношению к труду и общественной собственности, культивировать социалистическое поведение по отношению к согражданам, продвигать социалистическое сознание и социалистическую личность, а также внедрять социалистические нормы совместной жизни”⁷⁰.

Разумеется, в развитии добрососедских отношений нет ничего плохого. Товарищества жильцов помогали пожилым соседям, столкнувшимся с изоляцией и одиночеством. Помимо общения, они предоставляли пространство для обмена мечтами и разочарованиями. В то же время коллективы могли создавать атмосферу конформизма, которая имела тенденцию подавлять личную свободу.

Дневник Hausgemeinschaft в берлинском районе Фридрихсхайн с 1959 по 1962 год иллюстрирует, как освободительные идеалы шли бок о бок с социальным давлением. В этом доме главными активистами были женщины. Они даже время от времени выпускали информационный бюллетень и верили режиму на слово, что он стремится уравнять женщин с мужчинами. “Способны ли женщины к логическому мышлению?” – спросила одна из женщин с сарказмом. После чего раскритиковала своих соседок за то, что те застряли на низкооплачиваемых должностях вместо того, чтобы получить более высокую квалификацию и больший авторитет, так чтобы работа могла приносить им радость и они помогали строить социализм. Другие жаловались на дефицит и плохое обслуживание в магазинах. Поскольку за покупками ходили по большей части женщины, работающим женщинам было особенно неприятно, когда по вечерам они слышали от продавцов: “У нас все закончилось”. Чтобы изменить это, писали они, женщинам нужно стать функционерами.

Проблема была в том, что не все в их доме были с этим согласны. Фрау Мюллер, например, не ходила на работу, и ни она, ни ее муж не хотели этого менять. Активисты же желали ее перевоспитать.

Однако даже женщинам, занимавшим официальные должности, было нелегко совмещать три сущности – работницы, матери и функционера. Фрау Менер возглавляла секцию NDPD (Национально-демократической партии Германии, основанной в 1948 году для поглощения бывших членов нацистской партии), была членом Национального фронта, работала в местном школьном комитете и посещала вечернюю школу. Она также была секретарем, матерью и женой. Когда в августе 1960 года к ней пришли соседи, чтобы организовать сбор средств в знак солидарности с народом Конго, она им отказала. По ее словам, у нее не было времени. Делегатам товарищества не удалось ее переубедить. В открытом письме активисты рассказали всем жильцам, в чем они видят проблему: если бы муж больше ей помогал, то у нее наверняка нашлось бы время заняться сбором средств. И напомнили им, какие обязанности должны быть в приоритете: “Мы считаем, что каждый должен задать себе вопрос, правильно ли он относится к делу солидарности и готов ли он участвовать в нем финансово и идеологически, подчиняя ему свои личные дела”⁷¹.

До самого конца существования ГДР отказ от присоединения к деятельности товарищества мог поставить жильца в затруднительное положение. В 1988 году товарищество дома в Айзенхюттенштадте, близ границы с Польшей, обратилось в местный суд с двумя обвинениями в адрес соседки. Помимо того, что женщина не подметала двор, она неоднократно заявляла, что ее “не волнуют проблемы Hausgemeinschaft и она хочет, чтобы ее оставили в покое”. Женщине напомнили о ее обязанностях и призвали “пересмотреть” свою позицию. К счастью для нее, год спустя стена пала, а вместе с ней и власть товариществ⁷².

Коллективы и комиссии стремились создавать гармонию и поощрять движение отстающих по направлению к социалистической личности. Иногда трибуналам удавалось достичь настоящего компромисса между спорящими сторонами, и делегаты посещали дома, чтобы проверить, соблюдается ли договор. В то же время судебные разбирательства демонстрируют большое упрямство и фиксацию на том, “что принадлежит мне”, что было полной противоположностью социалистическим заповедям. Жильцы конфликтовали по различным вопросам, от доступа к местам общего пользования до оскорблений словом и действием. В 1970 году в Луккенвальде в Бранденбурге основную часть работы трибунала составляло рассмотрение конфликтов между соседями. Он изо всех сил старался заставить стороны принять “минимум приличия и сотрудничества в соответствии с принципами мирного сосуществования”, но вынужден было признать, что “в большинстве случаев это не удавалось”. Люди были “упрямы” и отказывались идти на уступки, даже после второго или третьего слушания. Особенно упрямыми оказывались пожилые, принципиальные домовладельцы и пьющие жильцы. “Обучение или перевоспитание людей редко удается”. В соседнем Кёнигс-Вустерхаузене в 1983 году четверть всех дел доходила до суда⁷³.

Коллективное давление на рабочем месте – это одно, а разрешение конфликтов в частной сфере – другое. Здесь режим вел две войны, ни в одной из которых не мог победить. Подходя к конфликтам как к проявлениям неразвитости социалистической личности (“мелкобуржуазный индивидуализм”), он превращал их в индивидуальные недостатки, требующие исправления. Именно это придавало режиму моралистическую направленность и делало молодежь особой целью. Существовали комиссии по делам молодежи, в которых насчитывалось не менее 25 тысяч добровольцев, чья работа заключалась в обучении “трудной” молодежи тому, как вести себя в соответствии с “нормами” социалистической жизни (normgerechtes Verhalten) – такими как регулярное посещение работы или школы, участие в жизни коллектива и “прежде всего регулярная личная гигиена”, цитируя отчет 1984 года; невыполнение этих требований помещало человека в категорию “подвергающихся криминальному риску”⁷⁴. Тем не менее все это часто было результатом жизни при социализме с его многочисленными структурными проблемами. Плохая трудовая дисциплина, например, отчасти была реакцией на нехватку рабочей силы, посменную работу, долгую дорогу и низкий уровень обслуживания. Когда разведенные пары ссорились друг с другом, едва ли помогало то, что во многих случаях раздельно проживающие стороны были вынуждены ютиться под одной крышей, а иногда – еще и вместе с родственниками, потому что маленьких квартир, куда можно было бы переехать, не хватало.

Второй фронт битвы возник из-за погружения восточных немцев в собственный кокон – процесса, которому активно способствовало безответственное стремление Хонеккера к более высокому уровню жизни. Вместо того чтобы раствориться в далеких воспоминаниях о мелкобуржуазном прошлом, “дом, милый дом” стал милее, чем когда-либо. Квартиры превращались в храмы приватного “я”, наполнялись безделушками и ремонтировались в соответствии с собственным вкусом, умением и доступом к инструментам и материалам; как и ее социалистические соседи, ГДР породила яркую культуру дизайна интерьера. Парадокс социализма заключался в том, что его экономика дефицита увеличивала ценность частных благ и связанный с ними статус, создавая, в свою очередь, новые линии неравенства. В 1970 году мать обратилась в трибунал, потому что ее сосед отказался предоставить ей и трем ее маленьким детям доступ к туалету в их общем коридоре: он установил дополнительную дверь в спальне, таким образом присоединив туалет, и заявил, что теперь он принадлежит только ему и у него есть на это разрешение домовладельца. Трибуналу не удалось убедить ни одну из сторон прийти к компромиссу.

Бунгало и дачи провоцировали особенно болезненные столкновения. В 1983 году трибунал в Бранденбурге рассмотрел дело двух ссорящихся соседей, один из которых отказал другому в доступе к его участку, где были установлены общие электрические счетчики. Это также не позволяло другому попасть к пристани, хотя он был членом лодочного клуба. Заявитель также обиделся на дым из соседской трубы: как выяснилось, дымоход был пристроен без разрешения, и его было приказано демонтировать. Камин оказался слишком роскошным частным нововведением⁷⁵.

Это нечестно!

С момента своего рождения ГДР предоставила гражданам конституционное право подавать Eingaben (петиции) с жалобами или предложениями партийным лидерам и государственным министерствам. В 1980-е годы этим правом пользовались более 100 тысяч человек ежегодно. В некоторые моменты такие официальные письма посылали две трети всех домохозяйств. Лидировали в списке жалоб и просьб жилищные условия, нехватка товаров, очереди на телефоны и автомобили, пенсии и условия труда. В 1980-е годы к этому присоединились просьбы о разрешении посетить запад.

Система Eingaben служила разным целям. Для режима это был массовый опрос, который предупреждал его о возникающих проблемах и позволял сдерживать индивидуальные проявления недовольства. Для граждан петиции предоставляли возможность выразить свое разочарование и, возможно, надежду на исправление ситуации. Некоторые ученые нашли в них свидетельства народного участия в управлении ГДР и общего убеждения граждан и чиновников в том, что социализм можно заставить работать или, по крайней мере, работать лучше. Например, в конце 1960-х годов трудящиеся женщины использовали петиции, чтобы заявить о своем праве на аборт и указать на демократические принципы конституции, и такое народное обсуждение сыграло свою роль сперва в ослаблении ограничений, а в 1972 году и в полной легализации абортов⁷⁶. С этой точки зрения петиции носили “поддерживающий систему”, а не репрессивный характер⁷⁷. Другие указывали на цинизм, с которым бессильные пытались играть с сильными мира сего в их же игре, подражая и высмеивая неуклюжий язык своих социалистических хозяев, хотя не следует преувеличивать способность к иронии среди немцев, народа, печально известного своей искренностью.

Конечно, многие просители надеялись, что их письмо продвинет их в очереди на получение современной квартиры или установку телефона, и в равной степени верно и то, что по крайней мере некоторые функционеры искренне пытались помочь. Тем не менее подавляющим настроением было глубокое разочарование. В петициях граждане не только фиксировали неправомерные действия, но и высказывали причины своего недовольства, выдвигая таким образом моральное оправдание материальных требований. Письма заставляли людей задумываться о том, что было не так в их жизни и почему, и оценивать деятельность режима в соответствии со своим представлением о добре и зле. Как и всякая мораль, это чувство питалось социальными нормами, включая идеалы, которых придерживалась сама партия. Однако петиции можно было использовать и для того, чтобы подвергнуть сомнению и бросить вызов принципам, согласно которым диктатура управляла их жизнью. Ожидать коллективного протеста было бы наивно. Логика системы подачи петиций заключалась в том, чтобы фрагментировать критику. Тем не менее разочарование в режиме было вполне ощутимо.

Одна из частых тактик заключалась в том, чтобы поверить режиму на слово и обнаружить, что он не соответствует своим собственным социалистическим принципам. Петиции Паулю Вернеру, влиятельному стороннику жесткой линии в Политбюро, служат этому хорошей иллюстрацией. Вольф Бирман в песне, написанной в 1974 году, после очередного ареста, увековечил Вернера в словах “куриный мозг со львиной пастью”⁷⁸. Некая женщина из Цвиккау, написавшая Вернеру в 1986 году, похвалив действия XI Съезда партии и “успешную экономическую политику”, обратилась к тому, что было у нее на уме. Она была матерью-одиночкой, работала в медпункте государственного предприятия и, помимо множества ночных смен, ее часто отправляли в тренировочные лагеря для студентов и молодых призывников. Ей хотелось хотя бы иметь возможность позвонить своему пятнадцатилетнему сыну домой и убедиться, что с ним все в порядке. Десять лет она тщетно ждала телефонной связи. Все, что она получила, – это “бездушные” бюрократические ответы, что “это невозможно”. Как “гражданин, всегда выполнявший свой долг, я больше не могу понять этот процесс. Мой принцип всегда заключался в том, что тот, кто что-то дает нашему обществу, имеет моральное право получить что-то от общества взамен”⁷⁹.

Буквально в двух словах она выразила социалистическую справедливость, как ее понимали многие из ее современников. С этой точки зрения социализм означал только заслуги. Это была обоюдная договоренность между режимом и его сторонниками, согласно которой активисты и рабочие должны были вознаграждаться прежде остальных и, при необходимости, за счет остальных.

Неудивительно, что эта версия справедливости пришлась особенно по душе пожилым людям, чьи скудные пенсии означали, что их уровень жизни отставал от уровня жизни остальной части общества, а также их кузенов и кузин в Западной Германии. Режим, жаловалась пенсионерка жене Ульбрихта в 1966 году, относится к их вкладу в построение социалистического общества с презрением. Пенсионеры в то время получали лишь четверть средней заработной платы⁸⁰. Минимальные пенсии были повышены в 1968 году, но все равно уровень жизни пенсионеров был намного ниже, чем у молодых работающих людей. “Больно, – писал в 1971 году инженер на пенсии, – осознавать в старости, что, несмотря на все свои усилия и достижения ради общего блага, взамен не получил никакой награды”. Это было “нечестно”. Семидесятилетняя женщина, проработавшая тридцать четыре года, расчищая завалы и грузя уголь в снегу и льду, и потерявшая при этом два пальца, выразилась более прямо: “Уважение к старикам – чушь собачья!” В ее комнате не было даже водопровода, зато были дырки в стене. Она пригрозила раскрыть правду приезжающим в страну иностранным социалистам. Местное отделение партии распорядилось сделать ей ремонт⁸¹. Житель Магдебурга рассказал о своей долгой коммунистической карьере. Он вступил в партию в 1925 году, распространял коммунистические листовки после 1933 года, а после 1945 года трудился для построения социализма сначала в местных органах власти, затем в армии, и далее работал на железных дорогах (он привычным образом не упомянул о том, что был клерком в гитлеровской армии во время войны). Как “старый товарищ” с более чем сорокалетним стажем он чувствовал, что имеет право на более высокую пенсию. Его ходатайство не имело успеха. Ему указали, что пенсии основаны на трудовых заслугах, а не на годах членства в партии⁸².

В то время как реформа Аденауэра увязала пенсии с ростом благосостояния и способствовала заключению соглашения между поколениями в Западной Германии, восток восстанавливал старых против молодых. Многие малообеспеченные пенсионеры видели в специальных льготах, которые режим предоставлял молодым парам и многодетным семьям, предательство основных принципов справедливости⁸³.

Хронические проблемы с жильем заставляли людей связывать личные проблемы со структурными. Зигрид Б. была физиотерапевтом, ее муж работал менеджером в государственной торгово-розничной организации (HO). Оба состояли в SED. У них было двое маленьких детей. В 1973 году Зигрид Б. написала в Политбюро Паулю Вернеру. Вот уже три года они жили “в поистине примитивных условиях” во Фридрихсхайне в Берлине в полуторакомнатной квартире, состоящей из гостиной с кухонькой плюс отдельной “полукомнаты” (6–10 квадратных метров). Их дом был предназначен к сносу, но этот процесс неоднократно откладывался. Женщина приложила подтверждающее письмо от старшего врача, который считал, что частые бронхиты у детей вполне могут быть связаны с нездоровыми условиями в квартире. Кроме того, как будто все и так было недостаточно сложно, ей пришлось отдать своих детей в два разных детских сада далеко от дома, а это означало, что она может работать только неполный рабочий день. По вечерам ее муж, учившийся на заочном отделении, пытался делать домашние задания в тесноте. “В нашем браке появляются трудности, – писала она, – и я вижу их причины в тех условиях, в которых мы живем”.

Это была двусторонняя критика режима, который гордился преодолением разрушительного конфликта между частными и общественными интересами, свойственного капитализму. Социализм сделал семью более (а не менее) значимой как наименьшую “ячейку” нового общества, и это видение было закреплено в Законе о едином образовании 1965 года⁸⁴. Женщина жаловалась не только на то, что плохие социальные условия разрушают ее личное счастье – они также мешали ее семье играть свою социальную роль ядра нравственного воспитания. Мэр района, к которому попал запрос, отметил, что, к сожалению, его завалили письмами от людей, оказавшихся в такой же ситуации, в том числе и от ее соседей по тому же дому. Через год ее брак распался⁸⁵.

Человек из семьи старых коммунистов указывал, что его дети жили “в точно таких же плохих жилищных условиях” в 1971 году, как и он сам в 1930-е, на которые пришлось его детство. В их квартире было сыро, и его беременной восемнадцатилетней дочери пришлось делить единственную крохотную спальню с тремя сыновьями. Его заявление о предоставлении лучшей квартиры лежало в очереди уже три года. Он потерял веру в местные власти. Конечно, этот отец писал большому начальнику, надеясь, что тот сможет помочь ему. В то же время он задавался вопросом, ради чего он как социалист работал всю свою жизнь. Спустя более чем два десятилетия режим так и не смог обеспечить ему то, что он считал основным правом: сухую квартиру⁸⁶.

В своих письмах многие граждане пытались выразить словами нарастающий диссонанс между социалистическими идеалами и реальностью. Повседневная жизнь казалась нарушенной. В 1977 году типограф из Цвиккау прямо высказался об этом. Неужели местные власти просто “издеваются”, спрашивал он. Прошло пять лет с тех пор, как он впервые подал заявку на получение одной из недавно построенных 2,5-комнатных квартир для себя, своей жены и овдовевшей матери. Когда дома были закончены, его заявку проигнорировали. Сказали, что для того, чтобы у него был шанс, ему нужны дети, “как будто 2,5-комнатная квартира зависит от детей, а не от количества людей в семье”. Когда в 1975 году его мать умерла, он последовал официальному совету и подал новое заявление на 2-комнатную квартиру. Его снова оставили без внимания. Почему бы режиму не сказать ему прямо: “Ты, урод, новой квартиры не получишь, сиди в своей дыре”? По крайней мере, это было бы честно, и он бы знал, кем его считают. Это был человек, проработавший в народной типографии почти три десятилетия, с долгими поездками на работу и многими годами сверхурочной работы по воскресеньям и ранними утренними сменами. Он состоял в партии более двадцати пяти лет и был признанным ударником труда (Bestarbeiter) и Aktivist с бронзовыми, серебряными и золотыми грамотами, а также орденом “Знамя труда”. “Добрые слова”, сказал этот ветеран, не заменят приличной квартиры. И он задавался вопросом о том, что скрывается за этими словами. Когда он печатал официальные лозунги, призывавшие всех “повышать производительность труда, чтобы обеспечить единство экономической и социальной политики, которая пойдет на пользу отдельным людям и обществу”, он чувствовал, что государство “потешается над ним”.

Жалобы печатника оставили местные власти равнодушными. По их мнению, он не страдал от “перенаселения”, и его дело не было неотложным. Что действительно произошло, так это визит представителей местного отделения партии, которые в типичной беседе по душам (Aussprache) объяснили мужчине, что его “упреки в адрес государственных органов необоснованны”⁸⁷.

Эта и подобные жалобы находились в ином регистре, чем ворчание в эпоху нацизма, когда люди обычно воображали, что, “если бы только Гитлер знал”, их проблемы были бы решены. В ГДР многие петиционеры писали после многих лет разочарования в местных органах власти. Их претензии были не к коррумпированным или некомпетентным людям, а к государственному аппарату. Речь шла о системе, а не о личностях и о ярко выраженном столкновении между конкурирующими принципами социальной справедливости. Печатник не оставлял сомнений в том, что является главным правилом, когда цитировал официальные лозунги: “Как мы сегодня работаем, так мы завтра будем жить”, “Рабочий – центральная фигура!”, “Тот, кто вносит вклад в развитие общества, получает что-то от общества взамен”⁸⁸. Именно этим принципом эквивалентности руководствовались в 1950-е и 1960-е годы. Напротив, в 1970-х годах режим делал все возможное, чтобы увеличить количество детей и работающих женщин, направляя средства на детские сады и беспроцентные кредиты молодым супружеским парам. При этом следовал противоположному принципу: людей вознаграждали не за то, что они сделали в прошлом, а за то, что они могли бы сделать в будущем. Конфликты по поводу жилья выразили это более глубокое столкновение между конкурирующими идеями справедливости. Обращаясь к молодым, режим терял старых. Поэтому разочарование старых рабочих и коммунистов, посвятивших свою жизнь строительству ГДР, не должно вызывать удивления. Они добросовестно вложились в проект и чувствовали, что пришло время получать проценты. Когда ими пренебрегли, они ощутили себя обманутыми.

Неравный доступ к потребительским товарам добавил еще один уровень несправедливости. Драгоценные западные товары были видимыми маркерами неравенства, особенно в последние два десятилетия существования ГДР, когда режим активно продвигал их продажу, чтобы привлечь твердую валюту. Помимо Intershops и Interhotels, где восточные немцы могли покупать западные товары за западные марки, компания Genex позволяла их западногерманским родственникам заказывать для них телевизоры, автомобили и целые бунгало. На смену “каждому по способностям” пришло “каждому по месту жительства тетушки”, как гласила известная поговорка. Как рассказал Совету министров в 1986 году житель Бранденбурга, во время недавней поездки в Восточный Берлин он несколько раз видел автомобили VW Golf C с номерами ГДР. Сам он очень много работал и тоже хотел такой.

Региональная гордость лишь усиливала чувство несправедливости. Заявитель из Баутцена был разгневан тем, что жители столицы имели привилегированный доступ к автомобилям “фольксваген” и “мазда”, в то время как ему и людям в других местах приходилось ждать вечно. Разве конституция не провозглашает всех граждан равными, спрашивал он. Ему было пятьдесят восемь лет, и он сорок лет работал над строительством страны. “Разве этого недостаточно, чтобы наконец претендовать на вторую, новую машину?”⁸⁹

На самом деле людей в столице точно так же охватывало чувство несправедливости. К лету 1989 года житель Берлина двенадцать лет терпеливо ждал свой жилой прицеп, когда наткнулся на депо, где стояло несколько моделей Queck 325, готовых к продаже. Мужчине сказали, что он может прямо сейчас забрать один, если выложит 7200 западных марок. Раньше он “хорошо относился к нашему государству”, писал он, “но… в последние пять лет я снова и снова задаюсь одним и тем же вопросом: какой смысл во всей тяжелой работе и сверхурочных, которые мы с женой вложили в общее дело, если в итоге мы можем исполнить наши скромные желания только за иностранную валюту”. Несправедливость нанесла ущерб его самооценке и моральному авторитету как родителя. “Как я могу объяснить своим детям, что сосед сразу получает свою машину, фургон и многое другое, потому что у него есть родственники в Западной Германии, а мне приходится ждать этих вещей по двенадцать или четырнадцать лет?”⁹⁰

Однако у этой несправедливости были домашние корни, и они уходили в повальный дефицит, характерный для ГДР. Нормирование и списки ожидания порождали постоянные сплетни о людях, которые не стояли в очереди или сумели что-то заполучить благодаря “связям”. Граждане оказались запертыми в зеркальном зале. Повернувшись в одну сторону, они видели блестящую культуру права, увенчанную новым Гражданским кодексом 1975 года, а повернувшись в другую – теневую экономику, которая учила их нарушать правила и лгать, не смущаясь. Различие между добром и злом размылось. Было ли преступлением обменивать продукты, полученные по карточкам, или, быть может, это было проявлением взаимопомощи?

Граждане тщетно ждали ответов от партии. В 1976 году житель Эрфурта прислал в ЦК партии дюжину вырезок из местных газет, где граждане открыто предлагали котлы и радиаторы в обмен на “вартбург”, трехцилиндровый автомобиль среднего размера, на уровень выше “трабанта”. На тот момент официальная очередь ожидания на машину составляла четырнадцать лет. “Здесь явно что-то не так”, – заключал мужчина⁹¹. Помимо несправедливого доступа к благам, это означало, что новые здания не будут достроены. Он был не прав. Партия заверила его, что в бартерных сделках как таковых нет ничего противозаконного, хотя, к сожалению, спекуляция иногда все же случается. Те, у кого нет радиаторов, боролись за место в списке ожидания. В 1986 году человек из Карл-Маркс-Штадта написал в Совет министров письмо. Он хотел, чтобы его поданная девять лет назад заявка на “вартбург” была удовлетворена так же быстро, как это было сделано для друга семьи; ему не так повезло⁹².

Пытаясь выполнить обещания Хонеккера о хорошей жизни, фабрики все быстрее выпускали технику, которая затем так же быстро выходила из строя. Отсутствие запасных частей и плохое обслуживание усугубляли имеющиеся недостатки. К концу 1970-х годов проблема заключалась уже не в том, чтобы заполучить стиральную машину, а в ее ремонте, когда всего через год нагревательный змеевик переставал работать. Только в министерство машиностроения в 1977 году поступило 58 тысяч обращений. Более половины из них касались проблем с приобретением запчастей. Эти недостатки “серьезно подрывают” доверие граждан к режиму, предупредило министерство в своем внутреннем отчете⁹³.

Нехватка товаров усугублялась нехваткой времени. Людям предоставили работу, дом (пусть и ветхий), дешевый хлеб и (с 1970-х годов) место в детском саду для их маленьких детей. Проблема заключалась в том, что во многих случаях все это находилось в разных концах города, что требовало долгих поездок на работу, добирания бегом до школы и организации вылазок в магазины. Именно женщины в конечном счете координировали большую часть этих поездок в дополнение к работе и домашним обязанностям. Попытка починить холодильник или найти пару детской обуви стала той соломинкой, которая сломала спину верблюду. В 1981 году петиционер из Дрездена, пожелавший остаться анонимным, написал Гюнтеру Миттагу, секретарю по экономике Центрального комитета SED. Без сомнения, социализм морально превосходит другие общественные системы, говорилось в письме. Тем не менее весь дефицит сказывается на работницах, которым в итоге приходится использовать отпуск для поиска дефицитных товаров и услуг. Это не только пустая трата времени и ущерб для производительности, это наносит “моральный урон”⁹⁴.

Было бы ошибкой предполагать, что все просители были либералами, стремившимися к свободе. В 1979 году мужчина из Дессау отправил Вернеру свой Eingabe. В апреле его сын купил мопед на кровно заработанные деньги. Всего через два месяца мопед украли. Его, Вернера, “долгом как гражданина” было указать на рост преступности. “Недопустимо, чтобы многие месяцы упорного труда добросовестного гражданина были сведены на нет преступником (которому для получения «награды» нужны лишь секунды): это разрушало юную психику правильно воспитанного ребенка”. Он настаивал, что государство должно выплатить компенсацию, так как оно “пренебрегло своей обязанностью своевременно и эффективно бороться с преступностью”. Он сам предвидел опасность с того момента, когда подростки начали цеплять американские символы на одежду и стали “ходячей рекламой империализма в нашей республике”. Слишком много было “человеческого одурения”. Государству необходимо было расправиться с такими людьми⁹⁵.

С 1970-х годов все большее число авторов петиций ссылались на свои права, в частности, на свободу передвижения. В 1975 году ГДР подписала Хельсинкские соглашения о большей безопасности и сотрудничестве в Европе. Эти соглашения включали гарантию действий в соответствии как с Уставом Организации Объединенных Наций, так и со Всеобщей декларацией прав человека (1948), в которой наряду с правом на жизнь, свободу и безопасность, со свободой слова и религии специально оговаривалось право человека “покидать любую страну, включая свою собственную, и возвращаться в свою страну” (статья 13). Поддержка Хельсинкских соглашений со стороны ГДР может показаться циничной, но важно помнить, что режим действительно считал, что он прокладывает свой собственный исторический курс, в котором экономические права и права человека становятся единым целым⁹⁶.

Авторы петиций ссылались на эту внутреннюю культуру права, а также на международные конвенции. Анита Э. жила в маленькой деревне в Саксонии, а ее мать – в Западной Германии. Женщина просила разрешения навестить родителя в ее 70-й, 75-й и 76-й дни рождения. Каждый раз ей отказывали. Последний раз она видела свою мать девять лет назад. “Почему я не имею тех же прав, что и другие граждане нашей ГДР?” – спрашивала она⁹⁷. Департамент безопасности добросовестно ответил: ей было отказано, поскольку она не участвовала в выборах, а ее сыновья отказались проходить срочную военную службу. Впрочем, по такому случаю официальные лица предоставили ей право на недельный визит. Для Аниты Э. точкой отсчета были национальные права. Другие пошли еще дальше и ссылались на всеобщие права человека, иногда прямо цитируя Всеобщую декларацию. Семья из Берлина написала Вернеру в 1978 году, причем это была их двадцатая петиция. Они напомнили ему о его недавней речи в защиту прав человека, чтобы подчеркнуть, что “право решать, хочет ли человек вообще жить в этом государстве, должно быть первостепенным”. Они желали уехать по политическим причинам и воспитать детей так, как считают нужным. Правительство могло бы забрать их дом. Они писали, что ГДР ведет себя как “феодальное государство”, которое эксплуатирует труд рабочих и лишает их свободы выбирать, где они хотят жить. Поэтому выехать разрешали только пенсионерам. “Мы не понимаем, чего надеется добиться это государство, удерживая нас здесь силой”⁹⁸.

Если 1970-е годы, по словам восточногерманского романиста Гюнтера де Бройна, были отмечены “соглашением о бездействии” между правителями и управляемыми⁹⁹, то в 1980-е годы произошел крах доверия. Вместо того чтобы спокойно принять правила диктатуры, простые люди начали высказываться или устраняться. Вдова из Цвиккау пожаловалась Вернеру, кандидату номер один в избирательном списке Народного собрания в ее родном городе, в 1981 году. ГДР возлагала надежды на молодых, а для таких пожилых людей, как она, оставалось лишь “недоверие”. Одна из ее сестер жила в Кёльне. Заявление вдовы о посещении неоднократно отклонялось, хотя она не представляла опасности с точки зрения возможного побега. В Цвиккау у нее была старшая сестра, о которой нужно было заботиться, а также сын. Для написавшей письмо вдовы разрыв уже состоялся: “Мое правительство не доверяет такой старой женщине, как я, но в то же время ожидает, что я пойду к урне для голосования, чтобы довериться кандидату”¹⁰⁰. Она была уверена, что для победы ему не нужен ее голос. В этом она была права.

Еще более тревожным было отчуждение между активистами и членами партии. В годы, предшествовавшие 1989 году, наблюдался исход из SED и других организаций. Росли разногласия по поводу экономического направления и снижалось доверие к руководству, которое игнорировало низовые слои населения и, казалось, утратило связь с реальностью¹⁰¹. Для некоторых это был глубоко личный шаг. Пенсионер из Берлина вступил в коммунистическую партию в молодости, в 1931 году. В 1983 году он чувствовал, что больше не понимает партию со всеми ее подачками молодежи, “хотя та этого и не заслуживает”¹⁰². Но и молодежь завоевать не удавалось. Вместо антифашизма и утопической веры в построение нового общества те, кто родился после возведения стены, выросли с ощущением отсутствия будущего.

В 1977 году Бернхард Т. жаловался на конфискацию личной почты из Западной Германии. Таможня вскрыла пакет и извлекла из него три предмета: две книги, в которых увидели агитацию против ГДР, и пляжный мяч “с демонстративной рекламой”. Книги, о которых идет речь, представляли собой иллюстрированное двухтомное журнальное издание об Олимпийских играх в Монреале 1976 года, написанное западногерманским спортивным журналистом. На играх ГДР завоевала сорок золотых медалей, в четыре раза больше Западной Германии, и уступила только Советскому Союзу. Тем не менее таможенная служба рассматривала эти книги как опасные примеры “политических претензий Западной Германии на то, чтобы быть единственным представителем нации”. Заявитель рассказал об инциденте своим коллегам на государственном предприятии (VEB). Они были “разочарованы тем, что простым рабочим не давали никаких прав”. Они тоже не могли понять такого решения: книги были о спорте, а не о “преступности, сексе или милитаризме”. По крайней мере, у властей должно хватить “порядочности” вернуть их Бернхарду. До сих пор, писал он, он был хорошим гражданином и будет продолжать защищать свое государство. Но “после серьезного размышления” он принял решение выйти из конфликтной комиссии. “Я не хочу вершить правосудие, если мне самому даны только обязанности и никаких прав”¹⁰³.

Фантазии о лучшей жизни

18 сентября 1985 года молодая учительница Бербель Шпенглер, вчерашняя выпускница пединститута, прибыла в свою среднюю школу в Магдебурге, и ее попросили подменить заболевшего коллегу в девятом классе. Тут же она придумала оригинальное задание: “Как я представляю (свою) жизнь в 2010 году?” В своих ответах четырнадцати-пятнадцатилетние школьники, за одним исключением, сформулировали свое видение будущего и хорошей жизни, пусть и фантастическое в некоторых деталях. (Исключением был панк, верный лозунгу “Нет будущего” и бойкотировавший это упражнение.)¹⁰⁴

Это были хонеккеровские дети, родившиеся в год захвата им власти. Подобно лакмусовой бумажке, эссе позволяют нам увидеть, какие социалистические идеалы оставили след в этих молодых умах. Ближе всего к официальной культуре была их вера в технический прогресс. Школьники представляли себе мир, в котором заводских рабочих (и учителей, кстати, тоже) заменят роботы и компьютеры, что позволит людям дольше спать и наслаждаться жизнью без труда и необходимости изучать русский язык. (В то время ГДР отчаянно пыталась произвести микрочип в безуспешной попытке догнать запад.) Несколько учеников выразили опасения по поводу ядерной войны и загрязнения окружающей среды. Однако в целом оставалась надежда на мир во всем мире и чистые реки. Резко контрастировало с их ограниченной жизнью за стеной то, что в будущем студенты видели себя носящимися по миру: мальчики обычно летали на космических кораблях на Марс, девочки – на крылатых автомобилях в Нью-Йорк и Париж. Для тех и других личный автомобиль был данностью: “можно ехать куда хочешь”; “у каждого есть хорошая машина”; некоторые прямо назвали “мерседес”.

Только Хейко М. с нетерпением ждал мира, в котором “все должно быть как при социализме”: “капиталисты мертвы, и нет больше угнетения или жадности… и никакой расовой дискриминации, бедности или голода”.

Для всех остальных международный мир – экзистенциальное обещание ГДР – сопровождался стремлением к личному потреблению: собственный дом, сад с собакой, машина, модные украшения и отпуск за границей. Вместо того, чтобы придерживаться будущего времени, несколько учеников объяснили, какой жизнь должна быть. “Все должно быть доступно”, – написала Яна. “Нужно иметь возможность пойти в универмаг и купить самые красивые вещи за небольшие деньги”, – добавила Грит. Ученики мечтали об отдыхе в Париже, Нью-Йорке и “Улу-Улу” (Гонолулу?). Для девочек идеалом была семейная жизнь с одним или двумя детьми и еженедельными визитами братьев, сестер и родителей. “Мои родители будут рады моему выбору”, – написала Эвелин: она будет парикмахером и выйдет замуж за директора банка. Мэнди видела свое будущее в качестве швеи, работающей дома, с садом, достаточно большим, чтобы там могла резвиться собака, а ее муж уезжал в свой офис на “мерседесе”: “Мы все будем счастливы, потому что мой муж будет зарабатывать достаточно денег, чтобы заботиться о нас”. Раз уж работа была неоспоримой нормой жизни для женщин в ГДР, девушки инстинктивно сочли, что они будет трудиться в подчинении у начальства. “Я представляю себя сидящей за большим столом, – писала Пегги, – работающей на мультимиллионера в качестве его секретарши”. Именно у ее мужа будет “крупная автомобильная компания”. Они будут владеть “большим домом и каждый год летать в Бразилию”, а зимой сбегать в горы.

Счастье представало частным миром материального комфорта. Богатство и роскошь были вовсе не злом, а наоборот, благом. Не было ни Kollektiv, ни добрых дел для социализма, и государственной собственности тоже не было. Если ГДР в 1985 году все еще существовала в настоящем, то право на будущее она уже потеряла¹⁰⁵. Проект внедрения новой социалистической морали провалился.

18. Восточные немцы забрасывают камнями советские танки во время восстания 17 июня 1953 г., которое едва не привело к свержению коммунистического режима Германской Демократической Республики (ГДР).

19. Народная армия: солдат ГДР показывает детям армейскую технику в рамках милитаризации повседневной жизни.

20. Эрих Хонеккер (член Политбюро ГДР и будущий лидер), Леонид Брежнев (лидер СССР) и Вальтер Ульбрихт (глава Коммунистической партии ГДР) приветствуют участников парада на VII съезде Социалистической единой партии Германии в Восточном Берлине, 1967 г.