20 сентября 1949 года Конрад Аденауэр вошел в зал заседаний бундестага, чтобы сделать свое первое заявление в качестве канцлера новой Федеративной Республики. Он заверил всех, что Бонн не станет вторым Веймаром. Новая демократия построена на более прочных основаниях: защита личных свобод, относительная автономия федеральных земель, уважение к парламентской оппозиции и социально ориентированная рыночная экономика. Война и “суета” послевоенных лет были настолько “тяжелым испытанием” и принесли столько “искушений”, что приходилось проявлять понимание к “некоторым ошибкам и упущениям” – так Аденауэр ответил на народную реакцию против денацификации, объединив действия при Гитлере с действиями при союзниках и определив “искушения” настолько расплывчато, что это могло значить что угодно: от торговли на черном рынке после 1945 года до оппортунистической поддержки нацистов. По словам канцлера, пришло время положить конец денацификации и двигаться дальше. Он заявил, что правительство рассмотрит возможность всеобщей амнистии. В зале раздались крики “Браво!”. “Пусть прошлое останется в прошлом (Vergangenes vergangen sein zu lassen)”, – сказал Аденауэр, и его правительство будет руководствоваться этим, но не потерпит никого, кто стал бы расшатывать основания нового государства. Он осудил недавние антисемитские инциденты как “недостойные и немыслимые” после “всего того, что произошло при нацистах”. Однако настоящим врагом демократии был коммунизм. Присутствовало намерение наказать тех, “кто действительно виновен в преступлениях, совершенных в национал-социалистическую эру и во время войны”, но не было ни единого упоминания евреев. Жертвами, которых Аденауэр признавал, были другие немцы: миллионы немецких военнопленных с “тяжелой судьбой” на востоке и их родные, “страдающие” дома; беженцы, изгнанные из своих домов или умершие, спасаясь от врага; лишившиеся крова из-за бомбежек, инвалиды, вдовы и государственные служащие, потерявшие свои места. Всех этих людей, обещал он, его правительство не обойдет своим вниманием¹.

Только семь недель спустя в интервью, о котором он договорился с еженедельной немецко-еврейской газетой Allgemeine Wochenzeitung der Juden in Deutschland, чтобы рассеять туман непонимания вокруг того, что он сказал об антисемитизме, Аденауэр распространил свои рассуждения на еврейских жертв. Он сказал, что немецкий Volk намеревался “возместить то зло, которое от его имени было причинено евреям преступным режимом, насколько это возможно после того, как миллионы человеческих жизней были непоправимым образом разрушены [unwiederbringlich vernichtet]. Мы считаем это искупление своим долгом”. “Моральное искупление, – добавил он, – часть нашей работы по восстановлению законности”².

Эти два утверждения – и их последовательность – создают основу для дальнейшего. Мы видели, как с основанием двух новых германских государств едва не прекратилось преследование преступников. Если для нас естественно думать о преступниках и жертвах одновременно – в конце концов, одни не могут существовать без других, – обе Германии подходили к этому вопросу иначе. Интервью Аденауэра содержало типичные образцы расплывчатых и пассивных конструкций, к которым прибегали немцы, чтобы не указывать на преступников, – того, что называли “грамматикой оправдания”³. О массовых убийствах говорилось как о “зле, причиненном евреям”, а все, кроме убийц, оставались безымянными или сливались в смутно определяемый “преступный режим”. Более того, продолжали упоминаться немецкие жертвы нееврейского происхождения. В своей инаугурационной речи Аденауэр удачно сделал пострадавшим от нацизма весь немецкий народ. Еврейские жертвы имели значение только в более широком контексте. Послевоенные немцы испытывали затруднения в том, чтобы указать на убийц, находившихся среди них. Преступления “во имя немецкого народа” редко совершались конкретными людьми, за исключением тех, кого характеризовали как “ненормальных” садистов. Непрямая формулировка, однако, не совсем уводила от истины. Будучи расплывчатой в отношении субъектности и вины, она явно признавала коллективное соучастие государства и его же коллективную ответственность за эти преступления. Как подчеркнул Аденауэр в интервью немецко-еврейской газете, его правительство считало репарации еврейским жертвам “своим долгом”. В этой точке Западная и Восточная Германия решительно расходились. Однако эта обязанность распространялась в первую очередь на немецких евреев, а не на еврейский народ в целом, и исключала миллионы других пострадавших иностранцев.

В Западной Германии Аденауэр (канцлер) и Хойс (президент) олицетворяли исторический дух “доброй Германии”, предположительно сохранившийся, несмотря на варварскую интерлюдию нацизма; оба были детьми во время объединения Германии и выросли, когда канцлером был Бисмарк, а на троне сидел Вильгельм I; Аденауэр родился в 1876 году, Хойс – восемью годами позже. В глазах Хойса чувство коллективной вины задавалось возвышенными идеалами немецкой Kultur. Аденауэр считал правильным, что Западная Германия принимает на себя коллективную ответственность за долги и преступления государства-предшественника, как честный сын принимает на себя долги разорившегося отца. Как подчеркивал Основной закон (Grundgesetz), Федеративная Республика была юридическим продолжением германского Reich. (К этому же аргументу прибегали многие из числа прошедших денацификацию госслужащих и кадровых военных, добивавшихся возвращения своих прежних должностей и пенсий.) Признание довоенных долгов и принятие на себя новых обязательств перед многочисленными жертвами нацистских преступлений было неотъемлемой частью этой преемственности. Социалистическая Восточная Германия, напротив, считала себя новым государством, свободным от подобной юридической, финансовой и исторической ответственности.

Вместо того чтобы располагать роли на линейной оси от преступника к жертве, мы должны будем начертить треугольник взаимоотношений между еврейскими жертвами, немецкими жертвами и государством. В своем интервью Allgemeine Wochenzeitung der Juden in Deutschland Аденауэр сказал и о том, что западногерманское государство возьмет на себя репарации, первый шаг по пути к Люксембургскому соглашению 1952 года, по которому Германия обязалась выплатить Израилю и Конференции по материальным претензиям евреев 3,5 миллиарда немецких марок. Работа над ошибками больше не была личным делом, касающимся индивидуального наказания и искупления, но стала общественным институтом с ежемесячным пенсионным чеком для еврейских жертв. Эта ситуация существенно отличалась от послевоенной, когда актуальными были конфискация собственности осужденных нацистов с передачей ее их жертвам, реституция изъятых активов и штрафы отдельным преступникам (Sühnegeld).

Наше представление о Германии 1950-х прочно связано с дебатами вокруг вины, в которых нравственность понимается как свойство индивида, а не коллектива. Карл Ясперс (и многие другие) отвергали саму идею о том, что можно доверить решение моральных проблем обществу. Но что происходит с нравственностью, когда государство признает общественную ответственность за зло, совершенное от имени нации? Сообщило ли немцам преобразование личной вины (Schuld) в общественные обязательства (Schulden) больше или меньше чувства ответственности и раскаяния за совершенные проступки? Это существенный вопрос.

Wiedergutmachung

Немногие немецкие слова вызвали такие дебаты и такое непонимание, как Wiedergutmachung, зонтичный термин для попыток Германии исправить зло, причиненное жертвам нацистов, преимущественно евреям. Буквальный его смысл – “сделать так, чтобы снова стало хорошо”, но, чтобы не запутывать читателя, нужно добавить, что, употребляя это выражение, немцы не воображали, что такое действительно возможно, ведь возмещение ущерба не починит сломанного. Аденауэр, как мы видели, говорил о жизнях, которые были “непоправимым образом разрушены”. К 1945 году термин вполне устоялся и указывал на необходимость замены, компенсации, оплаты или искупления. Он был вдохновляющим.

Сложился широкий консенсус, что Германия должна обеспечить Wiedergutmachung. Правда, разброс мнений относительно того, кто именно должен этим заниматься и кто, как и в каком объеме должен быть получателем, был таким же широким. Английские переводы колеблются между reparation (репарациями), indemnity (возмещением), compensation (компенсацией) и restitution (реституцией). Но было бы неверно постоянно употреблять какое-либо из этих слов, поскольку в послевоенные годы развернулась настоящая борьба по поводу точного значения немецкого термина, происходившая в два этапа. На первом, с 1945 по 1952 год, Wiedergutmachung указывало на лоскутное одеяло разных мер от добровольных пожертвований до наложения штрафов на бывших нацистов, чтобы собрать средства для их жертв. В этих инициативах участвовали местные власти и комитеты, в которых были одни немцы. В противоположность этому реституция собственности была преимущественно проектом союзников, двигателем которого выступали американцы, а наблюдателями – суд, членами которого были как представители союзников, так и немцы; в советской же зоне собственность еврейским жертвам возвращали исключительно редко. В Восточной Германии Wiedergutmachung означало выплату репараций Советскому Союзу, которая официально завершилась в 1953 году. Западная же Германия в 1952 году начала второй этап. Теперь Wiedergutmachung сделалось государственным делом и стало означать прежде всего две вещи: индивидуальные компенсации (преимущественно в виде пенсий) для жертв нацизма, подвергшихся преследованиям по причине расовой или религиозной принадлежности или политических убеждений, и коллективное Wiedergutmachung с Израилем и Конференцией по материальным претензиям евреев.

Еще до окончания войны социал-демократы в изгнании включили Wiedergutmachung в свои планы по созданию будущей Германии. В свете масштабов нацистских преступлений и потенциально разорительных сумм они собирались заставить платить нацистов, а не весь немецкий народ. После окончания войны премьер-министр Баварии, социал-демократ Вильгельм Хёгнер, рассматривал денацификацию и Wiedergutmachung как две стороны одной медали. Принятый в марте 1946 года закон об освобождении от национал-социализма дал местным властям право конфисковывать собственность и налагать особые штрафы в пользу жертв. Фактически государство отбирало имущество у нацистов и отдавало евреям, коммунистам и социал-демократам, освобожденным из заключения. Проблема была в том, что значительная часть национал-социалистической собственности принадлежала не отдельным нацистам, а самому государству. К июню 1948 года удалось собрать только 104 миллиона рейхсмарок – ничтожная сумма перед лицом исторических страданий. Комитеты жертв организовывали сбор пожертвований на улицах. (На некоторых кружках для пожертвований по-прежнему красовались нацистские символы.) Осенью 1945 года, когда пожертвования еще считались хорошим тоном, в Северной Рейн-Вестфалии такие приступы щедрости принесли жертвам нацизма 1,9 миллиона рейхсмарок⁴.

Финансовая помощь сопровождалась конфискацией мебели, одежды и квартир у нацистских “активистов”. В Мюнстере комитет по Wiedergutmachung отбирал у бывших нацистов одеяла, велосипеды, радиоприемники и кухонные принадлежности, чтобы передать жертвам. Повсюду жертвы нацизма и бездомные переезжали в квартиры, прежде принадлежавшие нацистам. Это было легко сделать, пока те сидели в лагерях. Однако к 1948 году многие из них вернулись и отправились в суд, требуя квартиры им вернуть⁵.

Во Франкфурте-на-Майне служба соцобеспечения выдала “79 выжившим носителям звезд” экстренную помощь и собрала деньги для раввина Леопольда Нейгауза на восстановление синагоги в районе Вестенд и кладбища. В более чем скромном бюджете были изысканы средства для реабилитации и ухода, в том числе для 63 евреев, возвратившихся из Терезиенштадта; сам Нейгауз был одним из них. 548 жертв получили в общей сложности 139 254 марки на приобретение одежды и домашней утвари. Также выдали деньги на покупку одежды 45 польским евреям⁶.

И все-таки нужды жертв намного превосходили те денежные ресурсы и ресурсы милосердия, которые были доступны в разрушенных городах послевоенной Германии. Мэр близлежащего Ханау описывал эту ситуацию в конце октября 1945 года. В мае там открылся центр помощи жертвам нацизма. В августе в нем наконец-то появился первый работник, получающий зарплату, – человек, который сам провел одиннадцать лет в концлагере. В его обязанности входила помощь 220 жертвам, постоянно живущим в городе, и еще 200, находящимся в городе проездом. Все, что он мог для них сделать, – выдать им по несколько рейхсмарок, немного дров и талоны на картошку. Чтобы помочь пострадавшим, у которых зачастую не оставалось ничего, кроме рубашки, в двадцати четырех приходах “на добровольной основе” конфисковали мебель. И даже после этого у многих не было обуви или смены одежды. Это было неизмеримо далеко от Wiedergutmachung, сказал мэр. Он хотел, чтобы средства, зарезервированные для тяжелых инвалидов, получили все, кто был в концлагере, а также члены их семей, оставшиеся без кормильцев⁷.

Казалось, что к 1948–1949 годам Германия была от Wiedergutmachung дальше, чем когда-либо. Кто именно был официально признанной жертвой и мог претендовать на помощь и компенсацию, до конца ясно не было. Самыми организованными группами жертв были политзаключенные – коммунисты и социал-демократы. Часто именно они давали советы местным властям и одобряли списки претендующих на помощь. Типичная картина наблюдалась во Фленсбурге недалеко от датской границы. В 1945–1946 годах город выделил специальную помощь жертвам нацизма, но ограничил круг ее получателей только теми, кто провел какое-то время в концлагере. Лишь после неоднократного вмешательства британских оккупационных властей комитет включил в число жертв также “полуевреев” и вдов преследуемых. Для местных властей имело значение, за что именно человек оказался в лагере. Если за политические убеждения, то это их устраивало, если же он просто был цыганом, гомосексуалистом или преступником, то – нет. Характеристики, которые власти давали кандидатам и их образу жизни, часто копировали нацистский язык, в частности, цыгане назывались “асоциальными” и поэтому не заслуживающими помощи. Точно так же у алкоголиков или преступников было немного шансов, чтобы их услышали⁸.

Отделение помощи (Betreuungsstelle) во Франкфурте-на-Майне попросту отклоняло заявки, не подпадавшие под политические, социальные и гендерные характеристики “правильной” жертвы нацизма. Иоганна Гешер, работница, 1920 года рождения, в 1941 году вступила в “брак на расстоянии” (ferngetraut) с солдатом, находившимся на Восточном фронте. Вскоре после этого ее видели входящей в гостиницу с французским военнопленным. На фабрике, где они оба работали, неоднократно замечали, как она давала ему “сигареты, бутерброды и куски пирога”, а также бумажник. В 1942 году она помогала ему в побеге, который закончился неудачей; ее арестовали и отправили в тюрьму. Ее прошение о помощи было отвергнуто в январе 1948 года с формулировкой “отсутствуют политические мотивы” – то, что она страдала в нацистской тюрьме, не имело значения.

Вдову Генриха Хойссера отвергли по той же причине. Ее мужа приговорили к смертной казни в 1941 году за отказ исполнять приказы в бою. После психиатрического обследования его оправдали и поместили в клинику для душевнобольных, где 26 января 1945 года он умер. Как объясняли власти, “легочный туберкулез не редкость при подобных психических расстройствах”. Вдова Хойссера была в ярости. Если человека “морили голодом” и запирали “в вонючей палате”, что ослабило его и сделало жертвой инфекции, то это все равно было “предумышленным убийством”, жаловалась она летом 1946 года. Был ли смертный приговор достаточным подтверждением того, что ее муж не был нацистом? Для чиновников – нет.

Другие жертвы нацистов пострадали от узкого понимания того, что считать Сопротивлением. Тридцатидвухлетнюю Эльзу Ходапп арестовали в октябре 1942 года, когда она пыталась помочь еврейке перейти швейцарскую границу. Следующие шесть месяцев она провела в концлагере Равенсбрюк. В марте 1948 года она подала во франкфуртское отделение заявку на материальную помощь. Проконсультировавшись с местным судом в Лёррахе возле швейцарской границы, где ее арестовали, чиновники отклонили ее заявку, сославшись на отсутствие доказательств политического преследования. Она подала апелляцию, назвав имена троих свидетелей. Это сочли недостаточным и потребовали от нее предоставить свидетельство женщины, которую она перевела через границу. Этой женщины уже не было в живых, поэтому Ходапп снова получила отказ. Но подала новую апелляцию. В марте 1949 года старший чиновник отклонил и ее по причине того, что “не было доказательств того, что она [Эльза Ходапп] оказывала помощь преследуемому еврею, находясь в принципиальной оппозиции нацистскому режиму”. Чиновник предположил, что она сделала это за деньги или “вознаграждение в иной форме”. То, что ее отправили в лагерь, во внимание не приняли⁹.

Даже для жертв, которые могли доказать факт преследования по расовым мотивам, дорога к Wiedergutmachung была полна препятствий. Бернард Хесс был “полуевреем”. Его родителей депортировали в концлагерь, а их собственность конфисковали. Сам Хесс провел в лагере шесть недель, а затем скрывался до конца войны. Он был нищим и просил предоставить ему помощь и какую-нибудь одежду. Но получил отказ, так как его случай не соответствовал требованию по длительности лагерного срока – не менее шести месяцев¹⁰.

Политзаключенные, права которых отстаивала Ассоциация жертв нацистского режима (Vereinigung der Verfolgten des Naziregimes, VVN), были наиболее организованным лобби, но и они вскоре потеряли то небольшое влияние, которое у них было. Бывшие жертвы нацистов стали жертвами холодной войны. Захват коммунистами левого крыла политического спектра в советской зоне привел к тому, что социал-демократы западных зон стали относиться к VVN как к троянскому коню, направляемому из Москвы. В 1948 году SPD исключила из своего состава всех членов VVN. Три года спустя деятельность VVN на западе была запрещена. В то время как в Восточной Германии коммунисты, бывшие в Сопротивлении, чествовались как герои, в Западной Германии их подвергли стигматизации и криминализации¹¹. В 1953 году Федеративная Республика аннулировала все заявки коммунистов на получение компенсаций. Государство отобрало у них пенсии и паспорта и возбудило против них более 100 тысяч уголовных дел. В 1950 году Дорис Маазе, врач и коммунист, была признана на 60 % инвалидом в результате заключения в концлагере. К 1960 году пенсионные службы отказались считать ее инвалидом, хотя впоследствии согласились вновь поднять ее уровень инвалидности до 30 %. Дорис чувствовала себя “получеловеком”. Вместо того чтобы получить компенсацию за свои страдания, она должна была еще и возвратить часть пенсии, в то время как старые нацисты свои пенсии продолжали получать¹².

Тем временем в ГДР в честь двадцатой годовщины освобождения приняли пенсионный закон в пользу “старых борцов” с нацистами. Начиная с 1965 года они должны были получать 800 марок в месяц, притом что средний доход составлял только 490 марок. Но и на востоке щедрость имела свои границы. Старые коммунисты некоторое время злились, так как до 1965 года размер пенсии зависел от прежнего дохода жертвы. Говорили, что это было сделано, чтобы угодить евреям, работавшим адвокатами или другими высокооплачиваемыми специалистами, а не коммунистам – докерам или вообще безработным. В ответ на это Восточная Германия учредила эксклюзивный клуб героев-жертв. Если в Западной Германии к середине 1960-х число претендентов на Wiedergutmachung достигало нескольких миллионов человек, то Восточная Германия признала в качестве жертв нацизма только 25 тысяч человек; из них 15 тысяч были награждены медалью как “борцы с фашизмом”¹³. Для того чтобы стать членом этой элиты, нужно было пострадать от рук нацистов до 1945 года, а также доказать свою приверженность социализму после 1945-го. Борьба с фашизмом не прекращалась. Привилегированные жертвы дорого платили за свои пенсии, читая бесконечные лекции о своей антифашистской борьбе пионерам и делегатам партконференций.

Напряженность между коммунистами и социал-демократами, конечно, имела долгую предысторию, но почему социал-демократы сами не сделали больше для жертв в своих рядах? В конце концов, многие из них побывали в концлагерях, ссылке или подполье. Курт Шумахер, лидер партии, провел в нацистских лагерях десять лет. Отчасти причина была в том, что SPD, как и коммунисты, считала себя партией Сопротивления. Отсюда фокус на коллективе, а не на отдельных лицах. Объявив бойкот VVN, социал-демократы основали собственную Кампанию-группу социал-демократов, подвергшихся преследованиям (AG verfolgter Sozialdemokraten), но преимущественно для того, чтобы контролировать и сдерживать политику по отношению к жертвам. Еще одна причина состояла в том, что нацизм глубоко проник в старую рабочую среду. После войны во множестве семей из рабочего класса бывшие нацисты и социал-демократы сидели за одним обеденным столом. Wiedergutmachung было болезненной темой. Например, женщина, бывшая жертвой нацизма, умирает бездетной в 1956 году. Однако у нее был покойный брат и сейчас живы его дети, которые вступили в нацистскую партию после 1933 года. Должны ли они унаследовать ее требование компенсации?¹⁴ Наконец, для публики лагеря прочно ассоциировались с преступностью, что крайне затрудняло политзаключенным разговор об их опыте.

В битве за голоса избирателей обращение к жертвам нацизма было обязательным. Смертоносная эффективность нацистов была такова, что лишь малая часть их жертв оставалась в живых, и из них многие либо эмигрировали, либо планировали это сделать. В общей сложности в западных зонах оставалось около 300 тысяч немецких жертв – очень мало по сравнению с миллионами немцев, которые так или иначе несли на себе шрамы войны и считали себя первостепенными пострадавшими от нее. Другими словами, для рядовых членов SPD и их избирателей немногочисленные пострадавшие социал-демократы терялись на фоне лишившихся крова, семей военнопленных, инвалидов, солдатских вдов и беженцев. SPD пыталась переизобрести себя в качестве народной партии. В 1952–1953 годах, находясь в оппозиции, она обеспечила решающую поддержку Аденауэру в его соглашении с Израилем и Конференцией по материальным претензиям евреев. В то же время лидеры SPD знали, что среди ее членов идея репараций особой поддержкой не пользуется. Исследование 1952 года показало, что только 13 % членов SPD полностью одобряли Люксембургское соглашение между Германией и Израилем. Около 30 % поддерживали его, но считали суммы выплат слишком крупными. А примерно половина вообще не видела необходимости в Wiedergutmachung¹⁵.

Смену ролей, произошедшую в эти годы в политике отношения к жертвам, лучше всего иллюстрирует тема реституций. В 1933 году полмиллиона немецких евреев владели 16 миллиардами рейхсмарок (примерно 65 миллиардов евро сейчас). Вывезти за границу им удалось не более четверти этих активов. Остальное было либо “ариизировано”, либо конфисковано. Дома, картины, драгоценности, столовое серебро и мебель попали в руки немцев нееврейского происхождения, и в большинстве случаев – по ценам, намного ниже рыночных. В ноябре 1946 года государственный комиссар Баварии призвал всех, кто приобрел еврейскую собственность лично или через посредников, возвратить имущество жертвам. Многие призыву последовали или же договорились с владельцами полюбовно¹⁶. Но одно дело – призывать к подобным вещам, когда немцы подавлены и рядом с ними военная полиция оккупационной армии. И совсем другое – повторять то же самое после 1949 года, когда Западная Германия частично восстановила суверенитет и немецкие партии борются за голоса избирателей. За то, что в американской зоне около 60 % дел о реституции было завершено к 1951 году, нужно благодарить прежде всего американцев, заседавших вместе с немцами в высших апелляционных судах. В целом западные немцы за сорок послевоенных лет возвратили законным еврейским владельцам только 7 миллиардов немецких марок (около 3,5 миллиарда евро)¹⁷.

Реституция была политически взрывоопасна потому, что еврейская собственность прошла через руки такого количества немцев, что к этому отвратительному бизнесу оказались причастны миллионы. Во время оккупации немцам приходилось сдерживать гнев и во всем винить союзников. Однако после 1949 года этот гнев все сильнее обращался против немецких партий. Конечно, были случаи, когда партнеры по бизнесу или соседи платили своим друзьям-евреям приличную цену, чтобы те могли уехать и спасти часть своего имущества. Но намного больше было тех, кто воспользовался ситуацией и получил выгоду непосредственно или опосредованно, приобретя впоследствии такую “ариизированную” собственность по искусственно заниженным ценам. Именно эта группа “третьих лиц” оказалась особенно скандальной. Они жаловались, что к ним относятся как к ворам, хотя они вступили в коммерческую сделку с продавцом с намерениями, казавшимися им честными. Политики проводили различие между “лояльными” и “злонамеренными” покупателями. Консервативный Христианско-социальный союз Баварии (CSU), “сестринская” партия CDU Аденауэра, и либеральная Свободная демократическая партия (FDP) предупреждали, что реституция угрожает восстановлению экономики и самому принципу частной собственности. Мало кто признавал изначальное нарушение частной собственности, к которому были причастны представители всех слоев немецкого общества. Ассоциация лояльной реституции (Vereinigung für loyale Restitution) забрасывала письмами членов парламента. В январе 1951 года она доказывала, что на карту поставлена сама “судьба немецкого народа”. Если реституции не будут сокращены, Западной Германии грозит банкротство. Ассоциация прибегла к антисемитским образам, доказывая, что даже “благородно мыслящих евреев” “ужаснуло пятно «Wiedergutmachung»”, в то время как закон позволял другим “наживаться самым несправедливым и бесстыдным образом” и класть в карман “миллиарды, отнятые у обнищавшего немецкого Volk”¹⁸. Сотрудники налоговой службы постоянно получали письма о том, что евреи “по природе своей мошенники”¹⁹.

На самом деле пережившие нацизм евреи сталкивались с такой враждебностью и недоверием, что в 1947 году в Нюрнберге они отказались от предложенного американцами дополнительного мясного пайка, чтобы не спровоцировать антисемитскую реакцию²⁰. В такой атмосфере еврейские группы начали возражать против предложений заставить нацистов платить своим жертвам непосредственно. Драматическое падение Филиппа Ауэрбаха, выступавшего за такую схему в Баварии, показало, насколько уменьшилось пространство для Wiedergutmachung подобного рода. В 1951 году он стал жертвой коррупционного скандала, а когда оказался в тюрьме, от него отступились и еврейские организации, и немецкие чиновники. Он признавался, что чувствует себя немецким Дрейфусом, и покончил с собой; в 1956 его посмертно реабилитировали²¹.

Реституция показала, как много немцев размышляли о добре и зле через пять лет после конца режима Гитлера. Отрицание преследований было укоренено глубоко, как и вера в то, что кто-то действовал достойно, совершая сделку. Одни утверждали, что евреям пришлось распродавать вещи, так как они оказались плохими коммерсантами, другие – что они выиграли от эмиграции, иначе они лишились бы жилья при бомбежках. Когда признавались нацистские преследования, зачастую это делалось для того, чтобы преуменьшить роль обычных немцев. Как писал некий комментатор, если бы они отказались покупать еврейское имущество, то “единственной дорогой для эмигрантов стала бы дорога в Аушвиц”²². Ирма Б. из Верхней Франконии в ноябре 1949 года написала письмо президенту Баварского парламента. Она только что получила предписание суда союзников вернуть принадлежащую ей ферму или заплатить за нее наличными. Она объясняла, что в 1938 году купила ее у владельца-еврея исключительно для того, чтобы помочь ему эмигрировать. Затем, в 1945 году, ферму конфисковали и передали в руки доверительному собственнику из Польши. “Сперва выгоняют наших беженцев [из восточных провинций], – писала она, – а теперь у нас отбирают дом и ферму в нашей стране. Не превосходит ли это методы Третьего рейха?” Как могут “нормальные люди” принимать такие законы и называть их “демократией”? Она и ее муж “помогли евреям и в некоторой степени спасли их жизнь, а теперь должны за это расплачиваться тем, что у них отбирают ферму”. Муж приложил к этому список, в котором скрупулезно перечислил повреждения, нанесенные ферме доверительным собственником, включая износ электрического насоса из-за повышенного потребления воды. Затем он добавил к этому убытки, понесенные им как членом нацистской партии от денацификации. В его моральном гроссбухе денацификация и Wiedergutmachung были равнозначны, и он не собирался дважды отдавать один и тот же долг²³.

Те, кто пытался вернуть свою собственность, вступали в неравную битву, как показывает борьба семьи Розенталь за возвращение контроля над своей знаменитой фирмой по производству фарфора, находящейся в Верхней Франконии²⁴. В 1933 году, предчувствуя насильственное слияние двух своих компаний, Филипп Розенталь передал 60 % акций своему зятю-“арийцу”. Год спустя Филиппа исключили из совета директоров. В 1937 году он умер. После войны его сын начал судебный процесс с целью вернуть собственность семьи. В течение двух лет совет директоров оспаривал заявку на реституцию. Он утверждал, что передача акций и другие операции были исключительно коммерческими действиями, ничего общего не имевшими с преследованием еврейских собственников нацистами. Не умер ли Филипп в своей постели и не пережила ли его жена Мария, католичка и “арийка”, правление нацистов без вреда для себя? У совета директоров были адвокаты, деньги и, главное, время. У него также были политические союзники, включая Людвига Эрхарда, будущего канцлера, поддержавшего их и лоббировавшего их интересы перед американской администрацией. В 1950 году, после двухлетней битвы в суде, Филипп Розенталь-младший согласился на компенсацию в миллион немецких марок для семьи, что составляло едва ли пятую часть от первоначальной суммы иска, плюс место в совете директоров для себя. У сына были энергия и ресурсы, чтобы сражаться. У большинства же эмигрантов и выживших не было ни того, ни другого.

В Австрии ситуация была еще печальнее, но хуже всего дела обстояли в Восточной Германии. Австрия играла роль жертвы и чувствовала, что ни реституция, ни репарации ее не касаются – разве союзники не объявили на Московской конференции в ноябре 1943 года Австрию первой свободной страной, павшей жертвой нацистской агрессии?

В советской зоне преследование евреев поначалу привлекало внимание. Группы жертв публиковали отчеты о том, что произошло в Варшавском гетто, и местные власти кое-где возвращали собственность жертвам нацистов. Но единственным регионом будущей ГДР, принявшим закон о Wiedergutmachung, была Тюрингия, первоначально занятая американцами. Когда ее передали Советам в июле 1945 года, подготовка закона шла полным ходом, и его приняли уже через два месяца. Некоторые сотрудники администрации Тюрингии считали своим “моральным долгом” не только возвратить похищенное имущество, но и компенсировать еврейским жертвам “потерю свободы и разрушение их материального существования”²⁵. Советские власти не видели в реституции особого смысла. Однако его видел официальный уполномоченный – им был Георг Хаим, еврей, выживший в Бухенвальде. В 1933 году в Тюрингии жило примерно 3 тысячи евреев. К 1949 году было принято более 1 тысячи заявлений на реституцию. Из дел, достигших регионального суда, около двух третей было успешными, и несколько сотен объектов недвижимости возвратились к своим законным владельцам, преимущественно эмигрантам.

Впрочем, Тюрингия была исключением, и ее щедрость была недолгой. В 1948 году Пауль Меркер, член политбюро SED, и высокопоставленный чиновник Лео Цукерман даже набросали национальный билль по Wiedergutmachung. Внутреннее постановление ЦК партии воспроизвело множество доводов против компенсации: “еврейские эмигранты не принадлежат к рабочему классу”; “у эмигрантов не осталось никаких претензий – почему же мы должны выбрасывать на них деньги?”; “изгнанники тоже ничего не получают, почему евреи должны что-то получить?”. Рассуждать о претензиях еврейского государства было равнозначно признанию “претензий монополистов и владельцев трестов”. Меркера исключили из состава политбюро в 1950-м и двумя годами позже арестовали как заговорщика; реабилитировали его спустя еще шесть лет. Цукермана, одного из авторов конституции ГДР, допрашивали как “агента сионистов”; ему удалось перебраться в Западный Берлин. В 1951 году реституция в Тюрингии была остановлена.

Чистки в Восточном Берлине были частью антисемитских постановочных процессов в Восточном блоке, начатых кампанией Сталина против “безродных” космополитов-евреев в 1948 году. Каждого, кто поддерживал Wiedergutmachung, теперь клеймили как предателя, желающего отдать народное имущество классовому врагу. В 1952 году Аденауэр говорил Нахуму Гольдману, главе Конференции по материальным претензиям евреев, что Западная Германия примет на себя две трети из того, что требовали евреи, а оставшуюся треть выплатит Восточная Германия. Этого не произошло. Отто Гротеволь, тогда официальный глава ГДР, был настроен очень проарабски и осудил западногерманские репарации как финансирование сионистского империализма. Линия партии сводилась к тому, что Восточная Германия, выплатив репарации Советскому Союзу, и так отдала больше, чем была по справедливости должна. Честно говоря, в пересчете на человека Восточная Германия заплатила репараций в пятнадцать раз больше, чем Западная. Советы вывезли из Восточной Германии активы, эквивалентные 15 миллиардам долларов – железнодорожные рельсы, технику и промышленные товары; пятая часть всей продукции отправлялась в Москву. Однако выжившим евреям это не слишком помогало. После восстания 17 июня 1953 года, едва не свалившего режим в ГДР, Советский Союз формально отказался от репараций и добился того, чтобы Польша отозвала свои требования. Его приоритетом теперь была стабилизация восточноберлинского союзника, а не отягощение его хрупкой экономики новыми претензиями.

ГДР даже оборачивала реституции вспять и повторно конфисковывала собственность евреев. Новый “прогрессивный” строй ГДР не предполагал места ни для них, ни для их частного бизнеса. Как разъяснял юридический отдел ЦК партии, возвращение национализированных фирм их прежним хозяевам-евреям “означало бы, что социализация пасует перед еврейским капиталом и что еврейским капиталистам даются особые права по сравнению со всеми остальными капиталистами”²⁶. Он добавлял, что, если бы Гитлер уже не конфисковал еврейскую собственность, это пришлось бы сделать властям ГДР. Все, что евреи получили взамен утраты прав на свое имущество, сводилось к соцобеспечению, положенному всем жертвам фашизма. Теперь ГДР “управляла” еврейской собственностью ради лучшего социалистического будущего. В отличие от Западной Германии, там даже не преследовали так называемых “Ariseure”, спекулянтов, извлекавших выгоду из тяжелого положения евреев при нацистах. Только после падения Берлинской стены в 1989 году жертвы наконец смогли начать процесс возвращения тех 10 тысяч фирм и 45 тысяч домов, которые были отобраны у них к востоку от Эльбы²⁷.

Политика жертв

Как мы могли убедиться, после войны Германия оставалась домом для убийц, однако в то же время немцы считали себя нацией жертв, и отношения между жертвами не были гармоничными. Не так давно философы обратили внимание на уязвимость человека как на опыт, объединяющий всех нас. С этой точки зрения апелляции к Просвещению и всеобщему разуму погибли во время холокоста. Вместо этого к нашей уязвимости теперь обращается новая биополитика. В конце концов, все люди испытывают боль и умирают. По словам Джудит Батлер, главной поборницы этой идеи, наши тела – это “не самозамкнутые сущности”, они “всегда в каком-то смысле вне себя” и “теряются в другом”: мы все переживаем “обездоленность”. И эта общая уязвимость может напомнить нам о нашей взаимозависимости и помочь нам “преодолеть шаткость во имя живых жизней”²⁸. Другими словами, наша нравственность рождена нашей смертностью.

В пользу этого подхода к уязвимости можно многое сказать, но главное – он открывает привлекательный путь к преодолению несправедливостей. К несчастью, реальность послевоенной Германии была бесконечно далека от этого идеала. Вместо этого она породила конкурентную политику жалобы и борьбу за признание. Солдатские вдовы, инвалиды войны, беженцы и лишившиеся крова – все хотели быть услышанными и поэтому, говоря о своих несчастьях, стали перекрикивать друг друга. Уязвимость должна быть универсальной, но ресурсы, которое сообщество может выделить, чтобы уменьшить страдания, всегда ограничены, и особенно ограниченными они были на руинах послевоенной Германии. Власти должны были предоставить пенсии по инвалидности солдатам, льготы вдовам, новое жилье беженцам и компенсации жертвам нацистов. Не все получали то, что им причиталось. Начиная с середины 1950-х экономическое чудо вдруг расширило границы возможного, но в конце 1940-х и политики, и жертвы знали, что фонды ограничены и что победа одного – это поражение другого. Вместо того чтобы внушать людям сочувствие и солидарность, уверенность в том, что страдают почти все, порождала соперничество.

Это не значит, что немцы оставались глухи к нуждам евреев. В августе 1949 года на вопрос “Считаете ли вы, что у Германии есть обязательства по Wiedergutmachung в отношении оставшихся в живых немецких евреев?” – 54 % опрошенных ответили “да”, 31 % – “нет”, и 15 % не имели определенного мнения. Но более показательно для состояния общественного мнения, когда специфическое обязательство рассматривается по отношению к обязательствам других групп. Союзники, проводя опрос в декабре 1946 года, спрашивали немцев, кого они считают заслуживающим материальной помощи в первую очередь. 63 % назвали инвалидов войны, 57 % – лишившихся крова под бомбежками, 48 % – солдатских вдов. Только 25 % вспомнили в первую очередь о политических жертвах нацистов, и лишь 18 % – о евреях²⁹. Через пять лет немцы казались более щедрыми: помощь евреям поддерживали уже 68 %. Но и тогда уровень их поддержки был куда ниже, чем поддержка вдов и беженцев; даже уцелевшие члены семей участников неудачного покушения 20 июля 1944 года, которые для многих все еще оставались предателями, получили больше поддержки (73 %)³⁰. В общем, существовала иерархия сочувствия, и евреи все еще оказывались в самом низу – хотя стоит сказать, что другие группы, исключенные нацистами из Volksgemeinschaft, такие как цыгане и гомосексуалисты, даже не упоминались в опросниках, а евреи из Польши и Украины и вовсе не входили в сферу достойных сопереживания.

На ресурсы государства претендовали различные лобби жертв войны, конкурировавшие прежде всего друг с другом, а не с жертвами нацистов. Например, лишившиеся крова эвакуанты считали, что беженцы с востока получают слишком много денег и внимания. Беженцы, в свою очередь, боролись за те же немногочисленные квартиры, рабочие места и льготы, что и возвратившиеся на родину военнопленные. Крошки со стола, которые доставались немногим выжившим евреям, были чем-то второстепенным. Только в 1952 году, с подписанием соглашения между Германией, Израилем и Конференцией по материальным претензиям евреев, компенсации еврейским жертвам стали важным делом. В Западной Германии было более 4 миллионов признанных “жертв войны”, которым полагались особые льготы и пенсии. В их число входили 1,5 миллиона инвалидов войны и 2,5 миллиона вдов, вдовцов и сирот³¹. Помимо этого, было еще 12 миллионов беженцев и более 20 миллионов лишившихся крова при бомбежках. Основная драма на тему того, кто что получит, разворачивалась между этими большими группами. С самого начала немцев не слишком волновали жертвы нацизма, но в процессе эти малые группы подвергались еще большей маргинализации.

Через немецкое общество прошли две большие трещины. Одна разделяла тех, кто лишился крова, и тех, кто его не лишился. Другая – тех, кто потерял здоровье или любимых, и тех, кто их не потерял.

12 миллионов человек было изгнано из бывших немецких провинций, таких как Восточная и Западная Пруссия, с территорий, аннексированных нацистами, таких как Судетская область, и из других регионов Центральной и Восточной Европы, где немцы жили столетиями; это был беспрецедентный гуманитарный вызов, который мы рассмотрим позднее. Затем были многие миллионы лишившихся крова при бомбежках. Между этими группами существовала напряженность из-за права доступа к квартирам в еще уцелевших домах. Но они были едины в требовании справедливого отношения со стороны других членов немецкого общества – считалось, что те счастливчики, у которых сохранились дома, должны помочь тем, кто их не по своей вине лишился. Этот моральный императив, основанный на нацистской концепции Volksgemeinschaft, преследовал общество послевоенной Германии.

В 1948 году были введены пакеты экстренной помощи, которые первоначально финансировались из двухпроцентного налога на богатство, позднее повышенного до трех процентов. Но вопрос был должным образом разрешен только в 1952 году с принятием соглашения по “уравниванию бремени” (Lastenausgleich). Остроты добавляло то, что у людей были диаметрально противоположные взгляды на то, что такое справедливое уравнивание. Те, кто пытался лоббировать компенсацию своих потерь в истинном размере, не могли заставить платить тех, кто причинил ущерб (будь то нацисты или союзники), так что деньги должны были предоставить те из немцев, у кого еще оставались какие-то активы. Так, Главное объединение жертв авиационных бомбардировок (Zentralverband der Fliegergeschädigten) предлагало обложить налогом всех тех, чье материальное положение улучшилось после 1935 года. Как они объясняли свою позицию в 1948 году: “Войну проиграл весь немецкий народ. Соответственно, бремя тоже должны нести все граждане, сообразно их достатку”. Они больше не позволят относиться к себе как к “гражданам второго сорта”. Бездействие, предупреждали они, станет “часом гибели для частной собственности в Германии”, потому что отчаявшиеся жертвы возьмут дело в свои руки. Если у демократии есть шанс, ее нужно строить на “справедливом” основании³².

Но и беженцы точно так же устали ждать. Во главе полуторамиллионного Главного объединения немецких беженцев (Zentralverband der Vertriebenen Deutschen) стоял христианский демократ и член парламента Линус Катер, отвергавший предложения о долгосрочном налоге на богатство, который растянул бы компенсацию на длительный период. Большинству переселенцев, говорил он в 1950 году, нужно немедленное перераспределение богатства, им “не помогают меры, которые достигнут их через десять лет и позже”. Он хотел, чтобы все немцы, имевшие доход более 30 тысяч марок, пожертвовали свои вторые дома, филиалы своих фирм, акции и части своих земель. Половину их богатства нужно передать в другие руки, полагал он³³. Годом позже, выступая в Мюнхене перед 10 тысячами беженцев, Катер говорил, что беженцы примут ступенчатую систему квот, по которой малоимущие получат полную компенсацию, а люди со значительным состоянием – только часть утраченного. Но сами беженцы отвергли роль попрошаек. Все, о чем они просили, – признание того, что им законным образом принадлежало и было у них отнято. В самом деле, тем “имуществом, с которым они расстались”, изгнанники “заплатили репарации за весь народ”³⁴.

В ходе войны было утрачено столько домов, ферм и фирм, что полная компенсация была чистой фантазией. По оценкам того времени, потери от бомбардировок составляли 27 миллиардов рейхсмарок и еще 120 миллиардов достигали потери, связанные с изгнанием³⁵. Это втрое превосходило ВВП Германии в 1937 году. Компенсация обрушила бы экономику и вместе с ней надежды на восстановление в недалеком будущем, что было бы несправедливо по отношению к будущим поколениям. Неразумно рубить голову корове, которую хочешь подоить, – так комментировала ситуацию сельская пословица того времени. Как бы то ни было, скромные баварские фермеры не собирались делиться землей и немногочисленными коровами с бывшими богатыми землевладельцами откуда-нибудь из Восточной Пруссии. Владельцы же семейных предприятий называли проекты распределения бремени дорогой к социализму³⁶.

Некоторые политики предлагали восстановить довоенное распределение собственности; это привело в ярость социал-демократов и прогрессивных христианских демократов. Те же, кто был на левом фланге, напротив, предпочитали коллективистский подход, когда собранные налоги инвестируются в жилищное строительство и фирмы, чтобы помочь людям снова встать на ноги. С экономической точки зрения это имело смысл, но с политической было тупиком, потому что изгнанники хотели не просто начать жизнь заново, но желали, чтобы их потери были признаны. Кроме того, были еще и поклонники социальной справедливости. Решающим фактором в этом моральном уравнении оказывалось не то, сколько человек потерял, а то, насколько он был уязвим³⁷. Нужда козыряла потерями. Было бы несправедливо компенсировать восточнопрусскому графу все его поместье и при этом давать копейки его бедным слугам за те скудные пожитки, которые они утратили. Но перераспределение собственности должно было выглядеть справедливым в глазах тех “счастливчиков”, которых просили уступить другим часть своего богатства. Тем не менее в этой “социальной” схеме жертв тоже просили принять на себя часть бремени. Справедливость здесь подразумевала не восполнение прошлых потерь, но возможность будущей интеграции через стимулирование накопления капитала и возрождение экономики, чтобы помочь жертвам построить свою жизнь заново.

Та политика, которая в итоге была принята в 1952 году, стала компромиссом между индивидуальным и социальным критериями справедливости. Компенсации были ранжированы. Крупные собственники получали больше, чем мелкие, в абсолютном выражении, но меньше в относительном. Например, тот, кто при бомбежке потерял имущество на сумму в 10 тысяч марок, получал 4 тысячи (40 %), но тому, у кого конфисковали замок стоимостью в миллион, полагалось 54 тысячи (5,4 %). Суммы выплачивались маленькими порциями в течение более чем тридцати лет. Всего было подано около 57 миллионов заявок. Линус Катер угрожал, что покинет CDU и вместе с другими бывшими беженцами в парламенте перейдет в конкурирующую организацию по делам изгнанников – Союз изгнанных и лишенных прав (Bund der Heimatvertriebenen und Entrechteten), пока Аденауэр не пообещал выделить дополнительно 850 миллионов марок для немедленной интеграции.

Но несмотря на то, что Lastenausgleich обернулся беспрецедентным перераспределением богатства, он даже не приблизился по размаху к радикальным проектам полномасштабной компенсации и перераспределения, не говоря уже о конфискации. Фонды были сформированы через налоги на возвращенный капитал, а не на акционерный капитал и активы как таковые, поэтому они не повредили накоплению капитала³⁸. Аденауэру удалось сдержать гнев беженцев и жертв бомбежек, избежать гражданской войны между имущими и неимущими и найти способ дать людям какую-то компенсацию за потери времен войны, не принося в жертву свою главную цель – восстановление.

Другой вопрос, разделявший немцев, касался пенсий для жертв войны. Здесь тоже после 1945 года накопилось очень много боли и гнева: грандиозное поражение, личные страдания, уязвленная гордость и сознание права образовали взрывчатую смесь. В ноябре 1947 года ветеран, потерявший на фронте ногу, прислал в журнал Der Spiegel яростное письмо. До него дошли слухи, что какая-то женщина отказалась уступить солдату место в трамвае, обозвав его “военным преступником”. Он настаивал, что возвратившиеся с фронта солдаты заслуживают большего уважения и, по крайней мере, таких же “справедливых” льгот, как и те, кто вернулся из лагеря, многие из которых, добавил он, преступники³⁹. Ассоциация инвалидов войны (Verein der Kriegsbeschädigten, VdK), насчитывавшая в 1951 году 1,3 миллиона членов, обращала свои нападки прежде всего на привилегированных пенсионеров Германии. Ее требования простирались от назначения солдатам с травмами мозга тех же пенсий, что и слепым, до повышения пенсий вдовам и сиротам из рабочего класса. Чувство причиненной несправедливости привело к взрыву эмоций на съезде ассоциации в 1949 году. Делегаты жаловались, что в газетах постоянно пишут о том, как много инвалидов подают заявления на какие-то льготы, но что насчет “полицейского генерала нацистских времен, которому земля Гессен платит пенсию в 1100 марок в месяц, или бездетной вдовы высокопоставленного госслужащего, получающей 4800 марок в год?” Похоже, что люди забыли об “этических и моральных правах жертв войны”, говорили они. “Инвалиды пожертвовали своим здоровьем, а их семьи – своими кормильцами… ради того, чтобы другие, остававшиеся дома, могли получать повышенные пенсии. Как смеет кто-либо отказывать жертвам в их праве на пенсию?”⁴⁰ Инвалиды и их страдающие семьи были не только жертвами войны – они были еще и жертвами привилегированных немцев.

Инвалиды войны, бывшие военнопленные, а также кадровые военные и чиновники, лишившиеся должностей и пенсий благодаря союзникам, использовали один очень простой довод: они служили государству и исполнили свой долг, теперь настала пора государству исполнять свой. Вина и ответственность по отношению к жертвам нацистов была второстепенным сюжетом в этой большой политической истории об ответственности государства перед немцами, которые поддерживали войну и лишились работы во время денацификации.

В июне 1950 года возвращающиеся домой военнопленные получили льготы, а родственники оставшихся в плену – материальную помощь (Unterhaltsbeihilfe). Знаменательным образом закон, предоставлявший окончательную компенсацию жертвам нацистов, изгнанным с госслужбы, был принят год спустя в тот же день – 11 мая 1951 года, – что и знаменитый параграф 131, позволивший бывшим нацистам вернуться на госслужбу⁴¹. Официальное признание жертв нацизма было политическим жестом; просто отмахнуться от них было бы неловко. Но основной целью правительства была реинтеграция тех, кто был замешан в их преследовании. Компенсации жертвам нацистов сопровождались компенсациями немецким жертвам войны. Так, например, в 1954 году вышел закон, определяющий условия выплат для немецких военнопленных. Каждому причиталось по одной марке за день работы в советском лагере для военнопленных. Германское государство воспринимало это как “свою ответственность” (eigene Schuld). Как сказала в парламенте либеральный депутат Маргарете Хюттер: “мы все в долгу перед немецкими военнопленными”, и поэтому “мы должны выплатить свою часть долга этим людям”⁴². Это тоже было Wiedergutmachung. Выжившим в нацистских лагерях платили столько же.

Переопределение памяти

Мемориализация шла в том же направлении: немецких солдат и гражданских вспоминали вместе с жертвами нацизма. 4 ноября 1945 года в девять часов утра Гарри Гольдштейн, один из немногих евреев, выживших в Гамбурге, произнес речь на церемонии, посвященной жертвам нацизма, в городском крематории в Ольсдорфе. Еврейское сообщество, начал он, сократилось настолько, что в нем даже нет раввина. Погибли также миллионы немцев, но, как отметил он, “семьи павших солдат могут по крайней мере утешаться тем, что их любимые погибли, исполняя свой долг по защите родины”. Многим немцам было известно, что немецкие солдаты участвовали в зверствах, и Гольдштейн наверняка знал об этом тоже. Тем не менее он придерживался широкого определения жертв войны, принятого Комитетом бывших политических заключенных. У евреев, продолжал он, нет даже этого утешения. Они были “немыми героями”, которых отправили на смерть безжалостные мучители. Откуда же, спрашивал Гольдштейн, взялась их ненависть? Они были виновны, потому что отвернулись от Бога, и Бог отвернулся от них. Он призвал всех отцов и матерей не допустить, чтобы в следующем поколении могла распространиться подобная ненависть. В заключение он сказал, что склоняется “в глубочайшем уважении перед всеми жертвами национал-социализма”. Он надеется, что их страдания и смерть были не напрасны, но обернутся благословением для “нашей любимой Heimat” и для “всего человечества”. Гольдштейн объединил мертвых в надежде на общее будущее для живых⁴³.

Памятники рождают общность живых и мертвых. Но не менее важно и то, что они могут создать общность выживших. Мемориальная политика Западной и Восточной Германии в обоих этих аспектах радикально различалась. В ГДР помнили не отдельных жертв, а коммунистическое Сопротивление как коллектив. Мемориал 1958 года в Бухенвальде был усыпальницей восемнадцати наций, из которых происходили узники, коммунистического интернационала смерти. Напротив, Западная Германия расширила понятие жертвы до того, чтобы включить в него практически всех немцев, погибших или пострадавших во время войны, за исключением нацистских лидеров. В 1948 году кассельское отделение SPD предложило создать мемориал местным жертвам фашизма, в том числе жертвам бомбардировок, погибшим солдатам и беженцам, равно как и заключенным концлагерей⁴⁴. Внимание SPD к мертвым солдатам было неудивительно. Среди ее избирателей было множество ветеранов и членов их семей. К тому же половина представителей партии в бундестаге сама побывала на фронте.

Но, поскольку коммеморация включала в себя немецких солдат и гражданских лиц, жертв нацизма все сильнее оттесняли в сторону. В некоторых городах новоиспеченные мэры представляли политзаключенных истинными героями войны, что вызывало гнев местных жителей, подобных отцу нашего пропавшего пилота, в глазах которых именно их сыновья-солдаты нуждались в признании⁴⁵. Когда Вихерт открывал памятную церемонию в концлагере Дахау в мае 1947 года, перед ним были полторы тысячи бывших узников. Других немцев там не было. В том году провинциальные правительства выделили “жертвам фашизма” (Opfer des Faschismus) собственный день памяти – 14 сентября. Если некоторые немцы и устанавливали мемориальные доски в память о своих соседях-евреях, то прочие многозначительно отсутствовали на памятных мероприятиях, таких как “Totenrede” (надгробная речь) в мюнхенском Театре принца-регента⁴⁶.

Организации политических жертв также устремлялись в разных направлениях. В 1945 году коммунисты и социал-демократы еще уважительно называли друг друга “товарищами”. Антифашистский VVN устраивал мемориалы в гамбургских доках, мюзик-холлах и спортивных клубах. К 1947 году социал-демократы перестали посещать подобные мероприятия VVN; так же поступили и власти. Когда VVN в 1946–1947 годах открыло выставку “Борьба и жертва”, где демонстрировались орудия пытки из близлежащего концлагеря Нойенгамме, на нее пришли по большей части сами бывшие заключенные-коммунисты. В 1949 году в Гамбурге отмечали День освобождения. Коммунисты требовали по урне для каждой страны, из которой происходили жертвы. Мэр Макс Брауэр, социал-демократ, отказал им и предпочел прах узника Нойенгамме. Память о мертвых почтили на двух альтернативных церемониях: одной, посвященной жертвам из числа местных жителей, руководил Гамбургский сенат; другой, посвященной коммунистам разных стран, – VVN⁴⁷.

В апреле 1951 года в Баварии провели ежегодный час поминовения жертв нацизма. После постановки “Фиделио” Бетховена в Мюнхенском оперном театре президент Баварского парламента Георг Штанг выступил с речью в традиционном духе и почтил память расовых, религиозных и политических жертв нацистов, но затем перешел к павшим солдатам, жертвам бомбежек и беженцам, которые, как он сказал, заслуживают “столь же высокой степени заботы”⁴⁸.

Годом раньше Густав Альхорн, почетный президент Германской комиссии по воинским захоронениям, говорил в западногерманском парламенте, что пришла пора восстановить Volkstrauertag, национальный день траура, введенный после Первой мировой войны. Нужно было “побороть стеснительность при мысли о миллионах жертв нашего народа”. Во Вторую мировую войну, как и в Первую, немецкие солдаты следовали зову долга, порожденного верой в то, что “нужно защитить нашу любимую родину”. Они пали “самой благородной смертью”, как и павшие других стран. Затем он напомнил слушателям о миллионах немецких беженцев, военнопленных и инвалидов. “Ни одна нация не принесла за время войны таких тяжких жертв, как немецкий народ!”⁴⁹

Включение немецких солдат в число жертв наряду с немногими офицерами, участвовавшими в Сопротивлении, стало теперь официальным. Одно из немногочисленных критических замечаний, пусть и задним числом, через два года, на восстановленном Дне народного траура, высказал президент Хойс. Да, заметил он, большая часть солдат считала, что защищает Heimat, но что это был за Heimat, не был ли он полон “цинизма и открытой жестокости, заместивших честность и законность и выхолостивших смысл «справедливой войны»”?⁵⁰

Бремя войны распределили между немцами поровну, так же поступили и со статусом жертвы. Чуть больше чем через пять лет нацистское Volksgemeinschaft было преобразовано в западногерманское Schicksalsgemeinschaft, сообщество общей судьбы и страдания. Перемена была вызвана желанием интеграции и страхом возвращения социального антагонизма и гражданской войны, дестабилизировавшей страну после Первой мировой войны. Евреев и других жертв нацистов оттеснили на обочину процесса. Даже с точки зрения такого понимающего политика, как либерал и министр юстиции Томас Делер, жена которого была еврейкой, Wiedergutmachung было адресовано немцам в той же степени, что и евреям. “Все, что немецкий Volk причинил евреям”, говорил он в 1951 году на конференции еврейских юристов, впоследствии “случилось с ним самим”. Евреи лишились свободы – немцы лишились свободы; немцы отобрали собственность у евреев, а потом сами потеряли ее в войну. “То, что в Германии исправит [wiedergutgemacht] судьба, она сама сделает, чтобы возместить ущерб евреям”⁵¹.

Антикоммунизм изменил положение жертв, распахнув дверь перед солдатами, “защищавшими” Heimat от большевистского врага. В 1952 году в Гамбурге открыли мемориал мирным жителям, погибшим во время бомбардировок. По словам выступавших, трагедия была напоминанием о необходимости солидарности как для местного сообщества, так и для запада в целом. Мемориал показывает, говорил мэр Брауэр, что в тяжелые времена жители Гамбурга сплотились. Бомбардировка была не только историческим напоминанием о годах нацизма, но и общим предупреждением об опасности, которую несут современные диктаторы, добавил он с намеком на социалистический восток. Герман Элерс, председатель бундестага, говорил исходя из опыта человека, пережившего операцию “Гоморра”, – он сам в то время командовал зенитным батальоном противовоздушной обороны. Они готовы, заверил он, защищать свою свободу от любой угрозы с востока⁴⁷⁶.

Преследование нацистами евреев все еще помнили, но забывали о том, что еврейские соседи немцев также страдали от бомбежек, а бомбоубежища для них были закрыты. В 1957 году свой памятник жертвам бомбежек открыли в Нюрнберге. Часть камней для него после некоторых споров о том, не будет ли это безвкусно, взяли из руин синагоги на площади Ганса Сакса, разрушенной в 1938 году во время Kristallnacht. Вместо того чтобы поместить мемориальную табличку на самом памятнике, информацию поместили внутрь закладного камня. Судьба евреев оказалась в буквальном смысле похоронена в памятнике немецким жертвам⁵³.

Пределы репараций

6 декабря 1951 года канцлер Конрад Аденауэр и Нахум Гольдман, президент Всемирного еврейского конгресса и глава Конференции по материальным претензиям евреев, встретились в Лондоне, в отеле Claridge’s. Аденауэра привело в Лондон обсуждение с союзниками урегулирования внешних долгов Германии, Гольдмана – надежда получить какие-нибудь репарации для молодого Государства Израиль до того, как многочисленные довоенные кредиторы Германии опустошат ее сундуки. Они говорили по-немецки. Оба они были воспитаны в традиции Kultur и патриотизма образованной буржуазии времен Германской империи. Гольдман учился в Гейдельберге и служил в министерстве иностранных дел в годы Первой мировой войны. Теперь, после Второй мировой, между ним и Аденауэром стояло массовое убийство евреев, но оба лидера все равно нашли время поговорить о Бахе и Гёте⁵⁴. В своих мемуарах Гольдман вспоминал, как Аденауэр сообщал, что чувствует в комнате “биение крыл истории”⁵⁵. Гольдман решил проверить, действительно ли Аденауэр хочет пойти на примирение. К его удивлению, Аденауэр согласился продиктовать письмо, в котором признавал “моральные обязательства” Германии по Wiedergutmachung не только в принципе, но и в виде 1 миллиарда долларов – суммы, которую еврейские организации ранее называли союзникам и получили отказ. Это действительно было серьезное обязательство, составлявшее примерно пятую часть федерального бюджета⁵⁶. Этот день в отеле Claridge’s заложил основания Люксембургского соглашения между Западной Германией и Израилем, которое будет подписано через десять месяцев и в котором Западная Германия пообещает выплатить 3 миллиарда марок Израилю и еще 450 миллионов – Конференции по материальным претензиям евреев, чтобы поддержать еврейских беженцев вне Израиля.

Wiedergutmachung было центральным звеном в стратегии Аденауэра, призванной возвратить Германии доброе имя и положение в мире. Он воплощал способность канцлера смешивать нравственность и Realpolitik, когда это было ему нужно. Wiedergutmachung было священным долгом (heilige Pflicht), а еще средством для интеграции с западом и служило экономическим интересам Германии на Ближнем Востоке; большая часть Израилю была выплачена в форме немецкого экспорта⁵⁷. Но не стоит полностью доверять репутации Аденауэра как человека холодного и трезвомыслящего. Как показывает его спонтанное решение в Claridge’s, иногда он бывал импульсивным и не думал о последствиях. Фриц Шеффер, его министр финансов, пришел в ярость и попытался отказаться от обещаний, но его переиграли. Аденауэр собрал решающее заседание кабинета министров, когда Шеффер был с официальным визитом в США. Когда Шеффер узнал о заседании, он взял билет на самолет, вылетавший раньше, но прибыл, когда менять что-либо было уже поздно. В парламенте Аденауэр нуждался в поддержке оппозиционных партий, чтобы соглашение приняли.

Аденауэр был у власти с 1949 по 1963 год. С самого начала его правление критиковали, называя “реставрацией”. Уже в 1950 году комментаторы предупреждали, что тяга к комфорту иссушает мужество, необходимое для нового начала⁵⁸. Когда подходил к концу последний канцлерский срок Аденауэра, критики сожалели об упущенных возможностях для реформ. Но эти слова говорились современниками, преследовавшими собственные цели. Прогрессивные консерваторы, такие как Отто фон дер Габленц, надеялись на сближение востока и запада, социализма и капитализма, и были разочарованы, когда Аденауэр вместо этого повернулся лицом к западу⁵⁹. Но это не то же самое, что “реставрация”. Прежние госслужащие были заново интегрированы в новую систему управления, но ценой их второго шанса был мир с новым демократическим строем.

Аденауэр наблюдал необычайную перемену как во внутренней, так и во внешней политике. На выборах 1957 года он привел CDU и CSU к большинству в 50,2 %. Он вел кампанию под лозунгом “Keine Experimente” – “Никаких экспериментов”. Это один из самых знаменитых слоганов в немецкой истории предвыборных кампаний. Но и один из самых обманчивых. Аденауэр проталкивал одно радикальное нововведение за другим, уводя Федеративную Республику от Mitteleuropa, и переориентировал ее на запад, сперва в 1951 году присоединившись к Франции, Бельгии, Италии, Нидерландам и Люксембургу в их объединении угля и стали, а затем в 1955-м – к НАТО. В своей внутренней политике он встраивал различные группы в новую систему общественной солидарности. В первые годы правления Аденауэр одобрил беспрецедентную программу жилищного строительства и программу поддержки инвалидов и бывших военнопленных. Расходы Федеративной Республики на социальные программы (относительно ВВП) были самыми высокими в Западной Европе. За историческим Люксембургским соглашением с Израилем и Конференцией по материальным претензиям евреев, подписанным в сентябре 1952 года, последовало принятие столь же беспрецедентного пакета компенсаций для многих жертв нацизма. Это были серьезные обязательства, к тому же принятые до того, как экономический бум поднял Германию и весь Запад на невиданные высоты процветания. И, чтобы закончить, скажем еще, что в январе 1957 года Аденауэр продавил радикальную пенсионную реформу, разом поднявшую пенсии рабочим и мелким служащим на две трети. Теперь и старшее поколение разделяло с молодыми улучшение условий жизни. Если что-то и диктовалось надеждами на “реставрацию”, то лишь семейная политика, но и там патриархальные намерения не могли остановить прогрессивных перемен.

Аденауэру одинаково не нравились и неограниченный капитализм, и социализм. Как убежденный католик, канцлер верил в то, что экономическая жизнь наряду со свободой предполагает и социальную ответственность. Экономика Западной Германии была рыночной, но с социальным уклоном, и конституция признавала связь частной собственности и долга перед обществом. Бисмарковская система социального страхования распространялась только на работающих, оставляя прочих на милость случайных пособий. С середины 1950-х социально уязвимые люди получили права на льготы – радикальная перемена, утвержденная Федеральным актом социальной безопасности (Bundessozialhilfegesetz) 1961 года. К концу аденауэровских лет Западную Германию было не узнать. Для канцлера мир в обществе и международная безопасность были сторонами одной медали. Как и Бисмарк, Аденауэр был “белым революционером”, понимавшим, что сохранение требует радикальных перемен, а не неподвижности.

В Западной Германии почти все политики отвергали коллективную вину, но поддерживали идею моральной ответственности. Это, тем не менее, не означает, что они автоматически поддерживали аденауэровское соглашение с Израилем. При решающем голосовании его партнеры по коалиции воздержались. Баварская CSU указывала, что соглашение с Израилем осложнит выплаты компенсаций индивидуальным жертвам, но прежде всего она беспокоилась, что Лига арабских государств станет бойкотировать немецкий экспорт. Либерал Делер, министр юстиции, заявил коллегам по кабинету министров, что моральные претензии – именно моральные, а не материальные⁶⁰. Националистическая Deutsche Partei хотела равного международного признания несправедливостей по отношению к немецким беженцам⁶¹. В конце концов Аденауэру потребовалась помощь социал-демократов, придерживавшихся мнения, что преступления Германии были столь велики, что она должна платить за них вплоть до предела своих возможностей.

В то же время канцлер и кредиторы Германии были связаны соглашением, что довоенные долги Германии должны быть урегулированы до того, как Германия примет на себя новые обязательства перед Израилем. Степень давления американцев на Аденауэра – спорный вопрос. В трудные моменты он предупреждал своих министров, что срыв переговоров с Израилем нанесет непоправимый урон германо-американским отношениям. Но то, что Аденауэр разыгрывал со своим кабинетом козырную карту в виде американцев, не доказывает давления извне. Возможно, Соединенные Штаты беспокоились, что выплаты Израилю не оставят достаточно средств для перевооружения Германии и что счет за новые немецкие танки придет в Вашингтон. Когда в 1956 году США действительно надавили на Аденауэра, чтобы он остановил выплаты Израилю, пока тот не уйдет с Синая и из сектора Газа, он отказался это сделать⁶². Соглашение с Израилем послужило Realpolitik, но основывалось на нравственных принципах.

Эти принципы отсутствовали в ГДР и еще одной стране, бывшей частью гитлеровской Германии. Австрия отвергла все требования Израиля о репарациях под предлогом, что сама была жертвой нацистской “оккупации”. Если австрийцы и совершали какие-то преступления, то как частные лица или как лица, служившие Третьему рейху. Как страна Австрия ничего не была должна Израилю и еврейским жертвам. Антисемитские аргументы о наживающихся евреях всегда были наготове. Все, что Австрия выделила в 1955 году, – маленький “фонд помощи” для иностранных жертв национал-социализма, равный 550 миллионам шиллингов, что составляло едва ли 2 % от компенсационных выплат Германии. В дополнение Вена оплатила реставрацию нескольких синагог⁶³.

Щедрость Западной Германии тоже имела свои границы. Соглашение с Израилем и Конференцией по материальным претензиям евреев было нетипичным. В целом Федеративная Республика отказывалась платить какие бы то ни было репарации странам, пострадавшим от нацистской оккупации, или компенсации их гражданам. Лондонское соглашение о внешнем долге Германии 1952 года фокусировалось на до- и послевоенных долгах (таких как план Маршалла), но не учитывало цену войны как таковой. Решение о последней откладывалось до того, как будет достигнуто “окончательное” соглашение, которое Западная Германия интерпретировала как мирный договор. Такое точное проведение различий между военной операцией и преследованием было, конечно, совершенно искусственным и отрицало реальность войны на уничтожение. Но в годы холодной войны это была исключительно влиятельная фикция, которая задавала параметры отношений Германии с ее восточноевропейскими соседями вплоть до ее объединения в 1990 году. Соглашаясь выплатить до- и послевоенные долги, Западная Германия соскочила с крючка репараций за войну как таковую.

Наряду с подходом к репарациям и компенсациям Западная Германия применяла территориальный принцип и к своим моральным обязательствам: немецкие евреи и немецкие эмигранты были жертвами, заслуживающими внимания, а евреи из Киева и подневольные рабочие из Польши – нет. Некоторые из оккупированных стран ожидаемым образом пришли в ярость. Греция, например, выдвинула претензии на сумму в 10 миллиардов долларов, но после Лондонского соглашения о внешнем долге Германии ей велели ограничиться долей по системе квот или отказаться от претензий вообще. Поскольку бюджет союзнического агентства по репарациям в Брюсселе не превышал 2–3 миллиарда долларов, на долю маленькой страны вроде Греции оставалась сущая мелочь. Между 1959 и 1964 годами было заключено одиннадцать независимых договоров по материальным претензиям. Но они добавляли всего лишь 876 миллионов марок, которые предстояло распределить между жертвами. Эти глобальные соглашения были крайне выгодны для Западной Германии, которая тайно подсчитала объем частных требований и убедилась, что он превышает эту сумму примерно в двадцать раз.

Некоторым частным компаниям приказали выплатить компенсации за принудительный труд в обмен на юридический иммунитет. Так, например, в 1951 году Норберт Вольхайм, бывший узник Аушвица III, подал гражданский иск за причинение боли и страданий и за невыплаченную зарплату против концерна IG Farben, руководство которого было признано виновным на одном из нюрнбергских процессов. Вольхайм, один из организаторов Kindertransport в Англию, был депортирован в Аушвиц весной 1943 года и стал одним из подневольных рабочих на заводе синтетического каучука в лагере-спутнике Буна/Моновиц; его жена и сын были убиты по прибытии. В 1955 году, после победы Вольхайма и апелляции компании, стороны достигли соглашения. 5855 подневольных рабочих-евреев получили по 5 тысяч марок. В обмен на это IG Farben освобождалась от подобных исков в будущем. Затем последовали аналогичные соглашения с другими фирмами. В случае с IG Farben давление со стороны Международного комитета Аушвица в конечном счете привело к выплатам для всех выживших евреев Восточной Европы⁶⁴. В целом, однако, такие соглашения формулировались так, чтобы исключить целый ряд жертв нацизма: иностранных заключенных и заключенных-неевреев, подневольных рабочих, цыган, а также стерилизованных. Их стали называть “забытыми жертвами”. Но на самом деле их исключили намеренно.

В 1950-х годах Франция, Великобритания и Нидерланды время от времени настаивали на включении в программу компенсаций иностранных бойцов Сопротивления и иностранных жертв лагерей, но тщетно. Западная Германия упорно придерживалась своей позиции. То, что она могла так поступить, во многом произошло благодаря холодной войне. Соединенные Штаты опасались, что лавина претензий похоронит экономику Германии и потянет за собой Западную Европу. Территориальный принцип имел свои недостатки, но из перспективы холодной войны у него была и положительная сторона: он исключал из списка претендующих на компенсации миллионы иностранных жертв в Восточном блоке⁶⁵.

Компенсация – на немецких условиях

В 1956 году Западная Германия приняла закон о возмещении ущерба (Bundesentschädigungsgesetz); его действие ретроактивно распространялось до 1953 года. По своему духу он был близнецом репараций и применял те же территориальные ограничения к отдельным жертвам, требующим компенсации. Его принципы соответствовали условиям, которые американцы установили в своей зоне весной 1949 года: жертвы политических, религиозных и расовых преследований со стороны нацистов имели право на компенсацию, все остальные – нет. Жертвы могли получать выплаты где угодно – 80 % всех платежей уходило за границу, – если они могли подтвердить, что были гражданами Германии во время преследований. Особая категория была создана для евреев и других жертв национал-социализма из районов изгнания, которые, хотя и не были гражданами Германии, могли документально подтвердить свою близость к немецкому языку и культуре.

В течение следующих десятилетий этот закон создал два параллельных мира жертв: тех, кто подпадал под его положения, и тех, кто выходил за его рамки. С одной стороны, закон можно назвать историческим достижением. К концу ХХ века Западная Германия выплатила выжившим 103 миллиарда немецких марок в качестве компенсации (159 миллиардов евро в ценах 2022 года). Компенсация по закону о возмещении составила 70 % всех видов Wiedergutmachung со стороны Западной Германии. За полвека, прошедшие с 1953 года, 1 миллион жертв получил ту же сумму, что и 20 миллионов немцев, извлекших выгоду из соглашения о “разделении бремени”; на пике, в середине 1960-х годов, компенсация составляла 2 % государственных расходов. Никогда прежде в мировой истории государство не проявляло такой щедрости к жертвам.

Однако подавляющее большинство жертв нацистской Германии не получило ни копейки. Закон был односторонним и дискриминационным в отношении многих групп жертв. Он лишь компенсировал выжившим немцам их боль и потери. Он не предполагал выплат наследникам за смерть в результате противоправных действий и исключил многих выживших иностранцев⁶⁶. В 1953 году социал-демократ Герман Брилль представил парламентской комиссии следующие памятные подсчеты. На момент освобождения в Бухенвальде содержалось 35 тысяч заключенных – Брилль был одним из них, – в подавляющем большинстве это были русские и уроженцы Восточной Европы. Немцев было всего 1800 человек, и большинство из них были “асоциальными” (включая цыган), преступниками и гомосексуалистами. Немецких политзаключенных было только 700 человек. Таким образом, новый закон о компенсациях коснулся лишь каждого пятидесятого заключенного⁶⁷.

Правительства, суды и бизнес Западной Германии упорно боролись за сохранение этой границы между подходящими и неподходящими жертвами. Типичный случай: Федеральный суд (Bundesgerichtshof) в 1960 году отклонил иск польского подневольного рабочего, депортированного для работы на оружейной фабрике. Судьи постановили, что тот не имеет права на компенсацию, поскольку не был жертвой расового или национального преследования, а просто был призван в качестве квалифицированного механика (Schlosser) для помощи в военном производстве. Семь лет спустя дело польской женщины, депортированной в концлагерь, было отклонено районным судом на тех же основаниях. Она была заключена в тюрьму за сокрытие еврея, что, как объяснил суд, наказывалось нацистским режимом вне зависимости от расы или национальности преступника⁶⁸.

В начале 1960-х годов, стремясь к дальнейшей интеграции с Западом, Федеративная Республика заплатила нескольким странам Западной Европы 900 миллионов немецких марок в качестве окончательного расчета (Globalabkommen); это защитило немецкие компании от всех будущих претензий. После окончания холодной войны, в начале 1990-х, воссоединенная Германия подписала аналогичные соглашения с Польшей, Украиной, Белоруссией и Российской Федерацией на общую сумму 1,5 миллиарда немецких марок. Те подневольные рабочие, которые были еще живы в 2000 году, получили единовременную выплату в размере от 500 до 7700 евро из федеральных и коммерческих фондов.

Для выживших, имеющих право на компенсации, путь к ним был похож на скачки с препятствиями, полные бюрократических и юридических ловушек, включая бесчувственных соцработников и необходимость медицинских справок. Запрос компенсации требовал от них заново пережить боль и травму прошлого. Многие так и не подали претензии. Другие умерли, пока немецкие суды спорили о том, какая часть (если таковая имеется) повреждений их органов была связана с обращением с ними в лагерях. Список мелких вопросов и бессердечных решений был длинным, особенно в конце 1950-х и в 1960-е. Бывшего государственного служащего, подавшего иск о возвращении своей библиотеки, попросили предоставить подробный список 900 украденных книг с указанием их названия, стоимости и даты покупки. В другом случае девочке-подростку, единственной выжившей в ее семье, сказали, что ее татуировка не является достаточным доказательством и что ей необходимо назвать имена двух заключенных, которые могут свидетельствовать о ее пребывании в лагере. Принудительная стерилизация обычно не принималась во внимание – утверждалось, что в определенном возрасте все женщины в конце концов становятся бесплодными⁶⁹.

Связать физические травмы с преследованиями со стороны нацистов было весьма сложно. Добиться компенсации за психологическое страдание было еще сложнее. Одним из случаев был случай Мисс Б. С рождения и до четырех лет она жила в нескольких исправительно-трудовых лагерях в Польше, а затем была депортирована в Варшавское гетто. Ее отца убили нацисты. С тринадцати лет всякий раз, когда она видела человека в форме, в том числе местного почтальона, у нее случалась паническая атака. В 1974 году чиновники в Гамбурге отклонили ее требование компенсации на том основании, что “тот, кто не помнит своего детства в лагере, не может страдать от этого”⁷⁰. Выжившие, подобные ей, обнаружили, что доказать наличие у них психологических травм, полученных в результате преследований, до 1970-х годов было практически невозможно.

Причины этой неудачи стали предметом дискуссий. Некоторые авторы возлагали вину на сохраняющееся среди немецких врачей нацистское мышление. С этой точки зрения концлагерь напоминал лагерь для военнопленных, только с крематорием. Человеческий организм считался чрезвычайно гибким, а разум – способным приспосабливаться и компенсировать внешние стрессы. Выдающиеся профессора заявляли о невозможности невротического заболевания, не удосуживаясь обследовать больного. Большинство авторитетных медиков утверждало, что пытки, наблюдение зверств и страх смерти не могут привести к хроническому стрессу, не говоря уже о травмах. Следовательно, тревога, панические атаки и другие психологические состояния не могли быть вызваны нацистскими преследованиями, а должны были иметь самостоятельные корни в некоей личной ненормальности⁷¹.

Другие историки, напротив, указывали, что идея о том, что люди обладают исключительно устойчивой и гибкой волей, была не чем-то специфически немецким, а доминирующим медицинским мнением того времени, и его разделяли врачи в Соединенных Штатах, причем даже те, кто сочувствовал жертвам. Психические заболевания, по-видимому, были результатом физиологических повреждений, таких как “голодная дистрофия”, наблюдавшаяся среди военнопленных. Психологи-эмигранты признали, что некоторые жертвы страдали невротическим страхом преследования, но, как и их немецкие коллеги, объясняли это физиологическими причинами. Таким образом, медицинский диагноз не был простым прикрытием для фашистского образа мышления. Психологические проблемы жертв приписывались их неспособности справляться с жизнью сейчас, а не преследованиям в прошлом. Врачи и чиновники видели в этом свою работу, заключавшуюся в том, чтобы отделить достойных жертв от недостойных. Будь они слишком мягкими и щедрыми, это поставило бы под угрозу всю систему соцобеспечения⁷².

Под эгидой государства Wiedergutmachung было преобразовано в бюрократический процесс. Жертвы не встречались лицом к лицу со своими мучителями в гражданском суде, а имели дело с сообществом преступников косвенно, через административную машину, которая оценивала претензии и подтверждала их или отклоняла. Собственный опыт жертв преследований был сведен к процентным пунктам инвалидности и вытекающим из этого пособиям. Личный элемент искупления практически исчез в безличном процессе публичной ответственности. А условия Wiedergutmachung были установлены немецким государством. Жертвы должны были либо принять их, либо вообще отказаться от компенсаций.

Однако, несмотря на все недостатки, бюрократический процесс имел и некоторые положительные стороны. Гражданские иски не принесли бы выжившим больших компенсаций и большего выражения раскаяния со стороны их мучителей. Частные усилия по реституции, предпринятые в конце 1940-х годов, оказались чрезвычайно разочаровывающими и вели к конфронтации, а суммы, которые присуждались в итоге, были крошечными по сравнению с затратами. Поглощение процесса государством сделало возможным, по крайней мере, большую финансовую компенсацию. Поскольку преследования включали кражу и потерю заработка и пособий, было вполне разумно, чтобы Wiedergutmachung попыталось оценить материальный ущерб и компенсировать его жертвам.

То, как бюрократы управляли этим процессом, значительно различалось в разных землях Западной Германии. В Кёльне, например, отклонялось менее одного из пяти исков о причинении вреда здоровью. В Дюссельдорфе, всего в нескольких милях вниз по Рейну, таких случаев оказывалось два из пяти. Во Фленсбурге, на севере, этот показатель составлял четыре из пяти⁷³. В общей сложности около 40 % исков по Wiedergutmachung были удовлетворены, 30 % – отклонены, и еще 30 % – “урегулированы” каким-либо другим способом, часто из-за смерти людей. У выживших было гораздо больше шансов на успех, если у них были связи, ресурсы и юристы; это была одна из причин, почему в столичном Берлине было отклонено только 15 % заявлений, а в провинциальном Баден-Вюртемберге, где еврейское население было менее образованным и профессиональным, – 66 %. Бывшим нацистским госслужащим, как правило, быстрее обрабатывали пенсионные заявления, но бюрократы также могли проявлять строгость и отсутствие сочувствия к немецким заявителям, которые не ставили галочку в нужном поле. Так, пастору Бернхарду В. вернули иск, поскольку он провел в тюрьме всего четыре месяца вместо требуемых как минимум шести. Как и многие выжившие евреи, которым отказали, он чувствовал себя так, будто его “наказали во второй раз”, и протестовал против “вопиющей несправедливости”⁷⁴.

Проблема была не только в том, что компенсационные бюро были недоукомплектованы, но и в том, какие кадры у них были. В Мюнстере глава бюро Wiedergutmachung участвовал в Сопротивлении, но дюжина его подчиненных была членами национал-социалистической партии. Жертвы часто оказывались во власти тех же чиновников, которые до этого оформляли их исключение из Volksgemeinschaft. Немецкие чиновники, которые и в лучшие времена не славились гибкостью и сочувствием, могли быть излишне педантичны и холодны по отношению к выжившим. В 1957 году компенсационная служба в Эссене, например, попросила дочь двух немецких евреев, убитых в Терезиенштадте, предоставить доказательства того, что ее родители действительно носили желтую звезду с 1941 по 1943 год. В другом месте иск от имени ребенка, который был вынужден скрываться в течение трех лет, отклонили на том основании, что “примитивные или плохие условия жизни не ниже человеческого достоинства”, даже если человек ранее жил лучше⁷⁵.

Но не все чиновники были настолько бесчувственными. В Райне (Северный Рейн-Вестфалия) социальный работник приложил все усилия, чтобы помочь еврейской женщине встать на ноги. Он пошел на биржу труда, чтобы попытаться найти ей работу, затем в Красный Крест Германии, а после в местную больницу – все тщетно. Никто не хотел нанимать “еврея”⁷⁶. В свете такой сильной враждебности в Западной Германии 1950-х и 1960-х годов поражает не столько то, что треть исков жертв была отклонена, сколько то, что этот уровень не был выше.

Для Аденауэра Wiedergutmachung было связано с ответственностью. За улаживанием старых счетов последует прощение. Это придавало ему конечное качество, знаменитый Schlussstrich, последний штрих, проведенный раз и навсегда. Для жертв, напротив, он был связан с виной преступников. Их собственные раны были открыты, и принятие компенсации не означало прощения преступников за то, что те совершили.

Жертвы разделились во мнениях, следует ли принять компенсации или отвергнуть их. Для одних это были “кровавые деньги”, которые невозможно принять. Другие, однако, считали их своими по праву – разве нацисты не отняли у них имущество и здоровье? Многие семьи оказались разделены. Альберт Шелер и его сестра Ханна выросли в Мюнхене и спаслись от преследований, уехав в Англию к своему дяде. Их родители были убиты в Аушвице. После войны Альберт сначала отказался требовать компенсации: это были кровавые деньги. Однако в ноябре 1954 года он уже умолял сестру, чтобы и она пересмотрела свой изначальный отказ. Он писал ей, что лишь берет “свое”. Они могли бы использовать деньги, чтобы почтить память своих родителей, или передать полученные средства в благотворительную организацию от их имени. “Идея переговоров с этими мерзавцами не доставляет мне удовольствия”, – писал он. Но в то же время он считал, что необходимо дать немцам “шанс покаяться, даже если они готовы к этому лишь в ограниченной степени и внешне, а не внутренне”. Шелер и его сестра получили 5 тысяч немецких марок за то, что лишись права на образование – им запретили посещать местную мюнхенскую школу, – и еще Альберту выдали компенсацию в размере 1226 марок за вынужденную эмиграцию. Они с сестрой также получили 5100 немецких марок за родителей – их тюремное заключение и ущерб, причиненный их свободе и профессиональной карьере. Однако за их убийство Альберту и Ханне не полагалось ничего, поскольку он и его сестра на тот момент были старше шестнадцати лет⁷⁷.

Процесс запроса компенсации занимал много лет. В случае Марианны Элленбоген (урожденной Штраус) – целых двадцать⁷⁸. В 1943 году ее родители были депортированы из Эссена в Терезиенштадт (Терезин), где были убиты. Сама она выжила в подполье. В 1946 году Марианна познакомилась с врачом-евреем, работавшим в британской армии, вышла за него замуж и уехала в Великобританию. История ее иска о компенсации поучительна по нескольким причинам. Выжившие члены семьи полностью ее поддерживали, но боль от повторного переживания прошлого заставляла ее неоднократно игнорировать письма своих адвокатов. До войны ее родители владели несколькими объектами сдаваемой в аренду недвижимости. Однако самыми ценными для Марианны вещами были картина и персидский ковер, которые достались пожилой чете Юргенс, приносившей ее родителям еду перед тем, как тех депортировали. Для женщины это были семейные реликвии, которые олицетворяли дух ее родителей. Однако для Юргенсов они были подарком, сделанным в обмен на то, что они считали своей смелой помощью в трудную минуту. Марианна не отступала. Не помогло и то, что г-жа Юргенс подчеркнула, что дочь не могла знать о подарке, поскольку в то время она отдалилась от своих родителей. Один ковер и картина – даже не написанная маслом, как подчеркнула г-жа Юргенс, – стали трофеями в психологической войне, где компенсация и память были болезненно переплетены. Марианна Элленбоген была не одна. В других ситуациях это могли быть рояль или иные предметы, которые символизировали утраченное прошлое. Мы будем способны правильно понять Wiedergutmachung лишь в том случае, если примем, что имущество не только имело ценность, но и несло в себе “материальную сущность” своих убитых владельцев⁷⁹.

Для многих жертв ежемесячный чек был чем-то большим, нежели желанным подспорьем в старости или болезни: это было официальное признание причиненного им вреда и исполнение закона. Несмотря на множество бюрократических препятствий, Wiedergutmachung регулировалось законом, и это давало жертвам возможность подавать жалобы и апелляции. Письма часто писались покорным тоном, как будто вторя многолетним преследованиям, которые отдали жертв на милость государства. Однако для тех, у кого хватило сил пройти через это, этот процесс ознаменовал, по крайней мере, частичную реабилитацию, дав ощущение, что с ними обращаются как с равными перед законом. Устав от задержек, некоторые жертвы писали прямо в правительство. Подобные жалобы касались не только разочарования. Они также сигнализировали о новом чувстве признания – и себя, и Западной Германии как государства, которому можно доверять. Эдуард Коссой, ведущий юрист и сам жертва нацизма, отметил, как его клиенты начали различать немцев тогдашних и немцев нынешних. Некоторых именно стремление удовлетворить свои требования заставило вновь ступить на немецкую землю после того, как они эмигрировали⁸⁰.

Быть евреем в Германии

Приняв на себя управление Wiedergutmachung, западногерманское государство освободило своих граждан от бремени личной ответственности. Для большинства немцев Люксембургское соглашение с Израилем и Конференцией по материальным претензиям евреев решили проблему раз и навсегда, и этого оказалось более чем достаточно. Даже если оно, по сути дела, оставило после себя гору нерешенных вопросов, этого почти не заметили. В дальнейшем переговоры со странами Западной Европы носили исключительно дипломатических характер и проводились за закрытыми дверями. Большинство немцев заняло позицию безразличия по отношению к жертвам нацизма. При этом в Германии проживала малочисленная община выживших евреев и вынужденных еврейских переселенцев, которые пытались обосноваться на земле преступников. Первые столкновения произошли у них с небольшими группами немцев, занимавшими крайние позиции в спектре: одна пыталась изгнать их антисемитскими нападками, другая – заключить их в объятия терпимости и искупления. Именно в этом треугольнике мы можем наблюдать первые признаки изменения настроений в Западной Германии в 1950-х и начале 1960-х годов, а также их пределы.

Могла ли Германия после геноцида когда-нибудь снова стать домом для евреев? Для Джона Макклоя, верховного комиссара Американской зоны оккупации, от решения именно этого вопроса зависела жизнеспособность Западной Германии. Для большинства международных еврейских организаций, как и для большинства выживших, ответом было твердое “нет”. Подавляющее большинство тех, кому удалось пройти проверку на туберкулез, пыталось уехать в Израиль или Соединенные Штаты, как и евреи, которые бежали из Восточной Европы после войны и теперь сидели в лагерях для перемещенных лиц. В 1947 году, когда в Дармштадте была освящена новая синагога, все выступавшие согласились, что конечной целью остается отъезд в Палестину; только один из них говорил по-немецки⁸¹. Оставались в основном больные и пожилые люди. Еврейские общины потеряли большую часть своих членов. В Гамбурге, например, было убито 9 тысяч евреев и менее 700 выжило. Несколько выдающихся немецко-еврейских мыслителей и актеров вернулись из ссылки и оставили свой след в культурной жизни как Восточной, так и Западной Германии. Актеры Эрнст Дойч и Курт Буа, сыгравший карманника в “Касабланке” (1942), вернулись в Западную Германию, как и экспрессионистский герой веймарской сцены Фриц Кортнер, о котором говорили, что никто не мог так убедительно истечь кровью. Философ Эрнст Блох прибыл в Восточную Германию в 1948 году и оставался там до тех пор, пока в 1961 году не была возведена Берлинская стена. Теодор Адорно, старейшина марксистской Франкфуртской школы критической теории, вернулся из Калифорнии в Западную Германию в 1949 году. Однако их биографии были крайне нетипичны для их соотечественников-эмигрантов. Из полумиллиона человек, бежавших из Западной Европы, спасаясь от нацистов, только 5 % вернулись в конце 1940-х и в 1950-е годы. Возвращение было исключением, а не нормой, как в Германии, так и во Франции и в других странах. Всего в Германию вернулись чуть менее 15 тысяч членов еврейской общины (Glaubensjuden), плюс еще 15 тысяч немцев, которых преследовали за их еврейские корни⁸².

Встречи немцев и евреев после 1945 года происходили в совершенно разных декорациях. Для евреев из Восточной Европы местом действия был один из многочисленных лагерей для перемещенных лиц или его окрестности. В бараках Ландсберга в Баварии проживало около 4 тысяч перемещенных лиц, в основном евреев из Литвы, Польши и Румынии. Сразу после разгрома нацистской Германии произошло несколько случаев грабежа. Как и везде, переселенцам были предъявлены обвинения в воровстве и спекуляции – но, конечно, черного рынка не существовало бы без участия намного большего числа немцев. В Меммингене в Баварии в 1947 году распространился антисемитский слух о ритуальном убийстве.

Однако в целом примечательны не трения между общинами, а их относительно мирное сосуществование. В Ландсберге произошло лишь одно ожесточенное столкновение, когда в апреле 1946 года группа перемещенных лиц устроила уличную драку с несколькими немцами, якобы бывшими эсэсовцами⁸³. Дети перемещенных лиц посещали местные школы, а некоторые молодые люди – университеты. Евреи получили разрешение открыть магазины, ранее принадлежавшие членам нацистской партии, и нанимали на работу местных жителей. Несколько сотен евреев жили в городе у немецких домовладельцев. Местные жители не старались изо всех сил помочь переселенцам, но терпели их, а иногда и сближались с ними. Немецкая и еврейская молодежь вместе играла в футбол и танцевала. Поначалу испытывавшие недоверие друг к другу молодая мать-еврейка и ее овдовевшая домовладелица-немка в итоге решили объединить усилия: у матери был льготный паек, а вдова знала, как получить лучшие куски мяса у местного мясника, и полюбила присматривать за ребенком. Врач-американец в 1947 году рассказывал, как в лагерях “дети стали своего рода религией, символом дальнейшего существования народа”. Старик, выживший в Бухенвальде, предупреждал молодых евреев, чтобы они не доверяли прелестям немецких девушек: “…когда наших любимых еврейских девушек сжигали в крематориях, их платья привозили обратно в Германию, и, возможно, эти девушки теперь носят их одежду и кольца”. Кто-то прислушивался, кто-то – нет. После войны около 1000 евреев женились на немках, а некоторые остались в Германии навсегда⁸⁴.

Ситуация была совершенно иной для небольшого числа немецких евреев, которым удалось пережить нацистов в Германии и теперь нужно было решить, оставаться ли. Одним из тех, кто оказался в такой ситуации, был Гарри Гольдштейн, выступавший на поминках жертв нацизма в Гамбурге в 1945 году. Его сын Хайнц бежал из города после Kristallnacht и поселился в Швеции. Когда он в следующий раз увидел своего отца восемь лет спустя, то убеждал его перебраться к нему в Стокгольм. Он не мог понять, как у его отца хватает сил оставаться в Германии. Он спрашивал: “…разве не тяжело жить в стране, где почтальон, местный чиновник или твой сосед могут оказаться убийцами из Аушвица?” Отец отказался уезжать. Он хотел бросить вызов Гитлеру и доказать, что еврейская жизнь будет продолжаться. Но он также хотел доказать себе, что он прав, не считая всех немцев нацистами. “Бог не уничтожил бы Содом, – сказал он своему сыну, – если бы в этом городе нашлось хотя бы десять праведников”. Как он мог отвернуться от своей родины? Вся его жизнь была посвящена Германии, и уехать сейчас означало бы отказаться от самого себя. Во время Первой мировой войны Гарри Гольдштейн сражался за Германию в 76-м пехотном полку и был награжден Ганзейским крестом и Железным крестом второго класса. Затем, в 1920-х годах, он был активным членом Имперской федерации еврейских фронтовиков (Reichsbund jüdischer Frontsoldaten), которая боролась с антисемитскими нападениями. В 1934 году он был уволен из своей фирмы. Тем не менее в следующем году он все же получил Почетный крест фронтовиков от имени фюрера. До конца 1930-х годов Гарри Гольдштейн возглавлял спортивную группу “Schild” (“Щит”) в надежде вырастить “сильных, сознательных немецких евреев”. Войну он пережил благодаря привилегированному смешанному браку. В Германии, которую он любил, должно было быть что-то, что можно было спасти и восстановить. 18 сентября 1945 года Гарри Гольдштейн был среди основателей новой немецко-израильской общины в Гамбурге. В качестве председателя он курировал восстановление кладбища и синагоги и выступал посредником между властями союзников и жертвами Нюрнбергских законов⁸⁵.

Несколько тысяч евреев, выживших в подполье – U-Boote, – часто чувствовали себя особо обязанными своим немецким помощникам, рисковавшим жизнью ради них. Одним из них был молодой Ганс Розенталь, невысокий мужчина, чьи радостные прыжки во время телевикторины “Dalli, Dalli” сделали его любимцем телезрителей 1970-х годов. Розенталь решил остаться в Берлине и работать журналистом, чтобы показать, что не все немцы – злодеи⁸⁶.

Однако для большинства евреев, выживших в Германии, причиной остаться был не идеализм, а отсутствие выбора. В отличие от эмигрантов, многие из них уже вышли из того возраста, когда легко начать новую жизнь. У них был либо партнер-“ариец”, либо вообще не осталось семьи. Все это говорило против нового старта в новой стране. Вместо этого некоторые стали искать поддержку в новых небольших еврейских общинах. Несколько выживших, состоявших в смешанных браках и обратившихся в христианство, теперь вернулись к иудаизму. Современники жаловались на так называемых Packetjuden, которые возвращались в иудаизм только для того, чтобы заполучить большие пайки. Подобные обвинения часто были несправедливыми. Одна женщина, например, была вынуждена скрываться, когда в 1944 году умер ее муж-христианин. Ранее она приняла христианство по его настоянию. Теперь, после войны, она подала заявление о повторном принятии в еврейскую общину – “чтобы я снова знала, что нахожусь среди своих”⁸⁷.

В первые годы после войны в новых общинах доминировали восточноевропейские евреи. В Мюнхене они превосходили численностью немецких евреев в три раза. Другие общины были настолько малы, что полагались на еврейских добровольцев из смешанных браков, которых в последний раз видели в синагоге во время их бар-мицвы. К 1955 году еврейские общины по всей Западной Германии насчитывали всего 15 тысяч членов. К 1959 году это число выросло до 21 тысячи, отчасти благодаря Wiedergutmachung и усилиям правительства, поощрявшего евреев возвращаться из Израиля⁸⁸.

Восточная Германия двигалась в противоположном направлении. В конце 1940-х годов несколько еврейских интеллектуалов вернулись в Восточный Берлин, полные надежд на социалистическое будущее. Одним из них был писатель Альфред Канторович, сражавшийся в составе “красных бригад” против Франко во время гражданской войны в Испании, а позже эмигрировавший в Нью-Йорк. Он вернулся в конце 1946 года. Поражение принесло Германии “моральную выгоду”, заявил он во время выступления по радио. Полное разрушение было скрытым благословением, потому что теперь немцы могли построить новое, мирное общество, которое не было бы переносчиком “смертельной социальной болезни” нацизма⁸⁹. Канторович начал издавать литературный журнал Ost und West и стал профессором Университета Гумбольдта в Восточном Берлине. Во времена острой нехватки денег режим даже подарил ему автомобиль BMW, чтобы помочь в издательской работе, – правда, сперва ему пришлось научиться водить машину.

Однако медовый месяц был недолгим. К 1950 году партия положила конец литературному предприятию Канторовича. В университете ограничивали свободу мысли. Старым товарищам, воевавшим в Испании, заткнули рот или заменили их на партаппаратчиков. Сталинские чистки, цензура и коррупция убедили Канторовича в том, что ГДР мутирует в очередную версию тоталитаризма. Последней каплей стали советские репрессии в Венгрии в 1956 году. Канторович бежал в Западную Германию⁹⁰. Даже несмотря на то, что некоторые нацисты вернулись на свои должности, “канцлерская демократия” Аденауэра была предпочтительнее коммунистической диктатуры Вальтера Ульбрихта.

Антисемитизм, антисионизм и коллективизация вызвали исход евреев из Восточной Германии. После 1965 года в ГДР не осталось ни одного раввина. Когда пала Берлинская стена, еврейская община сократилась до 372 членов. Для восточных немцев евреи стали экзотическим видом⁹¹.

По всей Германии прием политических ссыльных и репатриантов был вялым и обставленным условиями. Политики умоляли жертв нацизма вернуться из ссылки и помочь в восстановлении страны. Их поддержка показала бы миру, что из руин прежней Германии восстает новая. В то же время многие немцы считали политических ссыльных предателями, покинувшими свою родину в час нужды и не имевшими права поучать тех, кто лояльно остался. Многие вернувшиеся столкнулись с антисемитизмом. “Безродных” изгнанников часто автоматически считали евреями – в том числе Томаса Манна, самого немецкого и аристократического писателя. Ожидалось, что вернувшиеся будут вносить свой вклад, а не критиковать. Поэтому многие из них, разочаровавшись, уехали обратно через несколько лет. Альфред Дёблин, автор романа “Берлин, Александерплац” (1929), вернулся во французскую зону как “офицер по культуре”. Но к 1953 году он больше не хотел иметь с этим дела. (Бертольт Брехт, коммунистический поэт и драматург, пытался заманить его в Восточный Берлин. Вместо этого Дёблин вернулся в Париж⁹².)

Тем не менее одним из мест, где репатрианты сыграли решающую роль, были СМИ. В американской зоне Ханс Хабе был редактором газеты Neue Zeitung, имевшей впечатляющий тираж в 1,6 миллиона экземпляров. Это был демократический питомник для совершенно нового поколения писателей, подготовивший более сорока будущих редакторов газет⁹³. На радио Мюнхена работал Фриц Беншер, переживший Аушвиц и Дахау. Его послевоенная карьера иллюстрирует, как холодная война и антисемитизм сужали пространство для искренне настроенных репатриантов. Лишь немногие из выживших могли сравниться с Беншером в смелости и остроумии, когда дело доходило до столкновения с немцами по поводу их прошлого. Он назвал свою собаку Фюрером и шокировал пешеходов, выкрикивая команды: “Фюрер, вперед! Фюрер, к ноге!” В 1947 году он вел программы об освобождении из лагерей. Однако уже через год американцы закрыли его передачу “Война, никогда больше”. Новым курсом стало перевооружение. Перейдя на Баварское радио, Беншер стал получать все больше антисемитских писем. И вдобавок его подозревали в коммунизме, хотя он состоял в социал-демократической партии. К 1950 году ему был вынесен официальный запрет на выступления (Redeverbot) за критику в эфире правительства Баварии; это показало, насколько хрупкой была свобода слова в молодой демократии. В конце концов Беншер вернулся в 1958 году в качестве ведущего телевикторины⁹⁴.

Постоянство антисемитизма

Антисемитизм отступил, но ненадолго. В 1951 году западным немцам задали вопрос: стало ли бы лучше, если бы евреи эмигрировали? Четверть ответила “да”, еще четверть была с этим не согласна, а остальные заявили, что у них нет определенного мнения⁹⁵. В следующее десятилетие откровенные предрассудки ослабли, но стойкое меньшинство осталось. В 1952 году 37 % жителей Западной Германии считали, что “для Германии было бы лучше, чтобы евреев в стране не было”. К 1963 году количество убежденных в этом сократилось до 17 %. Тем не менее это означало, что даже тогда каждый шестой немец не хотел, чтобы в стране оставались евреи. Не менее показательно и число тех, кто заявлял о безразличии – более 40 % на протяжении 1950-х и 1960-х годов – отношение, которое пошло на убыль только в 1980-х⁹⁶.

Антисемитизм был изгнан из официальной жизни, но застрял во многих уголках жизни частной, а иногда и общественной. Правительство перекрыло ему кислород в политическом дискурсе – это было относительно легко. В 1952 году Socialist Reichspartei (SRP), неофашистская партия, которая высмеивала холокост как изобретение союзников, была запрещена, но прежде получила несколько мест в земельных парламентах. После этого у фашистов не было политического пристанища до 1964 года, когда была основана NPD (Nationaldemokratische Partei Deutschlands)⁹⁷. Открытые разглагольствования против евреев стали неприемлемыми. В декабре 1949 года национально-консервативная Deutsche Partei исключила из своих рядов депутата Вольфганга Хедлера за то, что тот неоднократно заявлял, что люди имеют право не соглашаться с тем, что убийство евреев газом было правильным методом и что можно было найти другие способы избавиться от них. В Бонне президент парламента запретил Хедлеру присутствовать на собрании, после чего несколько социал-демократов выгнали его из здания⁹⁸. Аденауэр и Хойс сослались на общую иудео-христианскую традицию и осудили антисемитизм.

Однако протесты в парламенте не могли автоматически изменить поведение людей на местном уровне. В 1957 году в пивной в Оффенбурге Людвиг Цинд оскорбил выжившего в лагере “полуеврея” Курта Лизера. Будучи изрядно пьяным, Цинд кричал, что евреи виноваты в крахе Веймарской республики и что нацисты были правы, истребляя их. Если бы только Лизер, сокрушался он, тоже “обратился в дым”. Цинд был старшим учителем местной средней школы и, значит, государственным служащим, а также уважаемым членом общества. То, что произошло далее, показывает, каким тонким может быть покров, скрывающий антисемитизм в людях, и насколько сильным должно было быть давление СМИ и гражданского общества, чтобы заставить власти принять меры против этого. Лизер сначала пожаловался руководству школы. Оно ничего не сделало. Затем он обратился в земельное министерство образования, которое также ничего не предприняло. И только когда журнал Der Spiegel рассказал об этой истории, власти и суды проснулись. Цинд был привлечен к ответственности за клевету. Реакция сообщества была показательной. Одни ученики и родители призвали отстранить Цинда, как только стало известно о его выходке. Другие, однако, считали его жертвой охоты на ведьм. Был ли он в глубине души нацистом или просто человеком, которого занесло после того, как он слегка перебрал? В суде Цинд стал повторять свое мнение о евреях и отрицал, что был пьян, хотя за день успел опустошить десять стаканов пива, бутылку игристого, полбутылки вина и несколько рюмок коньяка и водки. Лишь после того, как национальные СМИ обратили внимание на происходящее в маленьком городе Оффенбург и суд признал Цинда виновным, местное сообщество отвернулось от него. Гимнастический союз, охотничий клуб и студенческий клуб – вся его светская жизнь за пределами пивной – все в конце концов выгнали его. Слишком много внимания было сосредоточено на Оффенбурге, и местные газеты изображали Цинда как невменяемого психопата, совершенно не представляющего общество⁹⁹. Цинд стал изгоем, хотя и не столько из-за своих хорошо известных антисемитских взглядов, сколько из-за того, что широко освещавшееся судебное дело могло нанести ущерб репутации города.

Что было позволительно говорить, зависело от того, где это говорится и могут ли об этом сообщить. Антисемитские настроения продолжали циркулировать в пивных и гостиных, но становились проблемой только тогда, когда их освещали в прессе или за них обвиняли на суде. Цинда приговорили к году тюрьмы, однако он вовремя скрылся и нашел убежище в Ливии.

Антисемитские инциденты достигли пика на Рождество 1959 года, когда ряд синагог и кладбищ был осквернен свастиками и рунами СС. Теперь не только Оффенбург, но и Западная Германия в целом оказалась в центре внимания международного сообщества. В Кёльне на стене синагоги было написано: “Евреи, вон!” В других местах были повалены еврейские надгробия. В Шайнфельде, Нижняя Франкония, плотник признался, что нарисовал свастики и написал “Долой евреев” на стене здания суда и угрожал смертью еврею, владевшему баром¹⁰⁰. Волна вандализма поставила под угрозу проект Аденауэра по реабилитации Западной Германии – на самом деле это и было намерением КГБ, советской разведывательной службы, которая, как выяснится много лет спустя, стояла за некоторыми из инцидентов со свастиками¹⁰¹. Канцлер осудил события как “позор и преступление”, которое будет наказано “со всей строгостью”. Однако в то же время он принижал преступников, называя их глупыми хулиганами, и заявлял, что в немецком обществе нет места антисемитизму.

На самом деле вандализм 1959 года не был таким уж отклонением от нормы, как часто думают. Двумя годами ранее подобные нападения произошли как минимум в дюжине городов, а в 1950 году – еще в восьми¹⁰². Не была от них застрахована и Восточная Германия. Здесь тоже были случаи вандализма. Разница заключалась в том, что в антифашистской ГДР антисемитизма не существовало – официальный миф, который, как мы увидим в следующей главе, позволил заполниться резервуару расизма. События 1959 года на самом деле показали – и Восточной, и Западной Германии, – что, хотя антисемитизм был загнан в подполье, он оказался глубоко укоренившимся сорняком. Чтобы держать ситуацию под контролем, требовались постоянные общественные и гражданские усилия.

Евреи продолжали подвергаться стигматизации. Были небольшие городки, где только один из жителей мог поговорить с единственным выжившим евреем. В другом месте женщина свела лагерную татуировку, чтобы избежать бестактных комментариев. Некоторые выжившие не подали заявку на Wiedergutmachung, опасаясь подвергнуться остракизму. Во Франкфурте-на-Майне бывший узник, имевший оплачиваемую работу, покончил жизнь самоубийством в декабре 1953 года от отчаяния, не сумев добиться от местного жилищного управления помощи в поиске квартиры, которая позволила бы его бельгийскому партнеру и ребенку воссоединиться с ним¹⁰³. В Кёльне и Мюнстере власти использовали программу государственного жилищного строительства для строительства квартир для еврейских репатриантов, но в Дюссельдорфе город отказался от своих обещаний. В 1956 году еврейская община жаловалась на антисемитские предубеждения проектировщиков. Новые квартиры в непропорциональной степени доставались немецким изгнанникам. Двадцати восьми семьям, вернувшимся из Израиля, вместо этого пришлось снимать жилье в старых зданиях¹⁰⁴.

Антисемитизм продолжал распространяться как в школах, так и дома. В Западном Берлине в 1958–1959 годах школьников привезли на выставку, посвященную Сопротивлению. Их невежество поразило журналистов. Один ученик, подстрекаемый своим учителем и сверстниками, прервал оратора, чтобы сказать всем, что без Гитлера Германия была бы разгромлена врагами, а выставка представляет собой сплошную пропаганду¹⁰⁵. Несколько директоров школ сообщали, что их ученики высказывались в антисемитском духе, и пришли к выводу, что обвинить во всем родителей было бы слишком легким решением. Многие денацифицированные учителя вернулись в классы. Берлинский пастор, который провел бессонную ночь после прочтения того, что ученики написали о “еврейском вопросе”, пришел к выводу, что страна находится “бесконечно далеко от подлинной демократии”¹⁰⁶. Мы не знаем, что писали его старшеклассники, но мы знаем, что думали о евреях триста тринадцати- и четырнадцатилетних подростков в средних школах (Volksschulen) Мюнхена. Студент-психолог попросил их написать эссе, в котором объяснить воображаемому другу, кто такие евреи. Более чем в трети работ евреи были названы “хитрыми” и “предприимчивыми”. В более чем двух третях использовались другие отрицательные характеристики и утверждалось, что было бы хорошо, если бы Германия прекратила выплачивать Израилю компенсацию. Только каждый третий школьник чувствовал, что евреи такие же люди, как и он сам. На вопрос, почему Гитлер преследовал евреев, только семнадцать человек написали, что Гитлер был неправ. В нескольких случаях исследователь подвергся оскорблениям со стороны учителей и был вынужден покинуть класс¹⁰⁷.

К востоку от Эльбы молодых немцев обучали по строгой антифашистской программе, но и это не приводило автоматически ни к сочувствию еврейским жертвам, ни к пониманию немецкого соучастия и вины. В 1961 году сотрудник по работе с молодежью в западногерманском транзитном общежитии для беженцев рассказал о реакции подростков, бежавших из Восточной Германии и смотревших теперь по западному телевидению суд над Эйхманом. Он отметил, что все, что говорили эти мальчики и девочки, было “принижением преступлений Эйхмана”. По их словам, он просто выполнял приказы. Сотрудник заметил, что Эйхман руководил массовыми убийствами евреев и пошел добровольцем в СС. Подростки отвечали, что Эйхман не мог знать, что выполнение его приказов приведет к таким последствиям. В конечном счете, по их словам, ответственность за все несут нацистские лидеры. Сотрудник по работе с молодежью пришел к выводу, что “подростки не смогли осознать вину Эйхмана” и что их коммунистическое воспитание не позволило им оценить “основную обязательную норму морального кодекса, согласно которой каждый человек должен отвечать за свои действия”¹⁰⁸.

Новым в Западной Германии в конце 1950-х и начале 1960-х годов было не возрождение антисемитизма, а решимость групп гражданского общества давать отпор, просвещать и чтить память. Правительственный центр политического образования распространял в 1950-х годах брошюры о концентрационных лагерях, а СМИ начали транслировать программы о нацистах, в том числе цикл из трех частей, посвященный антисемитизму и выпущенный WDR в 1957 году. Телесериал о Третьем рейхе в 1960–1961 годах посмотрели 15 миллионов зрителей¹⁰⁹. Общественное вещание для школьников выпустило цикл об Аушвице. Однако основные изменения произошли благодаря гражданским инициативам, общественным группам и местным школам. В 1957 году Эрих Лют, с которым мы ранее сталкивались в связи с бойкотом нацистского кинорежиссера Файта Харлана, призвал молодежные группы присоединиться к его паломничеству в лагерь Бельзен. Несколько тысяч последовали за ним и возложили цветы. Один джаз-клуб использовал все свои активы, чтобы профинансировать поездку для своих молодых членов.

Новый эпизод столкновения с нацистским прошлым иногда связывают со студентами-радикалами 1968 года (в том числе и они сами), но началось все раньше и не благодаря марксистам или хиппи. В 1947 году в городе Зальцгиттер были осквернены надгробия. В 1957 году, в десятую годовщину события, 1000 молодых людей прошла маршем с факелами в знак протеста против антисемитизма. Позже в том же году, в годовщину Kristallnacht, 2500 молодых людей присоединились к процессии, направившейся в лагерь Дахау. Они были организованы профсоюзами, и среди них были члены протестантских и католических молодежных групп, а также рабочие. Это были скоординированные мероприятия при институциональной поддержке, но они дополнялись растущим числом более мелких инициатив на низовом уровне. В некоторых школах были запущены исторические проекты о судьбе местной еврейской общины¹¹⁰. В городе Бюль в Бадене в 1958 году семьдесят школьников вызвались восстановить еврейское кладбище¹¹¹.

Именно эти подводные течения подготовили почву для общественной реакции против антисемитского вандализма конца 1959 года. Вместо того чтобы закрывать глаза или уходить со стыдом, молодые люди теперь выступали вместе в протестном шествии. В начале 1960 года 10 тысяч молодых людей прошли маршем по Западному Берлину с плакатами “Nazis Raus!” (“Долой нацистов!”); они добились своего с Теодором Оберлендером, министром по делам беженцев и бывшим нацистом, который был вынужден уйти в отставку тем летом, хотя в случае с Гансом Глобке, разрабатывавшим расовые законы 1935 года, им пришлось дожидаться, пока сам Аденауэр уйдет в отставку в 1963 году. В Берлин-Далеме ученический комитет средней школы подчеркнул, что они больше не являются немцами образца 1933 года, и призывал всех учеников узнавать больше о нацистском прошлом, брать книги и смотреть антивоенный фильм “Die Brücke” (“Мост”) и французский документальный фильм о лагерях “Nacht und Nebel” (“Ночь и туман”). Позже, в 1956 году, этот фильм Алена Рене вызвал международный скандал, когда посол Германии попросил снять его с Каннского кинофестиваля, поскольку он задевал национальные чувства и ставил под угрозу франко-немецкую дружбу. Общественные протесты привели к тому, что фильм был показан вне официального конкурса и во многих кинотеатрах Германии; поэт Пауль Целан, семью которого убили нацисты, был ответственным за немецкий перевод текста Жана Кейроля, французского поэта, пережившего заключение в Маутхаузене.

“Nacht und Nebel” смотрели не только радикалы, но и молодые консерваторы. В маленьком городке Эльванген молодежное крыло христианских демократов Аденауэра – Junge Union – выбрало этот фильм для своего киновечера в июне 1961 года. Старший преподаватель объяснил, что “еврейский вопрос стал двигателем национал-социализма”. Хотя по-прежнему существовали сомнения относительно непосредственного обсуждения вопроса о соучастии. В распространенной формулировке юным зрителям говорили, что лишь немногие ничего не знали “об этих вещах”, но мало кто знал все. В то же время местная газета писала, что “когда бульдозер сбрасывает изуродованные трупы в канаву, всякая мысль о бегстве от общей ответственности исчезает”. В Западном Берлине Junge Union тоже посмотрел эти ужасающие кадры. Приглашенным спикером был Фердинанд Фриденсбург, член парламента и один из основателей CDU. По его словам, хотя родители школьников и могли быть введены Гитлером в заблуждение, “десятки тысяч немцев активно участвовали в зверствах”. С едва скрываемым намеком в сторону Ганса Глобке в Бонне Фриденсбург добавил, что “тот факт, что кто-то не заслуживает тюремного заключения, не означает, что он должен занимать высокий государственный пост”¹¹².

Примирение и его границы

Постепенно и церкви стали пересматривать свою позицию по отношению к евреям. В 1951 году на мемориальной церемонии в Мюнхене писательница Луиза Ринзер, осужденная и заключенная в тюрьму за подрыв воинского духа в конце войны, о чем она рассказала в своем “Тюремном дневнике” (1946), призвала церкви признать свою вину за проповедь мести евреям на протяжении веков¹¹³. В то время ее слова остались без внимания. Однако к 1960 году, после осквернения еврейских кладбищ, протестантская церковь открыто призвала прихожан проявить солидарность со своими еврейскими соседями. Некоторые протестанты видели корни антисемитизма в христианском антииудаизме. В церковных бюллетенях стали упоминаться газовые камеры и военные преступления. Суд над Эйхманом вызвал переосмысление среди христиан как в Восточной, так и в Западной Германии. На западе католические церкви молились за убитых евреев и гражданских лиц, а также за причастных к этим убийствам. К последней категории теперь относились все те, кто был “соучастником через свои действия, бездействие или молчание”¹¹⁴. В 1962 году 500 католических бойскаутов посетили Ардеатинские пещеры, где нацисты убили 350 итальянских гражданских лиц, и признались “в той вине, которая возникает из немецкого прошлого”. В знак искупления они оставили церковную свечу и венок. В день Пятидесятницы на руинах Колизея они также установили памятный знак жертвам резни в Лидице в 1942 году¹¹⁵. И на востоке, и на западе протестанты задавались вопросом, оправдана ли еще миссия по обращению евреев в христианство после того, как немцы убили 6 миллионов из них.

В ГДР на первой церемонии в память Kristallnacht, состоявшейся в 1963 году, признали “соучастие через молчание или терпимость”. В том же году в Хальберштадте, близ Магдебурга, в молитвах на Страстную пятницу вспоминали о преследовании евреев, и группа протестантов установила контакт с выжившими из Хальберштадта, живущими теперь в Израиле. Некоторые из немногочисленных оставшихся в Восточной Германии евреев начали читать лекции христианским общинам, но пространство для таких инициатив по-прежнему было ограничено официальной враждебностью ГДР к Израилю. В 1982 году в Хальберштадте наконец установили мемориал жертвам нацизма. Надписи упоминали как евреев, депортированных из города, так и мирных жителей, погибших в результате бомбардировок союзников. Но не осталось ни одной еврейской общины, которая могла бы присутствовать на церемонии¹¹⁶.

В Западной Германии усилия по примирению между немцами и евреями возглавляли две организации: Общество христианско-еврейского сотрудничества (Gesellschaft für Jüdisch-Christliche Zusammenarbeit, GJCZ) и Aktion Sühnezeichen, инициатива по искуплению; у последней также было восточногерманское отделение. Черпая вдохновение в Международном совете христиан и евреев, Общество христианско-еврейского сотрудничества стремилось способствовать большей толерантности посредством диалога и осведомленности. С 1951 года оно организовывало ежегодно Неделю братства с публичными выступлениями и мероприятиями. К 1954 году оно насчитывало 2 тысячи членов (одним из них был Эрих Лют) и имело филиалы по всей Западной Германии. В небольшом городе Касселе местное отделение в 1958 году организовало пятьдесят пять показов “Nacht und Nebel”, на которых присутствовало более 5 тысяч человек. Общество работало со школами и было одним из первых, кто предложил выжившим публично рассказать о своих испытаниях. 29 июня 1960 года бывший узник концлагеря Вернер Шницляйн беседовал с учениками средней школы в Шарлоттенбурге в Западном Берлине. Были приглашены ученики местной еврейской школы, которые спели песни на иврите. В начальной школе в берлинском Нойкёльне услышали рассказы о Kristallnacht и Рижском гетто. В ходе Недели братства в 1961 году ученики в Вильмерсдорфе прочитали пьесу Готхольда Эфраима Лессинга “Nathan der Weisse” (“Натан мудрый”, 1779), посвященную религиозной терпимости, и “Der SS-Staat” (“Государство СС”, 1946), основополагающий рассказ о системе концлагерей, написанный выжившим в Бухенвальде христианским социалистом Ойгеном Когоном. Они также посетили выставку о нацистской эпохе. По соседству, в Шарлоттенбурге, средняя школа продлила программу мероприятий на сорок недель, включив в нее показы “Nacht und Nebel” и двенадцати серий цикла о Третьем рейхе, снятого берлинской телекомпанией RIAS¹¹⁷.

Многими из этих событий руководил дух Просвещения с его универсальными идеалами гуманности и терпимости. Нацистское прошлое стало уроком противостояния и преодоления предрассудков и расовых проблем в настоящем как внутри страны, так и за рубежом. В западноберлинском районе Шпандау оратор рассказал о расовых проблемах в Огайо и закончил пением “негритянской песни”. То, как обращались с цветными детьми в Германии, было названо “пробным камнем человечности”. Общество христианско-еврейского сотрудничества поощряло усыновление детей смешанной расы и распространяло буклеты – такие как “Макси, наш негритянский мальчик”. Возможно, они не соответствуют тому, как сегодня принято говорить о расовых вопросах, но в то время они, по крайней мере, пытались вызвать большее сочувствие, в том числе к детям, родившимся от афроамериканских солдат и столкнувшихся с дискриминацией. Также проводились акции пожертвований для местных пожилых людей и детей в Индии. В начале 1970-х годов Общество начало обращать внимание на предрассудки в отношении детей мигрантов-гастарбайтеров¹¹⁸.

В конечном счете эти инициативы показали, насколько сложно наводить мосты между немцами и евреями. В 1959 году один берлинский учитель привел своих учеников на встречу с их еврейскими сверстниками в зале еврейской общины. Но все пошло не так, как планировалось. “Дискуссия была неудовлетворительной, – отмечал он впоследствии, – а еврейские дети были ожесточены и критиковали недостатки уроков истории”. В другой школе в Западном Берлине ученик сказал учителю, что Wiedergutmachung представляет угрозу для немецкой марки. На следующий урок учитель вернулся с подлинным списком имущества, конфискованного гестапо: “…так проблема была решена”, – заверил он коллег-единомышленников. Сомнительно, что он был прав. В 1959 году Общество христианско-еврейского сотрудничества пригласило на чаепитие студентов – редакторов школьных газет. Начинающие журналисты признались, что почти ничего не знают об Обществе и его работе. Они также заявили, что “ничего не узнали от своих учителей о недавнем прошлом”. Фильм о Нюрнбергском процессе их тронул. Но в то же время они считали, что “еврейский диалог сейчас не так важен. Есть много более важных вещей”¹¹⁹.

Общество христианско-еврейского сотрудничества протестовало против антисемитизма и мягких приговоров преступникам, но его борьба со всеобщим безразличием была поистине неравной. В 1964 году кёльнское отделение подвело итоги своей деятельности за предыдущий год и пришло к отрезвляющему заключению. Оно почти полностью опиралось на небольшое ядро преданных своему делу членов – сорок пять из них в том году отправились в специальную поездку в Израиль. В целом жители Кёльна “почти не интересовались или вообще не интересовались” их работой. Единственными популярными мероприятиями были те, на которых выступали знаменитости. Доминирующим ощущением было “я все равно не могу это изменить”. “Самодовольство, предрассудки и невежество” были широко распространены не только в обществе в целом, но даже среди его членов организации. В течение шести лет они усердно работали над развитием хороших отношений с местной синагогой, но все же только 10 % ее прихожан присоединились к Обществу¹²⁰. В целом еврейские общины и их соотечественники-немцы держались друг от друга на расстоянии.

Способ объединения немцев и евреев Обществу предоставила театральная сцена. На театральном конкурсе 1957 года приз за лучшую новую пьесу достался спектаклю “Ein Rest Kehrt Um” (“Вернулись немногие”) актера Фридриха Коландера. В пьесе пианист Климш, молодой охранник СС в концентрационном лагере, случайно встречает за его пределами еврейскую девушку Наэми. Они начинают говорить о добре и зле и о вине. “По-детски чистая и набожная” Наэми дает ему силы следовать своей личной совести, а не нацистским приказам. Она ведет Климша в тайное убежище своей семьи. Пока ее отец, раввин, проклинает всех немцев, Климш делится своим хлебом с ее братом. Наэми гибнет от русской пули. Однако ее брат выживает. После войны выживший еврей и бывший эсэсовец снова встречаются в баре у пианино. Климш убеждает его, что его сестра умерла не зря, а завещала им дух примирения. Спектакль показывали не только в театрах, но и в школах и в армейских казармах; пьесу также передавали по радио. Театральный агент обобщил для Общества ответы публики. Было “задумчивое молчание в переполненном партере. В конце тишина… а потом сердечные долгие аплодисменты”. Некоторые во время спектакля шептались: “Ничего подобного мы еще не видели – насколько все это правдиво”. После спектакля к автору подошли члены еврейской общины, чтобы поблагодарить его¹²¹.

Такая реакция не была совершенно неожиданной, поскольку после войны еврейские персонажи и их преследования почти полностью отсутствовали в немецкой драме и литературе. Редким исключением стал фильм “Ehe im Schatten” (“Брак в тени”), снятый в советской зоне в 1947 году. Основанный на реальной истории актера Йоахима Готтшалька и его жены-еврейки, он повествует о трагической судьбе “смешанного брака” при нацистах. Готтшальк был романтическим героем на киноэкране, пока Геббельс не услышал о его браке и не приказал ему развестись. Готтшальк отказался и попросил депортировать его в Терезиенштадт вместе с женой и восьмилетним сыном. Вместо этого Геббельс отправил его в армию, на Восточный фронт. 6 ноября 1941 года, когда гестапо уже приближалось к дому, Готтшальк и его жена дали сыну снотворное, а затем открыли газ, убив его и себя.

То, как в фильме рассказывалась эта трагическая история, было типичным примером того, что немцы после войны искали скорее отпущения собственных грехов, а не сочувствовали еврейским жертвам. Что характерно, фильм посвящен только Готтшальку, и основная часть истории – его путь к самоубийству. Это подтвердило стремление многих немцев выдать желаемое за действительное, считая, что помочь евреям было невозможно и что те, кто пытался это сделать, погибли сами. Индивидуальное самоубийство было популярным мотивом в послевоенных фильмах и позволяло зрителям закрыть главу их соучастия в прошлом, как будто эта тема была закончена и выметена прочь к 1945 году¹²².

Одной из немногих книг, героями которой были евреи, стал ранний роман Генриха Бёлля “Где ты был, Адам?” (1951). Один из персонажей – портной, живущий в нищете с мухами, тонущими в жирной миске с огуречным салатом, – антисемитский образ; другой – чистая девушка Илона, с которой дружит рядовой немецкий солдат Фейнхальс. Илона, хотя и еврейка в глазах нацистов, является набожной католичкой, и ее убивает невменяемый эсэсовец, комендант лагеря, услышав ее ангельский голос. Фейнхальсу удается вернуться домой в конце войны, но он погибает от бомбы на пороге собственного дома. И Илона, и Фейнхальс – жертвы бессмысленной войны. В последующие десятилетия Бёлль занял свое место в моральном сознании новой Германии и получил Нобелевскую премию по литературе. Однако в 1950-е годы было продано всего нескольких сотен экземпляров романа¹²³.

Хотя Бёлль, по крайней мере, упомянул концентрационные лагеря, они выглядели не более чем садистским аттракционом. В следующем году Эрих Мария Ремарк сделал лагерь центром истории в “Der Funke Leben” (“Искре жизни”). Главные герои – политзаключенные, но есть и евреи; двоих из них весной 1945-го зверски душит офицер СС. Ремарк приобрел мировую известность благодаря своему антивоенному роману “На Западном фронте без перемен” (1929). Он бежал от нацистов сначала в Швейцарию, а затем в Соединенные Штаты. Его рассказ о лагере был раскритикован немецкими рецензентами. Die Zeit сочла книгу “безответственной”. Der Spiegel назвал ее “портретом лагерей, написанным тем, кто там не был, для тех, кто там не был: стереотип из пробирки” – слово “там” при этом относилось не к лагерям как таковым, а к Германии в целом, испытания которой, как утверждал автор статьи, писатели-эмигранты понять не в состоянии. Только еженедельная немецко-еврейская газета хвалила книгу: как отмечалось, Ремарк смог описать лагерь именно потому, что ему не пришлось пройти через него. Из следующей книги Ремарка его немецкий издатель изъял те отрывки, где немецкие солдаты называли себя убийцами. Как заметил Ремарк, немцы могли быть чрезвычайно щедрыми, особенно когда дело касалось забвения собственных преступлений¹²⁴.

Ремарк посвятил “Der Funke Leben” своей сестре, обезглавленной нацистами в декабре 1943 года за то, что она объявила войну проигранной. Литературе выживших потребовалось еще больше времени, чтобы найти читателей в Западной Германии. В 1948 году Пауль Целан написал “Die Todesfuge” (“Фугу смерти”) – поэтический памятник убитым евреям. В нем есть знаменитая фраза: “Смерть – это немецкий учитель, глаза у него голубые”[8]. Целан был практически неизвестен и считался маргиналом. Когда в 1952 году он прочитал стихотворение влиятельному литературному кругу “Группа 47”, он заслужил не аплодисменты, а насмешки за необычную песенную манеру своей декламации. После этого Целан больше в литературное сообщество не вернулся. Хотя в “Группу 47” действительно входили несколько еврейских писателей, некоторые из ее ключевых фигур, такие как Вальтер Йенс, были членами нацистской партии, а многие участвовали в войне, в том числе Гюнтер Грасс, который вступил в Waffen-SS в семнадцать лет. Среди этих писателей не было принято размышлять об их роли в нацистской Германии и еще меньше было интереса к тому, чтобы услышать писателя-еврея, говорящего им о немецких зверствах. Для этого большинству немецких читателей пришлось подождать до 1960-х годов. Например, книга Примо Леви “Человек ли это?”, впервые опубликованная в 1947 году, была переведена на немецкий язык только в 1961-м¹²⁵.

Бестселлер на лагерную тему появился в Восточной Германии в 1958 году: роман “Nackt Unter Wölfen” (“Голый среди волков”) Бруно Апица. В последующие десять лет книга выдержала пятьдесят восемь изданий и была продана в количестве более миллиона экземпляров. Это было обязательное чтение в школах Восточной Германии; с 1961 года роман был также доступен в Западной Германии. Экранизация, снятая Франком Байером в 1963 году, стала классикой ГДР. Действие истории разворачивается ранней весной 1945 года в Бухенвальде, где сам Апиц провел восемь лет за свои коммунистические взгляды. Прибытие трехлетнего еврейского ребенка, тайно пронесенного в чемодане, ставит перед хорошо организованными заключенными-коммунистами моральную дилемму: спрятать мальчика и спасти его жизнь, но подвергнуть риску свою собственную или передать его СС для расправы, защитив свою сеть Сопротивления. В конце концов ребенка прячут. Даже пытки не заставляют заключенных-коммунистов рассказать о нем или о своих товарищах. Когда приближается Красная армия, заключенные освобождают лагерь изнутри с помощью тайно добытого оружия, а вместе с ним ребенка и своих товарищей по заключению.

Однако даже в этой истории еврейский ребенок по большому счету оказывается не более чем реквизитом для хороших немцев. У мальчика нет свободы воли, и заключенные относятся к нему скорее как к домашнему животному, нежели как к человеку – “как дружелюбный щенок”, “как майский жук”.

В 1963 году журналисты обнаружили, что настоящий мальчик (Стефан Ежи Цвейг) выжил и учится в университете в Лионе. В следующем году Цвейг переехал в ГДР и был использован режимом как живое доказательство истории Бухенвальда и самостоятельного освобождения коммунистов от фашистов. Для ГДР это был мощный миф основания. Реальность оказалась более неловкой. Цвейг не был тайно доставлен в лагерь незнакомцем, а прибыл в Бухенвальд вместе со своим отцом-евреем; его мать и сестра были убиты в Аушвице. И, как выяснилось позже, он выжил благодаря тому, что его обменяли на мальчика-цыгана, которого отправили вместо него в Аушвиц. Внутри лагеря некоторые еврейские заключенные пострадали от рук заключенных-коммунистов. Бухенвальд в действительности был освобожден 3-й армией США¹²⁶.

Чтобы понять, как западные немцы в 1950-е годы думали о евреях и о себе, полезно отложить в сторону произведения знаменитых авторов и рассмотреть также труды безвестных любителей. По счастливой случайности в архивах Общества христианско-еврейского сотрудничества сохранились конспекты нескольких неудачных работ, которые драматурги-любители представили на конкурс 1957 года. Это весьма тревожащее чтение. Одна пьеса носила многообещающее название “Во имя прав человека”. Речь шла об эсэсовце, который убивает своего офицера, чтобы спасти от смерти еврейскую девушку. Его самого, в свою очередь, приговаривают к смертной казни. Тогда уже девушка пытается освободить его с помощью партизан, но он – “образец честности” – отказывается, поскольку он настоящий солдат, а они нет. Когда он идет к месту казни, девушка подбегает к нему и присоединяется к нему в смерти. Жюри Общества отвергло пьесу как “наивную” и “совершенно недопустимую”, но автор, очевидно, думал иначе. Он сочинил сюжет, который, по его мнению, выражал самый дух немецко-еврейского примирения. Еще один текст под названием “Широкий путь” рассказывает об охваченном ненавистью еврее, который хочет отомстить за убийство жены при массовом расстреле. Но по ходу действия он понимает, что тот эсэсовец, который организовал расстрел, все же не был злым: он спас героя, а затем застрелил начальника лагеря и был “на самом деле насквозь благородным человеком”. В конце концов дочь еврея и сын эсэсовца влюбляются друг в друга. Злой еврей был фактически спасен добрым немцем. Вина – приказ о массовом расстреле – была смыта последующими добрыми делами. Пьесу написал сорокадевятилетний учитель – ему было двадцать пять, когда Гитлер пришел к власти. Местный чиновник того же поколения представил свою драму “Ангел Господень”, в которой совесть молодого солдата, служащего в России, просыпается, когда после партизанских атак его товарищи уничтожают целую деревню. Стоя в карауле, он освобождает выживших пленников. Однако вместо того, чтобы также бежать самому, он настаивает на том, чтобы предстать перед военным судом: в противном случае его добрый поступок потерял бы свою этическую ценность¹²⁷.

Общество христианско-еврейского сотрудничества, возможно, искало вдохновения у Лессинга и просветительского духа его “Nathan der Weisse”. Но эти пьесы показывают, что для многих современников добро и зло по-прежнему определялись с точки зрения долга, а не свободы и человеческого достоинства. Разумеется, эти пьесы были фантазиями, далекими от жестокой реальности войны. Но именно это делает их столь показательными. В глазах авторов и воображаемой аудитории они осуществляли моральное очищение, смывая все плохое, что сделали немцы до внезапного пробуждения их совести перед лицом любви или варварства. Встреча с еврейской девушкой показывает, что под нацистской формой бьется человеческое сердце. Как образованный пианист вообще надел форму СС, история умалчивает. Литературное стремление реабилитировать эсэсовцев и даже лагерных охранников возникло в то же время, когда лобби ветеранов Waffen-SS настаивало на том, чтобы их включили наряду с ветеранами регулярной армии во все более удлиняющийся список жертв войны. Эти пьесы признавали зло, но главным образом для того, чтобы подчеркнуть немецкую добродетель. Преступники превращаются в спасителей. Немецкий солдат умирает за евреев и мирных жителей, следуя по стопам Христа. Немцы заслуживают прощения – таков был центральный мотив этих пьес. В конце концов, эти пьесы были поиском не столько примирения, сколько искупления немецкой души.

Пьесой, которую западногерманская публика смотрела чаще, чем любую другую, была сценическая версия “Дневника Анны Франк”, драматическая интерпретация 761 дня, проведенного ее семьей в укрытии до ареста 4 августа 1944 года; после этого всю семью депортировали в Аушвиц и Берген-Бельзен, где Анна умерла в феврале 1945 года. В конце 1950-х годов спектакль посмотрели почти 2 миллиона человек. Даже те, кто его пропустил, могли процитировать знаменитые последние слова Анны Франк из пьесы: “Несмотря ни на что, я все еще верю, что у людей действительно добрая душа”. Книга и пьеса вместе сделали Анну Франк человеческим лицом холокоста.

Первое голландское издание ее дневника вышло в 1947 году, за ним в 1950-м последовал немецкий перевод. В 1955 году издательство Fischer переиздало его в мягкой обложке; за пять лет было продано 750 тысяч экземпляров. Проводились публичные чтения – Эрих Лют руководил ими в Гамбурге от имени Общества христианско-еврейского сотрудничества, – а старшеклассники рекомендовали дневник своим сверстникам как обязательное чтение. Однако эти издания представляли собой усеченные, отшлифованные версии оригинального дневника Анны, который ее оставшийся в живых отец Отто Франк отредактировал, чтобы удалить сомнительные фрагменты, способные, по его мнению, повредить памяти дочери и семьи в целом; полное комментированное издание появилось лишь в 1986 году. Эти купюры включали не только критические замечания в адрес матери и записи Анны о пробуждении ее собственной сексуальности, но также мысли о предательстве со стороны взрослых, которые потеряли свой моральный авторитет, но продолжали читать проповеди о добре и зле. К тому же изменения минимизировали коллективную роль немцев. “Немцы” порой выступали как “оккупирующая держава”. Из опубликованного издания исчезло и то, что ее отец писал стихи на немецком языке, а мать подарила дочери немецкий молитвенник. Для немецких читателей это скрывало, насколько Анна и ее семья были одними из них¹²⁸.

Театральная постановка пошла дальше и избавилась от знания о депортациях и газовых камерах. Зрители видели Анну Франк только в секретной пристройке на Принсенграхт вплоть до момента ее обнаружения и неминуемого ареста. Им не пришлось следовать за ней до гибели в Берген-Бельзене. Вместо этого они пошли домой под успокаивающее звучание ее последних слов. Но подлинный дневник Анны говорил также и о зле в человеке. Ненависть, насилие и агрессия, писала она, существуют среди обычных людей точно так же, как и среди правителей и капиталистов, и будут продолжать существовать, если человечество не подвергнется метаморфозе. Однако вместо этого посмертную метаморфозу претерпела сама Анна Франк. Ее мрачные мысли и индивидуальная судьба еврейской жертвы легко исчезли в ее беатификации в качестве универсальной жертвы с универсальным посланием надежды.

Необычайный успех пьесы в стране преступников показал, насколько немцы стремились идентифицировать себя с Анной Франк как с ребенком и невинной жертвой и в равной степени – насколько они чувствовали, что их следует простить. Когда в заключительной сцене из потустороннего мира слышался голос Анны Франк, выражающий ее веру в доброту человечества, немецкие зрители слышали, что они в глубине души тоже хорошие. Спектакль дал им возможность погрузиться в нацистское прошлое, сосредоточив внимание на жертвах, не глядя на преступников или на самих себя; примечательно, что на сцене не появлялись немецкие эсэсовцы или полицейские. Газеты видели в Анне Франк “мученицу человеколюбия и милосердия”. Подростки вешали фотографии девушки в своих комнатах и носили блузки как у нее. “Она стала частью меня, – сказала одна девушка журналисту, – я больше не знаю, где кончается Анна и где начинаюсь я… Я чувствую, что Бог создал Анну для определенной цели, и со своим дневником она идет, как ангел-путеводитель, через мою жизнь и жизнь многих других”. Но не всех покорил сенсационный успех постановки. Один журналист заметил, что в конечном счете пьеса вызвала лишь “анонимное сострадание”. Это позволяло людям погрузиться в комфортную сентиментальность вместо того, чтобы встряхивать их и побуждать действовать. Одна дама в партере, писал он, “непрерывно вздыхала: «Бедный ребенок, бедный ребенок», одновременно запихивая в рот одно пралине за другим”¹²⁹.

Если у восточных немцев в их мифе о коммунистическом самоосвобождении был еврейский ребенок из Бухенвальда, то у западных немцев была Анна Франк с ее очевидным обещанием универсальной человечности. Тем не менее “Дневник” стал важным шагом в противостоянии нацистскому прошлому. Сразу за спектаклем и публичными чтениями “Дневника” последовали молодежные паломничества в Берген-Бельзен. В 1957 году в Бельзене Лют призвал приехавшую туда с ним молодежь проявить больше мужества, чем старшие, и преодолеть расовую ненависть. Семнадцатилетняя немецкая девушка пообещала, что ее поколение обратится к еврейской молодежи. Ее примеру последовала молодая израильтянка, которая, цитируя Анну Франк, призвала их всех верить в “добро в людях”. Следующим выступающим был двадцативосьмилетний мужчина, который представился бывшим членом гитлерюгенда и которого охватил такой стыд, что он переехал в Израиль в 1948 году, принял иудаизм и работал в кибуце¹³⁰. Однако для других Анна Франк продолжала жить в настоящем, указывая не столько назад, на нацистов, сколько на железный занавес как предупреждение против коммунистического угнетения. В 1962 году на ежегодном чествовании Анны Франк во Франкфуртском университете руководитель региональной телекомпании Вернер Хесс повел слушателей из концентрационных лагерей и изгнанных немцев прямо к Берлинской стене, возведенной годом ранее. “И снова, – сказал он им, – в Германии на колючей проволоке висят мертвецы, невинные, неизвестные, такие люди, как мы с вами или Анна Франк”. Анна Франк стала всеми¹³¹.

Искупление

Таковы были речи, предупреждения и декларации веры. Более практической была группа Aktion Sühnezeichen, которая отправляла добровольцев на работу в Европу и Израиль. Основанная в 1958 году протестантской церковью в Восточной и Западной Германии, эта организация сегодня официально называется “Акция службы примирения ради мира” (Action Reconciliation Service for Peace). Это неуклюжее словосочетание не совсем отражает первоначальную миссию. Отцами-основателями были Лотар Крейссиг с востока, главный чиновник протестантской церкви в Магдебурге, и Франц фон Хаммерштейн, пастор с запада. Крейссиг был единственным судьей, который осмелился противостоять нацистам и выступать против убийства умственно отсталых взрослых и детей. Возмущенный внезапной смертью нескольких своих подопечных, Крейссиг в 1940 году подал иск об убийстве против Филиппа Боулера, руководителя программы эвтаназии, а после отказа отступить был отправлен на досрочную пенсию. В случае фон Хаммерштейна его отец был главой командования немецкой армии и единственным старшим офицером, ушедшим в отставку в знак протеста против Гитлера в 1934 году. Франц был конфирмован Нимёллером. Будучи слепым на один глаз, он был освобожден от военной службы, но двое его братьев состояли в офицерском Сопротивлении, а он сам, его мать и сестра были арестованы и заключены в тюрьму после неудавшегося покушения на жизнь Гитлера 20 июля 1944 года.

В 1958 году в Берлине на Синоде, подобии церковного парламента, где протестанты из обеих частей страны все еще могли собираться вместе, Крейссиг вынес на рассмотрение резолюцию, в которой говорилось, что немцы убили миллионы евреев и что вина распространяется на тех, кто был свидетелем. Это вновь открыло вопрос о вине церкви. Мир, утверждал Крейссиг, наступит только тогда, когда немцы смогут взглянуть в глаза своему прошлому. Примирение было конечной целью, но оно также было и актом взаимности между виновными и их жертвами. Поскольку виноваты были немцы, это им необходимо в первую очередь проявить смирение. Sühne (искупление) должно было исходить от виновного. Подача сигнала об искуплении стала частью названия и миссией Aktion Sühnezeichen. Ее создание совпало с Ульмским процессом над Einsatzgruppen. В глазах основателей группы суровые приговоры были важны для подтверждения вины, но недостаточны для содействия примирению. Искупление также вышло за рамки официальной политики Wiedergutmachung. В то время как компенсационные выплаты, казалось, смягчали вину, искупление предполагало, что люди никогда не смогут избавиться от этого бремени. В конечном счете только Божья благодать была способна спасти их. Все, что могли сделать люди, – это работать ради мира и примирения, следуя по стопам Христа¹³².

Сразу после окончания Второй мировой войны было несколько признаков искупления, но это были единичные явления и часто недолговечные. В 1947 году группа католиков установила четырехметровый дубовый крест “во искупление за убийство 80 иностранных подневольных рабочих” во время резни в Варштайне, о которой мы говорили ранее. Едва крест был поднят, как местные жители атаковали его с огнем и топорами. Жители считали, что крест запятнал доброе имя их родного города, и опасались, что это может спровоцировать месть. Они подневольных рабочих не убивали, так почему же они должны искупать вину? Другие пошли еще дальше: “Стоило убить не 80, а 800 русских”. Чтобы спасти крест, его пришлось закопать в секретном земляном холме, чтобы снова раскопать только в 1964 году, а в 1981-м перенести в местную церковь⁵⁵⁹.

Крестам в Аахене и Бюле повезло больше. Они также призывали к покаянию, но духом, вдохновлявшим их, было общее стремление к миру, а не конкретная конфронтация с виной Германии. В 1947 году возвращающиеся военнопленные пронесли трехметровый крест через разбомбленный Крефельд, а затем проследовали в Аахен, где к процессии присоединилось более 100 тысяч католиков. Три года спустя крест освятил в Риме папа Пий XII. Крест в Бюле был повернут в сторону Рейна и символизировал франко-германское примирение. С французской стороны его спонсировал Пьер-Мари Теа, епископ Лурдский и Монтобанский, который был заключен в тюрьму за выступления против депортации евреев. С немецкой стороны поддержка примирения была связана с кампанией по оправданию местного солдата, армейское подразделение которого было коллективно осуждено за резню в Орадуре; его адвокаты доказали, что в то время он находился в отпуске¹³⁴.

В Бергене в районе Целле в 1961 году была освящена католическая Церковь искупления драгоценной кровью как “вечная жертва во искупление всей вины прошлого, настоящего и будущего”. Ранее мы видели, как немцы надевали на себя мантию жертв. Теперь жертвы нацизма были включены в христианскую историю жертвы и благодати. Алтарь церкви имел форму могилы, напоминая о 100 тысячах трупов евреев, военнопленных и других заключенных, которых обнаружили союзники в 1945 году. Художник Йозеф Хауке, создавший из бронзы горельеф четырнадцати остановок Крестного пути, вдохновлялся фотографиями умерших узников лагеря. Их страдания, как проповедовал епископ Хильдесхайма на церемонии основания, не были “напрасными”. Разве Христос, сам будучи узником, не искупил наши грехи своей жертвой? Мозаика над скинией изображала “агнца Божия” (Христа), кровь которого текла в потир. А сам план церкви фактически повторял очертания потира, открывающегося в сторону концентрационного лагеря. Как будто жертвы, убитые нацистами, были призваны следовать примеру Христа в духе Imitatio Christi. Живым верующим было предложено искупить грехи виновных. Однако жертвам, как и Христу, казалось, пришлось искупить и грехи немцев¹³⁵.

Aktion Sühnezeichen пошла дальше, чем молитвы и паломничества. Она воплотила мораль в жизнь. Ее духовный импульс претворился в философию действий: активно служить жертвам и нуждающимся, работать вместе, быть скромными, а не самодовольными, серьезно относиться к другим и учиться через диалог. Примирение могло произойти посредством совместной работы в поте лица над строительными и реставрационными проектами в странах, пострадавших от нацизма. В 1959 году первая западногерманская группа отправилась в Нидерланды и построила там лагерь отдыха для бедных семей из Роттердама. Затем последовала система орошения на Крите, в месте массовых казней. В 1963 году волонтеры восстановили синагогу в Виллербане, во Франции, где их приняли еврейские семьи. В следующем году первые группы отправились в Израиль.

Берлинская стена ограждала восточную часть организации и ограничивала ее деятельность. Искуплению не было места в официальном антифашистском мышлении, которое, в конечном счете, освобождало Восточную Германию от всякой вины. В первые несколько лет рабочие лагеря допускались только на территории церквей, как, например, при расчистке завалов взорванных церквей в Магдебурге. Затем, в 1965 году, католические капелланы отвезли группу подростков в Аушвиц, где те работали над раскрытием фундаментов газовых камер. В самой ГДР группам было разрешено работать в Бухенвальде только в 1979 году. Кстати, это был тот самый год, когда местные власти на западе после многих лет сопротивления разрешили добровольцам проводить восстановительные работы в лагере Дахау, недалеко от Мюнхена.

Aktion Sühnezeichen была основана набожными протестантами, жившими и пострадавшими при нацистах. Однако что значило искупление для немцев, которые вызвались участвовать в миротворческой работе в 1960-е годы и были слишком молоды, чтобы помнить Гитлера? В 1968 году в Aktion Sühnezeichen насчитывалось около 6 тысяч членов. Средний возраст 256 добровольцев, работавших над проектами в Чехословакии, Польше и Израиле, составлял двадцать четыре года, среди участников было поровну школьников, ремесленников и клерков. Дневники, письма и отчеты дают нам представление о том, как те себя воспринимали. Один молодой человек рассказал о своем посещении выставки о гетто и концлагерях во время работы в Израиле осенью 1964 года. Фотографии и предметы “обвиняли нас”, писал он. Его особое внимание привлекла фотография маленького мальчика, которого пытали эсэсовцы. Сходство того с братом молодого человека заставило его идентифицировать себя с жертвами. Именно в этот момент, писал он, он осознал “чудовищность уничтожения людей, которые с таким же успехом могли бы быть его братьями и сестрами”. “Если бы мне не было так стыдно, я бы сбежал с выставки, чтобы рассказать первому попавшемуся еврею, как сильно я сожалею о случившемся”. Он задумался: можно ли вообще искупить что-то настолько бесчеловечное в прошлом? Да, заключил он, если человек признает возможность искупления как огромную благодать, дарованную Богом¹³⁶.

Год спустя, во время пребывания в Израиле, два немецких мальчика и девочка были приглашены израильским профессором криминологии к себе домой. Ранее в тот же день, после “чрезвычайно долгой” дискуссии о коллективной вине, группа единогласно пришла к выводу, что только искупление прокладывает путь к примирению. Дети были настолько убеждены в этом, что их израильский хозяин спросил: “…имеем ли мы право критиковать наших родителей и обвинять их?” Молодые немцы сказали ему, что они не только имеют право, но и обязаны называть вину своим именем¹³⁷.

Одного волонтера, которому в 1965 было чуть больше двадцати, так часто спрашивали, почему он приехал в Израиль, что он написал целое эссе. “Мой ответ таков: почему мой отец погиб во Второй мировой войне?” Его мать, продолжил он, рассказывала ему о Гитлере и “о евреях и концлагерях”. В старшей школе он изучал уроки нацистского периода, начал читать книги о евреях и Израиле и решил написать диссертацию о евреях в современной Германии. Он признал, что правительство Западной Германии оплатило Wiedergutmachung, но это не покрыло даже материального ущерба. Иначе говоря, оно следовало Realpolitik и забыло о выживших. Тем не менее: “Я немец; меня затрагивает [mitbetroffen] то, что вырастает из немцев; я причастен к этому, будучи частью немецкой культуры и идей, и разделяю с ними язык, происхождение и судьбу”. “Я чувствую, что моя доля есть не только в том, что делают мои современники, но и в том, что передавалось из поколения в поколение. Я должен взять на себя вину отцов. Я признаю себя соучастником создания таких ментальных условий немецкой жизни, которые позволили поддерживать подобный режим”. Aktion Sühnezeichen позволила этому юноше прийти к жертвам, попросить прощения и способствовать “примирению”. Гюнтер Лоренц был среди волонтеров в Биркенау в октябре 1967 года. Для него выдергивание сорняков из разрушенного крематория II одновременно означало выпалывание травы, которой было позволено расти на месте нацистского прошлого после 1945 года¹³⁸.

Впрочем, не все были такими возвышенными. В сентябре 1968 года две группы прибыли в Аушвиц-Биркенау для двухнедельной работы, в основном на одном из краев Rampe, платформы прибытия и отбора, где тех, кого считали пригодными для работы, отделяли от тех, кто отправлялся на смерть. Молодые немцы начали свой день с чтения пьесы Петера Вайса “Дознание”, основанной на судебных процессах по Аушвицу, проходивших во Франкфурте несколькими годами ранее. Некоторым мальчикам и девочкам было плохо, когда они слушали чтение. Затем, после завтрака, они проводили за работой от семи до тринадцати часов, борясь с сорняками в газовых камерах крематориев II, III и IV. Они находили пуговицы, зубные протезы, детскую обувь и другие мелкие личные вещи. По вечерам темы разговоров варьировались от Польши до войны во Вьетнаме. Две недели прошли не без проблем, отмечал руководитель группы. “Рабочий дух некоторых участников оставлял желать лучшего. Некоторые явно представляли, что находятся в ознакомительной поездке, в основном хотели пообщаться с поляками и воспринимали свою работу в Аушвице как несколько досадное второстепенное дело”. Один молодой человек, родившийся в соседнем Гливице (Гляйвице), однажды заявил, что ему “больше не хочется работать”, и отправился в верхнесилезский город, чтобы сфотографировать бывший магазин своего отца. Его исключили из группы. В целом, подытожил руководитель группы, “участникам было трудно понять, что Аушвиц не только поставил вопрос о вине наших отцов, но и пришел с миссией, чтобы мы взяли на себя ответственность за то, что происходит сегодня и завтра, и боролись бы с демоном [Ungeist], который породил Аушвиц и который жив до сих пор”¹³⁹.

Общественная реакция на эти упражнения по искуплению была явно неоднозначной. Суд над Эйхманом в 1961 году дал Aktion Sühnezeichen новую возможность. Плакаты на станциях метро обращались к гражданам с призывами: “Суд над Эйхманом – это предупреждение! Как долго мы еще не сможем примириться с прошлым? Действие – это наш ответ”. Были выступления в берлинском конгресс-центре. Движение могло рассчитывать на поддержку главы профсоюзов и сенатора по делам молодежи, а также священников-единомышленников. Некоторые земли призвали школы включать работу Aktion Sühnezeichen в свои уроки гражданственности. Но было и сопротивление. Анонимные письма объявляли сторонников движения “предателями”¹⁴⁰.

В ноябре 1965 года десять юношей и девушек вернулись из Дахау, где они помогали в строительстве Церкви примирения (Versöhnungskirche). Один из молодых людей подытожил свой опыт таким образом: “В общем, группа столкнулась с единодушным неприятием – от строителя до епископа… Я думаю, нам стоит тщательно пересмотреть, на каких объектах мы сможем работать в Германии в ближайшие несколько лет”¹⁴¹. В марте следующего года группа из двадцати добровольцев вернулась из Израиля. В Ульме, на юге Германии, местная молодежь хотела услышать об их опыте и пригласила их в Donaukeller, деревенский винный погреб католической молодежи. Вечер начался в “очень веселой и поначалу почти буйной атмосфере”. Но вскоре участники группы поняли, “насколько далеки наши члены от «нормальной» молодежи”. Молодой католический капеллан отвел их в сторону и сказал: “У вас хорошие идеи. Ваш подход верен, но никто не хочет этого слышать, никто не хочет меняться, и никто не хочет покидать свою зону комфорта”¹⁴². В 1967 году добровольцы, вернувшиеся из Израиля, беседовали с 3800 студентами профессионально-технических училищ на уроках гражданственности и религии. Но на “подавляющее большинство” работа волонтеров не произвела впечатления. Во внутреннем отчете суммированы негативные отзывы: те “не имеют никакого отношения к прошлому или его наследию; время все лечит; вина других; также выраженное недоверие: какой смысл в вашей работе?”¹⁴³

Идея, лежавшая в основе Aktion Sühnezeichen, заключалась в том, что молодое поколение несет моральную ответственность и должно продемонстрировать готовность искупить вину через работу, жертвование и служение. Но – моральная ответственность за что именно? И работа – с какой целью? К середине 1960-х годов движение раскололось по этим вопросам. Одни хотели сосредоточить внимание на нацистах и исцелении ран прошлого. Другие, однако, настаивали на более дальновидном подходе¹⁴⁴. Молодежь должна не просто быть обременена чувством вины за преступления старших, но и иметь возможность создать культуру ненасилия для будущего.

Aktion Sühnezeichen была ответом на растущую конкуренцию за внимание молодежи со стороны групп, которые открывали для себя “третий мир”, войну во Вьетнаме и мирную политику в целом. Противостояние прошлому все больше оказывалось связано с политической ответственностью и действиями в настоящем, что приводило к нескольким важным последствиям. Одно из них касалось характера волонтерской работы. Потоотделение на стройках все чаще уступало место заботе об уязвимых слоях населения: детях, стариках, инвалидах и наркозависимых. Формирование привычек сочувствия, терпимости и ненасилия для обездоленных групп населения в настоящее время рассматривается как имеющее столь же важное значение для мира, как и очистка от сорняков жестокого прошлого. Изменение миссии отразилось и в названии организации: к “примирению” добавилось, что это происходит “ради мира”.

Диалог с иностранцами был центральным аспектом трудовых лагерей, но, как показывают письма и дневники, работа над собой была не менее важна. Совесть добровольцев почти постоянно подвергалась испытанию вопросом, что бы они сделали, оказавшись на Rampe? Здесь суд над Эйхманом был особенно важен, поскольку он служил предупреждением современности, распространяя ответственность с преступников на молодое поколение. “Что я могу сделать, чтобы сегодняшняя немецкая молодежь не состояла из множества «Eichmänner»?” – задается вопросом в своем дневнике волонтер, работавший в Роттердаме в 1967 году¹⁴⁵. Для многих борьба начиналась с них самих; им нужно было изгнать из себя “Гитлера-в-нас”, искоренить насилие и развивать миролюбие в своей личности¹⁴⁶.

Семинары Aktion Sühnezeichen проследили корни холокоста вплоть до Французской революции и подчеркнули его современные, технологические характеристики, но, когда дело дошло до объяснения, почему Аушвиц случился в Германии, ответ сместился в сторону психологии, а не истории или социологии. “Мы считаем, – заявили группы на ежегодном собрании в 1967 году, – что социальная система является фотографией ментальной и духовной структуры большинства”. Без “фанатического фетишизма и слепого подчинения”, характерных для немецкого образа мыслей, “Аушвиц был бы немыслим”¹⁴⁷. Их работа в Аушвице не могла оставаться тихим актом преданности жертвам фашизма, но должна была быть психологической борьбой за освобождение от репрессивных моделей мышления. После нескольких часов прополки крематориев волонтерам 1968 года напомнили, что Аушвиц “далек от того, чтобы оставаться в прошлом”, и “никогда еще не был более острой” проблемой в мире, охваченном “войной, ненавистью и геноцидом”. В марте того же года Aktion Sühnezeichen призвала к демонстрациям против “геноцида” во Вьетнаме. У нынешнего поколения, говорили они, есть свой Аушвиц с атомной бомбой и Вьетнамом¹⁴⁸.

Инициатива, начавшаяся с позиции смирения, когда молодые немцы просили жертв немецких преступлений позволить им совершить акты искупления в поисках примирения, закончилась самоутверждением немцев и присвоением холокоста ради очищения. В центре внимания оказывались не 6 миллионов жертв и конкретная историческая ситуация их страданий, а человеческая психика сейчас и вообще. Как написал один из представителей нового поколения немцев: “Аушвиц во мне – в каждом из нас. Аушвиц – это наш эгоизм, наше безразличие, наше молчание”. Это было не просто название, это было “явление”, и оно происходило в Сонгми, Сантьяго-де-Чили и во многих других местах. Это было не просто что-то в прошлом, а реальность молодого поколения¹⁴⁹.

Преобладание психологического значения Аушвица над историческим имело странные последствия. С одной стороны, поскольку холокост скрывался повсюду, волонтерство на службе мира становилось более актуальным, чем когда-либо. С другой стороны, сделав службу миру делом каждого, такой подход угрожал вывести ее из специфически немецкого контекста вины и искупления. В 1996 году на международном семинаре для волонтеров, организованном Aktion Sühnezeichen, был “осторожно” поставлен вопрос, не является ли само по себе превращение искупления в “исключительное право” немцев еще одной формой “фашизма”, принижающей добровольцев из других стран. Неужели немецкой молодежи нужно было искупать больше, нежели ее французским, польским, венгерским, норвежским и голландским сверстникам, потому что через свою национальную принадлежность им приходилось “расплачиваться” за то, что старшее поколение совершило за тридцать пять лет до их рождения? Некоторые участники ссылались на универсальные права и утверждали, что каждый человек имеет право заниматься волонтерской деятельностью в другой стране, чтобы извлечь уроки из прошлого. Это не было немецкой монополией. Один волонтер даже предупредил об опасности продолжения “идеологии крови и расы”¹⁵⁰. Встреча прошла в Нойенгамме, на месте концентрационного лагеря под Гамбургом.

Wiedergutmachung изменило моральный ландшафт послевоенной Германии. Преступления немцев были настолько чудовищными, что компенсация не могла быть чем-то большим, чем частичным стремлением. Оставалось принять решение о многом: о ее целях, условиях и прежде всего о том, кто несет ответственность. Все перечисленное в первые послевоенные годы претерпело радикальное переопределение. Вначале были попытки личного возмездия: виновные нацисты должны были выплатить компенсацию своим жертвам. Это было ближе всего к слиянию правового, финансового и морального урегулирования и обещало жертвам общественное удовлетворение за счет того, что их обидчики будут наказаны за совершенные ими преступления. Однако масштабы немецких преступлений и соучастия в них означали, что личный расчет не представляется реалистичным подходом. Вместо этого в начале 1950-х годов Wiedergutmachung стало предметом спора между жертвами нацизма и западногерманским государством. Оно также оказалось обставлено исключениями (ничего для негерманских жертв или разрушений, связанных с войной), но предусматривало компенсацию и пенсии для бывших узников лагерей, имевших немецкие корни. Что случилось с нравственностью при этом перекладывании ответственности с индивидуальной вины на общественный кошелек? Это, безусловно, избавило от ответственности многих виновных немцев лично и позволило еще большему числу пассивных наблюдателей избежать неудобных вопросов об их собственном соучастии теперь, когда ответственность взяло на себя государство. Подневольные рабочие, цыгане и другие группы жертв были изгнаны из коллективного сознания. Социалистическая Восточная Германия полностью обошла индивидуальные претензии и ограничила компенсацию коллективными репарациями Советскому Союзу.

В этой истории много неудач, препятствий и несправедливости. Однако было бы неправильно видеть в ней полную аморализацию. Лишь немногим жертвам досталось удовольствие увидеть раскаяние своих мучителей. Но компенсационные выплаты также не были полностью анонимными транзакциями. Многие жертвы рассматривали компенсацию – каким бы медленным, частичным и болезненным ни был этот процесс – как официальное признание того, что с ними поступили несправедливо и что справедливость восстанавливается. В свою очередь, для Федеративной Республики Wiedergutmachung было центральной частью вновь обретенной общественной морали. Мораль и Realpolitik часто рассматривались как враги, но в случае с Германией Аденауэра они находились в симбиозе, обе работали над интеграцией новой страны в западное сообщество. Внутри страны Wiedergutmachung было частью пакета социальной интеграции, который одновременно реабилитировал денацифицированных госслужащих и компенсировал немцам их потери в войне. Выжившие получили возмещение, но только после того, как немцы признали себя достойными жертвами. Вкус у этого отвратительный. Однако с политической точки зрения сомнительно, чтобы одно могло произойти без другого. Взяв на себя их претензии, новому государству удалось выплатить компенсацию выжившим евреям, не наказывая и не отталкивая большое количество бывших нацистов. В то время многие немцы надеялись, что государственная компенсация раз и навсегда подведет черту под виной в их моральном гроссбухе. На самом деле в последующие десятилетия произошло обратное, и в этом заслуга Wiedergutmachung. Стало легче противостоять прошлому и говорить о вине и примирении, когда государство приняло на себя публичную ответственность за преступления нацистов, люди обрели опору в жизни, и большинству немцев больше не нужно было беспокоиться о личном возмездии.

Что оставалось редким, так это искупление. Как писал в то время австрийско-еврейский и израильский философ Мартин Бубер, истинное искупление (Sühne) предполагает нечто большее, чем просто очищение души: оно требует от человека изменить свое отношение к миру¹⁵¹. Но это было дорогой, пройти по которой решились лишь немногие немцы.

10. Воссоединение. Первый ряд: Сюзанна Фогель (справа), ассимилированная немецкая еврейка, пережившая войну благодаря браку с “арийцем”, и ее кузина нн, сумевшая эмигрировать до войны – сначала в Турцию, затем в США; второй ряд: зять, кузен и муж Сюзанны. Вероятно, Кассель, Германия, 1960 г.

11. Кадр из фильма “Убийцы среди нас” (1946) с Хильдегард Кнеф и Эрнстом Вильгельмом Борхертом, который раскрывал зрителям глаза на военные преступления, совершенные немецкой армией. Фильм демонстрировался во время Нюрнбергского процесса, и его видели более 6 миллионов немцев.

12. “Когда ты вернешься?” – плакат, приуроченный к Неделе памяти военнопленных, 1953 г.

13. Жители Восточной Пруссии бегут от наступающей Красной армии по Балтийской косе через море в начале 1945 г. в попытке добраться до территории, еще остающейся под контролем нацистской Германии. Около 12 миллионов немцев были вынуждены покинуть свои дома или были изгнаны из Восточной и Центральной Европы.

14. “Силезия обращается к миру”: канцлер Конрад Аденауэр выступает с речью перед изгнанниками на собрании в 1959 г., где те вспоминали о своей родине, переданной Польше союзниками-победителями по итогам Потсдамской конференции в августе 1945 г.