За последние восемьдесят лет Германия пережила замечательное моральное и материальное возрождение. Хотя эти два аспекта тянули страну в противоположные стороны. Рост, процветание и комфорт обеспечивались экспортом в гораздо большей степени, чем в соседних странах. В материальном плане Германия сегодня более тесно связана с миром, чем когда-либо прежде. Но моральная переориентация немцев была направлена преимущественно внутрь себя: сначала они были озабочены собственными страданиями, а затем своей ролью преступников и пособников. Были, конечно, моменты, когда некоторые группы смотрели наружу – молодые европеисты, христиане, постящиеся за голодающих бедняков “третьего мира”, волонтеры, работающие над примирением в Израиле и Греции, студенты, марширующие рука об руку со сверстниками из Ирана и Конго в протесте против иностранных диктаторов. Однако в целом поле зрения оставалось провинциальным, озабоченным восстановлением страны и примирением с нацистским прошлым.

Выход из тьмы поглотил огромное количество энергии. Реконструкция, отказ от реваншизма и реинтеграция миллионов граждан после 1945 года и снова после 1990 года были историческими достижениями. В ходе этого процесса немцы выработали множество благородных идеалов: демократию и солидарность, трудолюбие и уверенность в своих силах. И, несмотря на значительное внутреннее сопротивление, они научились брать на себя ответственность за Вторую мировую войну, холокост и преступления против человечества.

Но это способствовало интроспекции. Долгий и ожесточенный конфликт по поводу вины и памяти в итоге предоставил немцам новую идентичность и уверенность в себе, дав им чувство гордости за то, что они не гордятся, которое иногда превращалось в самодовольство. Остальной мир часто исчезал из поля зрения даже там, где его присутствие было видимым. Западная Германия цеплялась за имидж “не страны для иммиграции” несмотря на то, что несколько миллионов рабочих-мигрантов и их семьи решили остаться. Восточная Германия восхваляла советскую дружбу и борцов за свободу от колониализма, но в частной жизни большинство ее граждан были не менее провинциальными и предпочитали держаться на расстоянии как от советских солдат, так и от иностранных рабочих. Урок истории заключался в том, что немцам нельзя доверять власть и им лучше держаться в стороне от международных конфликтов.

Какой бы разумной в конкретной ситуации ни была культура сдержанности, у нее была своя цена, и она оставила Европу с вакуумом лидерства в самом ее центре. То, чего немцы хотят от мира, было ясно: чтобы он покупал их автомобили и химикаты, – но то, что они, по их мнению, должны миру, было понятно гораздо меньше. Научившись брать на себя ответственность за преступления прошлого, немцы забыли взять на себя ответственность за жизнь во взаимосвязанном мире в настоящем. Страна пожинала плоды глобального порядка – особенно после открытия рынков в Восточной Европе и Китае в 1990-х и 2000-х годах, – но не внесла большого вклада в его поддержание. Ни одна европейская страна не сокращала свою армию так безжалостно, как воссоединившаяся Германия после холодной войны; в 1989 году в Западной Германии было 2 тысячи боевых танков “Леопард”, к 2016 году их число сократилось до 244, причем половина из них вышла из строя¹. Тем временем экспорт оружия процветал. Экономический гигант был стратегическим карликом, не осознававшим, что его существенная доля в международной торговле несет в себе как большие выгоды, так и большие риски. Поразительно, но когда в 2015 году между Америкой и Китаем разразилась торговая война, в 2020-м году COVID-19 нарушил линии поставок, а в 2022-м году случился российско-украинский конфликт, у Германии не было стратегии национальной безопасности, не говоря уже о совете безопасности.

Геополитическое отрицание – это нечто большее, чем просто нехватка экспертов по стратегии. Будь то экспорт или потребление, жизнь каждого жителя Германии фактически связана с судьбой мира. Тем не менее, когда дело касалось окружающей среды и прав человека, Германия часто также смотрела вовнутрь: строила ветряные турбины и закрывала свои угольные шахты и атомные электростанции, одновременно импортируя больше ископаемого топлива и электроэнергии от АЭС². Большая часть угля и газа шла из России, а растущая доля торговли и инвестиций приходилась на Китай, хотя стандарты прав человека в этих странах резко упали.

Память о прошлом не может избежать ответственности в настоящем. После десятилетий осознания того, против чего они выступают – “никогда больше” Гитлер и Аушвиц, – немцам необходимо понять, за что они.

24 февраля 2022 года показало, что избежать этого вопроса невозможно. В своей исторической речи в парламенте три дня спустя канцлер Шольц объявил произошедшее “Zeitenwende”, новой эрой³. Неудачная история термина Wende должна была помешать любому, кто надеялся на решительный переход от традиционной сдержанности к напористому лидерству. Канцлер Коль в начале 1980-х жаждал консервативного “geistig-moralische Wende” (интеллектуального и морального обновления) и не получил его. Мирную революцию в Восточной Германии в 1989–1990 годах теперь помнят как “die Wende”, но ее первоначальным сторонником был Эгон Кренц, преемник Хонеккера, надеявшийся спасти умирающую ГДР. Широко разрекламированный проект Energiewende застопорился на полпути.

Морской термин Wende означает поворот или изменение курса путем перемещения носа лодки по ветру. Шольц объявил об этом маневре одновременно с выделением дополнительных 100 миллиардов евро для бундесвера. Превратить деньги в боеприпасы оказалось сложнее. К концу 2022 года у войск все еще оставалось достаточно боеприпасов только на два дня боев⁴. Германия заказала у США три дюжины истребителей F-35, но они не полетят раньше 2028 года. Когда дело дошло до военной поддержки Украины, Германия в 2022 году напоминала лодку, стоящую на ветру с развевающимися парусами. В Украину поставляли каски, медикаменты и оружие для защиты, но просьбам о поставке боевых танков сопротивлялись до тех пор, пока в начале 2023 года давление со стороны союзников по НАТО не стало невыносимым.

Действия Путина ознаменовали собой “Zeitenwende”, сказал Шольц, потому что “мир больше не похож на прежний”⁵. Это высказывание верно во многих отношениях, хотя оно игнорирует события в Грузии в 2008 году и в Крыму в 2014-м, а также бомбардировки Сирии с 2015 года. Чтобы понять Германию в новую эпоху, мы должны поместить ее в более широкий контекст. Германия в 2022 году не пробудилась внезапно от своего самоуглубленного сна. Вы можете попытаться ограничить внешнее взаимодействие, но в глобализованном мире вам не удастся помешать миру прийти к вам, что весьма драматично продемонстрировал почти миллион беженцев, направившихся в Германию в 2015 году. Самоуспокоенность Федеративной Республики была поколеблена несколькими силами: миграцией, социально-экономическими последствиями глобализации, вызовом исторической памяти из-за повышенного внимания к расизму и колониальному насилию и климатическим кризисом.

В 2022 году Германия была страной, занявшей третье место в мире по количеству принятых беженцев (после Турции и Колумбии) – 2,2 миллиона человек⁶. Так называемый “кризис беженцев” в 2015 году нельзя рассматривать как разовый. Во всяком случае, можно ожидать, что конфликты и изменение климата заставят больше людей покинуть свои дома. Немцы глубоко разделились во мнениях о том, как реагировать. С одной стороны, немецкие добровольцы находятся в Средиземном море, рискуя быть арестованными за спасение мигрантов, а Ангела Меркель получает международные премии за “политику приветствия”, в том числе от Верховного комиссара ООН по делам беженцев. С другой стороны, правительство Шольца объявило о планах заключать сделки со странами Африки и арабского мира по проверке и оформлению беженцев и возврату мигрантов, которых Германия не хочет принимать, в обмен на пропуск тех, кого она хочет. Эксперты предупреждают, что такие идеи оторваны от реальности: почему нежелательные мигранты больше не будут пытаться добраться до Германии и как слабые государства смогут их остановить?⁷ Тот факт, что Германия учредила должность специального представителя по вопросам миграции, является признанием того, что проблема пришла надолго.

С точки зрения национального богатства Германия стала одним из великих победителей глобализации. Страна также пережила бурю COVID-19 гораздо лучше, чем большинство других стран; ее экономика в 2020 году сократилась всего на 3,7 % (в Великобритании – на 11 %, в Италии – на 9 %, во Франции – на 7,8 %, в США – на 2,8 %)⁸; люди, временно оставшиеся без работы, получили от правительства до 80 % своего дохода на срок до двадцати восьми месяцев, что не имеет аналогов в мире. Социальные пособия и государственные услуги, хотя и сократились, остаются сравнительно щедрыми.

Вы не узнаете этого из жалоб на социальную несправедливость и страх упадка внутри Германии. Помимо завышенных ожиданий (что само по себе неплохо), народный гнев подпитывается ощущением того, что глобализация непропорциональным образом приносит пользу немногим. Фактически неравенство доходов не выросло с 2010 года и остается таким же, как во Франции, и гораздо менее выраженным, чем в Италии, Великобритании и США. Что придает глобализации плохую репутацию, так это заметный рост сектора с низкой заработной платой. Необходимость прибегать к социальным пособиям и продовольственным банкам, несмотря на наличие работы, полностью противоречит национальной мантре о том, что производительность оплачивается. Вопрос о том, будет ли повышение минимальной заработной платы с 9,82 евро до 12 евро в час в 2022 году (12,04 евро с 2024-го) достаточным для восстановления чувства справедливости во время инфляции, остается спорным. Все разговоры о немецких добродетелях во время глобального финансового и европейского долгового кризиса убедили многих граждан больше, чем когда-либо, в том, что они являются кассирами Европейского союза, что совсем не похоже на огромные выгоды, которые они фактически получают от внутреннего рынка. Если страна хочет активизировать свою деятельность и играть более глобальную роль, ей придется противостоять этим мифам и тревогам, быть более открытой и объяснять, почему сотрудничество и обмен – это хорошо.

Расплата за расизм, рабство и империю пришла в Германию позже, чем в Америку, Великобританию и Францию, но когда она пришла, то была особенно болезненной. Переживая прошлое и вспоминая холокост, многие немцы пришли к убеждению, что им удалось успешно противостоять расизму. Начиная с 2000 года серия кампаний начала привлекать внимание к подавляемому наследию колониализма и к короткому, но жестокому колониальному прошлому Германии – темной главе, отсутствующей в учебниках истории и общественном дискурсе. Раздались призывы переименовать улицы, в названиях которых присутствовали расистские образы и прославлялись колониальные администраторы, возвратить Нигерии Бенинские бронзы (первоначально украденные британцами) и признать геноцидом убийство 100 тысяч гереро в немецкой Юго-Западной Африке (сегодня Намибия) перед Первой мировой войной; и большую часть из этого правительство Германии в итоге исполнило. Некоторые авторы утверждали, что рассуждения об уникальности холокоста были искусной уловкой немецких, американских и израильских “элит” с целью скрыть расистское насилие Запада, заставив замолчать жертв других геноцидов⁹.

С точки зрения истории это попросту неверно. Холокост оказался в центре немецкой национальной идентичности во многом благодаря гражданскому давлению снизу. Отличительной чертой убийства евреев было то, что нацисты хотели стереть их с лица земли, в том числе и из своей среды, и опирались на антисемитские идеи, имевшие глубокие корни в христианстве. Признание и упоминание этих особенностей не означает игнорирование других массовых убийств – на самом деле, борцы за гражданские права и критики империи размышляли об убийствах евреев в 1950-х годах, сравнительные исследования геноцида процветали после резни в Сребренице в 1995 году, и многие ученые исследовали связи и параллели между колониальным насилием и нацистской империей¹⁰.

Что сделало приход постколониализма таким взрывным, так это политика. Признание уникальности холокоста было неразрывно связано с неоспоримой солидарностью Германии с Израилем, и это превратило критику его обращения с палестинцами на оккупированных территориях в чрезвычайно чувствительный вопрос; в 2019 году бундестаг осудил движение “Бойкот, изоляция и санкции” (BDS) как антисемитское, и это решение вызвало широкую реакцию. Войны памяти затронули дополнительный нерв, поскольку у западных и восточных немцев исторические воспоминания серьезно различались. В то время как холокост в 1980-е годы стал краеугольным камнем западногерманской идентичности, в ГДР почетное место занимали убийства нацистами советских солдат и мирных жителей. После воссоединения дом памяти, как и многое другое, нес на себе отпечаток запада. Внезапно в его двери постучали колониальные, советские и другие жертвы. Почему, спрашивали некоторые, гереро получили только помощь в целях развития, а не компенсацию, как евреи, а греки не получили ничего? Были опасения, что холокост может быть принижен как постколониальными левыми, так и правыми популистами и в конце концов превратится в очередной геноцид в глобальной истории насилия. Во время яростных антисемитских нападений подобные опасения приобрели особенно актуальный характер.

Недавнее прошлое Германии показывает, что правосудие для жертв не должно быть игрой с нулевой суммой. Общественная память не имеет фиксированного, ограниченного количества мест. Признание холокоста в 1980-е годы открыло двери для признания геноцида цыган, а в 2016 году – геноцида армян. Дом памяти, как и любой другой дом, иногда требует ремонта. Он больше не принадлежит исключительно этническим немцам. Помимо чернокожих немцев есть миллионы людей с мигрантским прошлым и беженцев, которые все приехали со своими воспоминаниями, болью и предрассудками – холокост должен говорить с ними, даже если они не несут на себе печать Каина. Скоро не останется ни выживших, ни преступников. Мемориальные объекты охватывают самые разные слои населения, но необходимо будет сделать еще больше, чтобы превратить нацистское прошлое также в их общественную память.

Последний удар по самоуспокоенности нанес климатический кризис. Сама по себе связь между экологической и международной справедливостью не нова: в 1980 году “зеленые” выступали за партнерство с Глобальным Югом. Однако в то время их главным врагом была ядерная энергетика, и они призывали к более эффективному использованию ископаемого топлива, а также к энергосберегающим и “более мягким” технологиям, таким как ветер и биомасса. С тех пор глобальное потепление расширило ответственность во времени и пространстве, показав, как выбросы углекислого газа наносят ущерб планете в целом. Добыча и сжигание угля в шахте недалеко от Кёльна больше не рассматривается как просто затемнение неба над Рейном и Руром – это угроза для людей во всем мире сейчас и в будущем.

История дает немецким защитникам окружающей среды мощный потенциал. Они могут опираться на политику совести, питаемую широкими движениями за мир и антиядерными движениями, а конфронтация с нацистским прошлым означает, что бездействие признается соучастием. В то же время они сталкиваются с колоссальными препятствиями. Пытаясь остановить добычу угля, газа и нефти, активисты за климатическую справедливость одновременно бросают вызов модели роста и договору поколений, который поддерживал Федеративную Республику с 1950-х годов.

Углерод настолько глубоко проник в жизнь людей, что обращения к индивидуальному сознанию может быть недостаточно, чтобы разрушить основополагающие нормы и привычки. До сих пор люди, включая политиков, не проявляли особого интереса к вмешательству в образ жизни. Но как бы то ни было, конфликт в Украине усугубил проблему соучастия, поскольку одновременно с поддержкой Киева Германия в течение первых девяти месяцев щедро платила России за ископаемое топливо. Защитники окружающей среды еще не дошли до той точки, в которой в 1900 году находились социалисты, расколотые на революционеров и реформистов. Но теперь они разделены между новым поколением радикалов, поддерживающих идею блокирования шахт и дорожного движения, и Партией зеленых, которая заседает в правительстве и пытается сохранить свет в наличии всеми возможными способами, включая добычу отечественного бурого угля и поставки газа из Америки. Конфликт в Украине имел противоречивый эффект, придав новый импульс развития ветровой и солнечной энергетике и одновременно заставив Германию рыскать по земле в поисках ископаемого топлива.

Германия может быть поляризованной, но она также устойчива, и гораздо более устойчива, чем полагали те, кто в 2022 году предсказывал экономический коллапс и социальные конфликты. Призрак Веймарской республики питает опасения, что рецессия приведет к катастрофе. Сохранение этих страхов вносит свою лепту в разрядку ситуации. Тем не менее Федеративная Республика прошла через многие предыдущие штормы без серьезного ущерба. Если бы любая из паник прошлого по поводу деиндустриализации и дезинтеграции оказалась хотя бы наполовину правдой, страна давно бы прекратила существовать. Немецкая демократия продемонстрировала удивительную прочность. Страна прошла вызывавшую столько опасений осень и зиму 2022 года без серьезного дефицита и беспорядков.

Что показательно, так это курс, который она приняла. “Никогда не быть одинокой” было мантрой Германии, но для своих граждан она имела другой смысл, нежели для международного сообщества. В то время как в военных вопросах солидарность со своими партнерами, как утверждалось, не позволяла Германии брать на себя инициативу, в энергетических и финансовых вопросах она приносилась в жертву внутренним интересам. Правительство выделило компаниям и потребителям, богатым и бедным, 200 миллиардов евро, чтобы поддержать их в период более высоких цен на энергоносители, отодвинув в тень программу стимулирования во время COVID. То, что в Берлине казалось протянутой рукой помощи, в Брюсселе выглядело как несправедливое преимущество, нарушающее равные правила игры на внутреннем рынке Европы. Для тех, кто надеется на более мощную и объединенную Европу, это нехорошее предзнаменование.

Ни одна другая европейская страна не была столь непоследовательна по поводу конфликта в Украине, как Германия. Вопрос военной поддержки бросил вызов глубоко укоренившимся представлениям о том, за что выступает страна, и урокам, которые следует извлечь из ее прошлого. Это было очень личное дело. Для многих граждан прежние массовые движения за мир и против ядерного оружия стали формирующим опытом, как и дебаты о коллективной ответственности за холокост. Мнения высказывались настолько яростно, что иногда казалось, будто нападению подверглась сама Германия. Можно выделить три лагеря: значительное и активное меньшинство, которое требовало переговоров и отказа от поставок тяжелого вооружения Украине; тех, кто считал, что Германия должна сделать все возможное, чтобы помочь Украине победить; и тех, кому достаточно, чтобы Украина не проиграла.

Эти лагеря разделены не только конкурирующими стратегиями. Они занимают разные морально-политические часовые пояса. Первый лагерь сильнее всего там, где больше выражены левые и популистские симпатии к Путину, – в бывшей ГДР¹¹. Воспоминания о боли воссоединения остаются ужасающими. Безработица, неопределенность, распады и кризисы оставили глубокие шрамы, и были опасения, что потеря российского газа прикончит те немногие отрасли к востоку от Эльбы, которым удалось выжить. Люди на востоке беспокоились, что их просят принести еще одну экзистенциальную жертву, когда им едва удалось наладить свою жизнь. Противодействие оружию, однако, также опирается на западный образ мышления 1980-х годов, отмеченный гнетущим страхом перед ядерной войной, подозрительностью по отношению к американо-западному империализму и инстинктивным недоверием к иностранной интервенции как несущей в себе семя немецкой агрессии. Это может породить эгоцентрический взгляд, больше озабоченный тем, что война может сделать с немцами, чем тем, что она уже сделала с украинцами. В этом он опирается на зацикленность немцев на собственных страданиях, которая продолжалась еще долгое время после Второй мировой войны; украинские жертвы нацистов остались в памяти Западной Германии лишь в качестве примечания. Помимо ядерного уничтожения, многие опасаются, что эскалация сведет на нет цивилизаторскую работу, которая превратила воинствующих нацистов в миролюбивых немцев, что было жизненным проектом для поколения прогрессивных политиков, писателей и мыслителей, часть которых выросла при Гитлере или воевала во Второй мировой войне.

Вторая группа смотрит на войну через другую призму. Для многих “зеленых” и отказников совести новые геноциды, начиная с 1990-х годов, превратили лозунг “Никогда больше” в оправдание иностранного вмешательства. Для молодого поколения грехи отцов теперь стали грехами прадедов, а после многих лет демократии страх скатиться обратно в нацизм выглядит сюрреалистичным. Эти люди выросли в эпоху глобальных связей, отмеченную новым гуманизмом и сочувствием к страданиям далеких стран, что делает внешнюю политику личной. Их политика сострадания направлена на защиту либеральных ценностей и прав человека, при необходимости путем иностранного вмешательства.

События в Украине выявили и обострили напряженность между этими конкурирующими мировоззрениями, но это лишь часть более крупной геополитической дилеммы, с которой сегодня сталкивается Германия: в мире растущего конфликта ее экономические интересы все больше расходятся с ее ценностями и национальной безопасностью.

В торговле с авторитарными режимами нет ничего нового; западногерманские фирмы вели успешный бизнес с военными диктатурами в Чили, Бразилии и Аргентине с 1960-х по 1980-е годы. С тех пор изменились две вещи. Сегодня немцы более чувствительны к нарушениям прав человека отчасти потому, что со временем они научились противостоять своим прошлым преступлениям. Автопроизводитель BMW постепенно начал анализировать свою роль в Третьем рейхе в 1980-х годах и к 1999 году присоединился к фонду, который предлагал давно просроченную компенсацию подневольным работникам. Двадцать лет спустя Volkswagen согласился выплатить работникам своей бразильской фабрики компенсацию, чтобы искупить вину за их преследования во время бразильской диктатуры. В то же время экономика Германии больше, чем когда-либо прежде, инвестирует в нелиберальные регионы мира. Китай стал крупнейшим торговым партнером Германии. В первой половине 2022 года на Поднебесную пришлось 7 % немецкого экспорта, а оттуда поступило 12 % импорта; двадцатью годами ранее эти цифры составляли 2 и 4 % соответственно.

Уязвимость страны не следует преувеличивать – торговая война, вероятно, приведет к снижению ВВП на 3 %, – но и недооценивать ее не следует¹². Китай остается основным рынком для немецких автомобилей, химикатов и станков, и наоборот: батареи, солнечные панели и многое другое основаны на добываемых там серебре и редкоземельных металлах. Парадоксально, но когда Германия получила тревожный сигнал о своей зависимости от России, она отреагировала углублением связей с Китаем. В 2022 году немецкие фирмы инвестировали в Китай больше, чем прежде, а в октябре того же года канцлер отмахнулся от критики и передал китайской судоходной корпорации долю в крупнейшем порту страны – Гамбурге. В условиях растущей напряженности вокруг Тайваня и прав человека балансировать между экономическими интересами и политикой, ориентированной на ценности, будет сложнее, чем когда-либо.

Со времени Второй мировой войны Германия накопила огромный моральный капитал. Будущее страны станет определяться тем, хватит ли ему сил переориентировать экономический капитал страны. Жертвы будут необходимы. Реконструкция, воссоединение и прием двух миллионов беженцев показывают, что они возможны.