Немцы считают себя большими любителями природы. Их леса и птицы, “отец Рейн” и Баварские Альпы составляют центральную часть национальной идентичности, как и песни и стихи о них. Целые поколения тронуты текстами поэта-романтика Новалиса (Фридриха фон Гарденберга, 1772–1801):

Природа внушала трепет и стимулировала активизм. Основанный в 1899 году Союз охраны природы (Naturschutzbund) сегодня насчитывает почти миллион членов. В 1980 году создали свою партию “зеленые”. Всего пять лет спустя они уже делили власть на региональном уровне. К 1998 году они вошли в коалиционное правительство Шрёдера, о чем экологи других крупных стран могли только мечтать. В 2010–2011 годах Германия встала в авангарде Energiewende, поворота к ветряной и солнечной энергии. ОЭСР, клуб богатых стран, хвалил ее за то, что она “прокладывает путь” к “зеленому росту”².

В то же время немцы остаются автопроизводителями и владельцами автомобилей, чей интенсивный потребительский образ жизни разрушает планету. Их теплые дома и автомобильное движение по-прежнему почти полностью зависят от газа и нефти. Уголь, возможно, больше не является главным энергоресурсом, но его присутствие по-прежнему очень заметно. В 2018 году Германия стала чемпионом мира по добыче и сжиганию черного лигнита, влажного бурого угля, который производит мало тепла, но много углекислого газа (CO₂) и диоксида серы (SO₂); лигнит вырабатывал треть электроэнергии страны – столько же, сколько ветряная и солнечная энергетика, вместе взятые. В том году было вывезено 166 миллионов тонн Braunkohle и еще больше грунта – это как если бы Суэцкий канал был вырыт пятнадцать раз. Германия закрыла последнюю каменноугольную (Steinkohle) шахту в 2018 году, но продолжала импортировать уголь, преимущественно из России, – эта часть продолжающейся зависимости страны от ископаемого топлива была раскрыта в феврале 2022 года³.

Все это имеет серьезные последствия. Хотя с 1990 года страна снизила выбросы парниковых газов почти на 40 %, это означает, что в среднем немец по-прежнему производит 8,5 тонн CO₂ (по данным на 2019 год), что на тонну больше, чем в среднем по Европе, и далеко от 2 тонн CO₂ к 2030 году – уровня, который Парижское соглашение по климату считает необходимым, чтобы к 2050 году удержать повышение температуры ниже 1,5 °C. В 2021 году объем выбросов в Германии увеличился, а не снизился, поскольку страна вышла из пандемии. Картина становится по-настоящему мрачной, если мы примем во внимание любовь немцев к иностранным товарам и ресурсам и добавим ущерб, который их производство и транспортировка (так называемый “перелив”) наносят воде, воздуху и биологическим видам; накануне пандемии Германия импортировала больше газа, нефти и угля, чем в любой год после воссоединения. Global Commons Stewardship Index помещает страну в нижнюю часть международного списка из-за “очень высокого” уровня воздействия на окружающую среду⁴.

Озеленение (Западной) Германии

Люди всегда взаимодействовали с природой, но только после Второй мировой войны они открыли для себя “окружающую среду”. Именно тогда прежние опасения по поводу загрязнения на местном уровне рек и дикой природы расширились до всеобъемлющего видения планеты Земля и ее взаимосвязанных систем океанов, почвы и атмосферы. В ходе этого мировоззренческого перелома природа перешла из консервативной повестки в прогрессивную.

Первоначальный импульс пришел из Соединенных Штатов, где ученые предупреждали об обеднении, перенаселении и разрушении пестицидами целых экосистем, а активисты в 1969 году создали первые экологические НПО, такие как “Друзья Земли”. В том же году конгресс принял Закон о национальной политике в области окружающей среды, в соответствии с которым было создано Агентство по охране окружающей среды⁵. Немцы последовали примеру американцев. В начале 1970 года министр внутренних дел Западной Германии Ганс-Дитрих Геншер организовал комитет по Umwelt (в буквальном переводе – “окружающая среда”), а в ГДР в 1972 году было создано целое министерство.

К началу 1980-х годов в Западной Германии существовали крупнейшее антиядерное движение, Партия зеленых в бундестаге, коллективный психоз по поводу явно умирающих лесов и пропаганда энергосбережения. Германия начала определять международную повестку по охране окружающей среды.

Экологический всплеск имел глубокие корни. В конце XIX века врач и зоолог Эрнст Геккель уже придумал понятие Ökologie, чтобы описать, как растения и животные взаимодействуют со своей средой обитания, “друзьями и врагами, симбиотическими партнерами и паразитами”⁶. Обеспокоенные граждане пытались спасти белую цаплю и райскую птицу от попадания на дамские шляпки. В довершение всего, в отличие от участников кампании в других странах Европы, немецкие защитники природы нашли союзника в лице государстве. В 1906 году Пруссия взяла на себя обязательство заботиться о своих “памятниках природы” (Naturdenkmalpflege). Нацисты в 1935 году приняли новаторский закон об охране природы. После войны защитники природы любили вспоминать его как свой звездный час, как будто “при Гитлере тоже случались хорошие вещи, по крайней мере в начале”. В действительности перевооружение и война превратили закон в мертвую букву, а водно-болотные угодья, деревья и птицы уступили место плотинам, автомагистралям и промышленности⁷. В молодой Федеративной Республике в охране природы, как и в других областях, денацификация носила ограниченный характер, а преемственность в кадрах сопровождалась преемственностью в образе мыслей и тактике. Защитниками природы были государственные служащие, иногда вышедшие на пенсию и часто не получавшие зарплаты, которые стремились защитить природу, работая с государством. Их энергия была сосредоточена на местных проектировщиках, а не на завоевании внимания широкой публики⁸.

Защита природы в послевоенные годы началась с довольно разрозненных локальных протестов. В 1953 году люди мобилизовались, чтобы спасти Wutachschlucht, каньон с текущей по нему бурной рекой в Шварцвальде, от плотины, предназначенной для выработки электроэнергии в часы пик; власти в конце концов сдались. Год спустя орнитолог-любитель забил тревогу, когда обнаружил тысячи мертвых уток возле места их отдыха в Кнехтзанде, на песчаной отмели в Нижней Саксонии, которую Королевские ВВС использовали для учений по бомбардировке. На рыбацких лодках протестующие отвезли журналистов на место и потребовали объявить его заповедной зоной; в 1958 году британское правительство согласилось приостановить его военное использование. На окраине Кёльна обеспокоенные граждане вынудили угольную промышленность свернуть запланированное расширение добычи бурого угля, в результате которого было бы вырублено несколько сотен гектаров леса. Жителям Саарского региона повезло меньше. Угольные шахты в соседней Лотарингии выкачивали столько воды с их полей и прудов, что в нескольких городах наблюдалась хроническая нехватка воды и появились глубокие трещины в земле. Рыба в реке Россель погибла из-за загрязнения. Несколько тысяч домовладельцев и мелких фермеров объединили усилия, но безрезультатно. В Баварии разногласия в общинах вызывали фуникулеры и подъемники. Были ли расширяющиеся лыжные курорты золотыми россыпями или же безрассудными азартными играми? Критики отмечали, что в некоторых местах инвестиции в фуникулеры не окупились. Naturfreunde, “Друзья природы”, социал-демократическое молодежное движение, пропагандировало пеший туризм и изначально было настроено против фуникулеров.

Помимо этих локальных сражений было два более крупных дела, которые спонсировала элита: кампанию по созданию национальных парков, проводимую богатым коммерсантом Альфредом Тёпфером, которая привела к созданию шестидесяти двух таких зон, и “Зеленую хартию Майнау” (1961), манифест, инициированный графом Бернадотом на его частном острове на Боденском озере, где здоровая природа провозглашалась фундаментальным правом человека⁹.

Головной организацией любителей природы была немецкая Naturschutzring. Это пример зарождения идеи охраны природы “сверху вниз”; организация была основана в 1950 году главой государственного отдела по сохранению памятников природы Хансом Клозе, который всего несколькими годами ранее работал на нацистов. К концу 1960-х годов она насчитывала 2 миллиона членов и проводила ежегодные фотоконкурсы совместно с популярным журналом GONG: “Спасите немецкий ландшафт!” Работы, присланные на конкурс, варьировались от “гигантское дерево на скале – под охрану!” до “ствол бука с вырезанными инициалами”. Здесь присутствовал трепет перед чудесами природы, но также и оттенок антропоморфизма. Одна из немногих женщин-участниц подала на конкурс фотографию “Горящая гора” – эта гора располагалась недалеко от Дудвайлера, где угольный пласт горел более двух столетий, чему изумлялся еще Гете в 1770 году. Аптекарь прислал фотографии болота, которое он спас от осушения, и его разнообразной флоры. Другие выбирали изображения елей со стволами в форме человеческих ног. Учитель был “в восторге” от тысячелетней липы, которую держали на руках, как умирающего старика (Baumgreis). Были фотографии руин замков, церквей и новых пригородов, а также разбитых автомобилей, брошенных посреди кукурузного поля, как “впечатляющий памятник человеческой безвкусице”¹⁰.

Защитниками природы были почти исключительно образованные мужчины среднего класса и в основном консервативно настроенные. Природа для них была “оазисом мира”, удаленным от шума и суеты современности, своего рода храмом, где человек мог ощутить работу Бога и достичь духовного обновления. Они были романтическими патерналистами, чья чувствительность, привычка и знание пения птиц сделали их избранными природой миссионерами. Прежде всего, природа была связана с идентичностью. Защищать природу – значит защищать свою родину. Например, протестующие против запланированного строительства карьера под Кёльном в начале 1960-х годов защищали не просто какую-то группу деревьев, а “кусочек Heimat”¹¹. В других местах люди собирались у “своих” скал и пещер. Если после Гитлера было трудно апеллировать к Volk, то по-прежнему можно было защищать Heimat.

На самом деле в Германии осталось очень мало подлинной природы, поскольку человеческая рука исправила творение Бога, осушив болота, выпрямив реки и сделав многое другое. Однако мало кто интересовался дикой природой – тем, что сегодня называют “глубинной экологией”, – по крайней мере на родине; это было предоставлено кинопленке – например, оскароносному фильму Бернарда Гржимека “Серенгети не должен умереть” (1959) и его популярному телесериалу об исчезающих диких животных в Африке. Для протестующих против угля и “Друзей природы” леса и горы были местами для выходного дня или группового отдыха; сам Тёпфер вступил в Wandervogel (“Молодые бродяги”) перед Первой мировой войной. Большее количество автомобилей и свободного времени только усилили популярность туризма в “чудесные годы”. Главными призами фотоконкурса стали отдых в Люнебургской пустоши, Баварском национальном парке и Высоких Татрах в Словакии. У антимодернизма были пределы. “Зеленая хартия” стремилась обеспечить “баланс между технологиями, экономикой и природой”¹². Отдельные защитники природы видели свою работу в ее охране через “улучшение”. Так, по словам баварских чиновников, плотина, спроектированная, чтобы вписываться в окружающую среду, украсила пейзаж “так же чудесно, как шрам, заживающий в умелых руках опытного хирурга”¹³.

Именно в 1970-х годах эти разнообразные элементы объединились в популярный экологический фронт. По иронии судьбы один из стимулов исходил от государства. Вилли Брандт уже призывал к голубому небу над Руром в 1961 году. Однако именно либералы были первой партией, которая извлекла выгоду из экологических проблем. Когда эти две силы пришли к власти в 1969 году, экологические проблемы были выделены из списка приоритетов. Министр-либерал Геншер в 1971 году представил программу правительства, в которой, в отличие от предыдущих кампаний в защиту местной флоры и фауны, основное внимание уделялось системным угрозам благополучию граждан. “Каждый гражданин, – заявлял он в парламенте, – имеет право на чистую воду и здоровый воздух для себя и своих детей и имеет право не беспокоиться о шуме, а также токсинах и вредных компонентах в своих вещах и продуктах питания”. Время косметических мер, по его словам, закончилось. Угроза окружающей среде была не мимолетной, а “основной проблемой нашей индустриальной культуры [выделено в оригинале]” и показывала, что “человек достиг своих пределов”. Эта тревога была частью набирающего популярность диагноза, получившего международную известность год спустя благодаря докладу Римского клуба, группы лидеров бизнеса и мыслителей, под названием “Пределы роста”, который с помощью новаторского использования компьютерного моделирования предсказал резкое падение численности населения и промышленной активности в том случае, если ситуация не изменится. Государство, по словам Геншера, обязано обеспечить будущее. “Экологичность должна стать естественным критерием для всех наших действий, для государства, для промышленности и для граждан в их потреблении”. Он обозначил ключевые приоритеты правительства: долгосрочное планирование использования земель и возможностей окружающей среды; меры, заставляющие тех, кто загрязняет окружающую среду, платить за ущерб; продвижение экологически чистых технологий; повышение осведомленности общественности и международное сотрудничество. Был принят ряд законов по борьбе с отходами и выбросами и запрету использования ДДТ¹⁴.

Правительство сдвинуло дело с мертвой точки, но скоро утратило над ним контроль. Несмотря на внимание к “ограничениям”, программа Геншера в конечном счете была детищем модернизационного оптимизма 1960-х годов с его верой в планирование. В 1971 году экономика росла более чем на 3 %, а ядерные технологии обещали новый золотой век. Всего два года спустя разразился первый нефтяной кризис. К 1975 году экономика находилась в состоянии рецессии, а в 1979 году реактор на АЭС “Три-Майл-Айленд” в Пенсильвании пережил частичное расплавление активной зоны. В то время как правительство переключило свое внимание с охраны природы на сохранение рабочих мест, набирала обороты оппозиция атомной энергетике. Планирование и большие технологии, некогда считавшиеся волшебной палочкой, теперь стали рассматриваться как часть проблемы.

Атомная энергетика: от “Ja, bitte!” к “Нет, спасибо!”

Ядерная энергетика пришла в 1950-х и 1960-х на волне эйфории, причем в Германии эйфория была не меньше, чем где-либо еще. Она обещала perpetuum mobile, вечно производящий дешевую энергию. Люди устраивали марши протеста против ядерного оружия, а не ядерных реакторов. В 1955 году, в День матери, митинг тысячи женщин в Дуйсбурге призвал “так называемые цивилизованные” большие государства поделиться даром атомной энергии с “отсталыми” и малыми странами. Актрисы и звезды спорта высказывали свою поддержку. Спринтер Хайнц Фюттерер, чемпион Европы, сказал, что только сумасшедшие хотят атомного оружия, но ядерная энергия открывает “немыслимые возможности для человечества”¹⁵. Впрочем, убеждены в этом были не все. “Друзья природы” предупреждали, что радиоактивные вещества не настолько изучены, чтобы исключить серьезные опасности даже от их мирного использования. Некоторые врачи связывали рост заболеваемости раком и врожденные дефекты с воздействием ядерных испытаний, а одна обеспокоенная гражданка дошла до того, что отправила Конституционному суду луковицу тюльпана в качестве доказательства высокого уровня радиации, из-за которого у нее горело горло и была раздражена щитовидная железа¹⁶. Подобные опасения, однако, еще не имели политического обоснования и утихли, когда Советы и американцы согласились прекратить ядерные испытания в 1963 году.

В 1957 году в Гархинге недалеко от Мюнхена был запущен первый исследовательский реактор. За ним, в начале 1960-х годов, последовали три небольшие так называемые демонстрационные электростанции. Защитники природы не возражали против первой в Германии коммерческой атомной электростанции (Каль в Северной Баварии), которая была запущена в 1961 году, при условии, что вокруг нее высадят несколько кустов¹⁷. В 1974 году, после нефтяного кризиса, социал-либеральное правительство планировало построить достаточное количество коммерческих атомных электростанций, чтобы через десять лет они производили 45 % электроэнергии страны. Та, которая ожидала официального утверждения уже в этом году, должна была быть построена на юго-западе, в Виле на берегу Рейна.

В следующие несколько лет этот идиллический городок породил новую экологическую политику. Виль был не первым местом протестов – им в 1971 году стал Фессенхайм, расположенный прямо через границу, в Эльзасе, Франция. Что сделал Виль, так это создал популярный альянс, в который входили как местные фермеры, так и студенты из соседнего Фрайбурга и за его пределами. Студенты опасались радиации. Фермеры, с другой стороны, больше беспокоились об ущербе для их микроклимата. Кайзерштуль с его вулканическими холмами оказался одним из самых теплых и в то же время одним из самых влажных регионов страны, известным своими винами Spätburgunder. Пар, выпускаемый градирнями, грозил затмить солнце и превратить прекрасный пино нуар в дешевое пойло, а также вызвать грибковые заболевания и град. Фермер, выращивавший табак, выразил свой протест простыми словами: “Атомная электростанция – экзистенциальная угроза для меня”¹⁸. Жители чувствовали, что проект прошелся по ним, словно катком. Впервые о решении перенести ядерный реактор с прежнего места в свой город они услышали по радио в 1973 году. Год спустя им дали всего месяц на то, чтобы представить возражения. Власть оказалась в руках неподотчетного народу ядерного лобби и была завалена десятками тысяч писем. Тесные связи с французскими и швейцарскими соседями по другую сторону Рейна придали протестующим особую региональную идентичность, которая привнесла в борьбу качества Астерикса: гордые алеманны сражались с могущественными чужаками. К протестам присоединились даже местный священник и христианские демократы.

Когда в феврале 1975 года в Виль приехали первые строители, граждане перелезли через забор и оккупировали площадку. Два года спустя суд во Фрайбурге вынес решение в их пользу: хотя вероятность взрыва реактора была крайне маленькой, проектировщики не приняли необходимые меры против возможного ущерба. Позже приговор был отменен, но с политической точки зрения проект оказался мертворожденным, начало строительства неоднократно откладывалось, а в 1994 году от него вообще отказались.

Как показывает этот случай, бесполезно сводить энвайронментализм к переходу от “материальных” к “постматериальным ценностям”, как это любят делать некоторые социологи¹⁹. Романтики XIX века вряд ли были материалистами. Не было ничего нового и в более образованных социальных группах, таких как студенты, сплотившиеся ради защиты природы – так уже делал Wandervogel в 1900 году. В любом случае что может быть более “материальным”, чем забота о сельском хозяйстве, здоровье и выживании?

Более интересный вопрос – в чем заключается немецкая специфика. Ядерная энергетика вызывала споры повсюду, но по-разному и с разными результатами²⁰. На одном полюсе были Австрия и Италия, полностью прекратившие ее использование после референдумов в 1978 и 1987 годах, на другом – Великобритания и особенно Франция, полагавшиеся на нее все больше и больше. Германия пошла на компромисс. Несмотря на то, что строительство новых реакторов прекратилось, – последним был Неккарвестхайм (Баден-Вюртемберг) в 1982 году, – многие из существующих продолжали работать. В течение целого поколения после чернобыльской катастрофы в апреле 1986 года, когда на украинской электростанции взорвался реактор, выбросив в воздух радиацию, немцы продолжали получать 25–35 % электроэнергии за счет атомной энергетики. В 2000 году коалиция Шрёдера, образованная социал-демократами и “зелеными”, решила выйти из ядерной программы. В 2010 году Ангела Меркель сначала продлила срок службы атомных электростанций, но после катастрофы на Фукусиме в марте 2011 года решила вывести все оставшиеся из эксплуатации к 2022 году. Однако еще в 2021 году атомная энергия вырабатывала 12 % электроэнергии страны. Конфликт в Украине и боязнь нехватки энергии заставили правительство Олафа Шольца в 2022 году поддерживать в работающем состоянии три последних реактора²¹.

Историческое значение антиядерных протестов, однако, заключалось в другом – в их массовости, политике на низовом уровне и столкновении с государством. В 1979 году около 100 тысяч протестующих против ядерного оружия прошли маршем по Ганноверу – число участников было не сопоставимо с аналогичными акциями в других местах. В отличие от аденауэровских лет, когда защитники окружающей среды, как правило, ходили на экскурсии и пели народные песни, теперь они столкнулись с государством в лоб. В 1980 году активисты создали “Свободную республику Вендланд”, протестный лагерь в Нижней Саксонии, имевший собственные паспорта и флаг, чтобы не допустить захоронения ядерных отходов в соляной шахте в коммуне Горлебен. Демонстрации солидарности прошли в восьмидесяти городах, было занято двадцать церквей. В Гамбурге протестующие, одетые как трупы жертв радиации, перекрыли уличное движение. Массовые демонстрации и попытки полиции остановить их приводили к все более ожесточенным столкновениям, как, например, в Брокдорфе (Шлезвиг-Гольштейн) в 1981 году на строительной площадке электростанции, а пять лет спустя – в Вакерсдорфе, баварском городе, предназначенном для строительства завода по переработке ядерного топлива, где несколько сотен протестующих и полицейских были ранены, а один демонстрант умер от приступа астмы, вызванного слезоточивым газом. В отличие от Виля, в Брокдорфе проект отменить не удалось и АЭС постороили; в 2005 году это был крупнейший в мире реактор, который отключили только 31 декабря 2021 года²².

На первых этапах антиядерное движение возглавляли феминистки, пацифисты и анархисты, но было у него и крайне правое крыло. Врач Бодо Манштейн, присоединившийся к нацистской партии почти сразу после ее появления, возглавлял группу, обеспокоенную евгеническим ущербом от радиации. Блокаду Брокдорфа поддержала “Немецкая группа действия” (Deutsche Bürgerinitiative), возглавляемая Манфредом Рёдером, правым террористом, который некоторое время был адвокатом Рудольфа Гесса, прежде чем объявить себя “законным” преемником адмирала Дёница. Она собиралась защищать кровь и почву от чуждых технологий и крупного капитала – старый антисемитский штамп. Одним из соучредителей “Зеленых” в земле Шлезвиг-Гольштейн был отец “биорегионализма” Бальдур Шпрингманн, экофермер, который также вступил во Всемирный союз для защиты жизни, фашистскую организацию, основанную в Австрии в 1960 году. Помимо лейкемии и уродливых детей его беспокоили “отчуждение” (Entfremdung) прибрежных территорий атомными станциями и иностранные рабочие²³.

Но и для левых атомные электростанции были большим, чем просто атомная энергия. Связь между военным уничтожением и разрушением окружающей среды была очевидной: быстрые реакторы могли создавать плутоний, от которого зависели атомные бомбы, – и участники кампании также опирались на более ранние связи между промышленным капитализмом, империализмом и загрязнением окружающей среды. Как выразились “Друзья природы” на выставке “окружающей среды, находящейся под угрозой исчезновения” в 1971 году, только дураки могли утверждать, что “Вьетнам… не имеет ничего общего с небом над Руром”²⁴.

То, что страна оказалась в центре холодной войны, по понятным причинам усиливало ощущение апокалипсиса. Мысль о том, что приходится быть пассивным свидетелем ядерного “холокоста”, оказывала особое моральное давление в стране преступников и связывала протестующих 1970-х годов с протестующими из 1950-х. Для писателя Гюнтера Грасса и многих других антифашизм и антиядерное движение были двумя сторонами одной медали. Детская книга Гудрун Паузеванг “Облако” о девочке-подростке, ставшей жертвой ядерной аварии, опубликованная через год после Чернобыля, имела подзаголовок: “Теперь мы больше не можем говорить, что мы не знали”²⁵. Как только новое поколение примирилось с виной своих отцов, утверждали участники кампании, пришла атомная энергия, грозящая новым авторитаризмом. Поскольку атомные электростанции никогда не были полностью безопасными, они неизбежно нуждались в особых мерах защиты. Использование военизированной полиции в Виле и других местах служило достаточным предостережением, как заявила в 1977 году национальная головная организация природоохранных групп граждан (Bundesverband Bürgerinitiativen Umweltschutz, BBU): “Движение к тоталитарному полицейскому государству предопределено появлением ядерной энергетики”²⁶. Широко распространился страх перед “атомным государством”, как называлась популярная книга футуролога Роберта Юнгка. Во время войны Юнгк пытался предупредить швейцарские газеты об убийстве евреев нацистами, но тщетно, и в 1959 году, как мы видели, отправился в Хиросиму, чтобы рассказать о страданиях выживших там²⁷.

Если большие технологии идут рука об руку с большим государственным бюджетом, то будущее демократии лежит за местными децентрализованными энергетическими системами, такими как солнечные батареи и ветряные мельницы, низовой политикой и простым образом жизни: “маленькое – красиво”. Баденский Синод призвал общины потреблять меньше “с заботой о будущих поколениях”²⁸. Ярмарка в здании старого рынка в Гамбурге в 1977 году дала представление о том, как может выглядеть альтернативное будущее: там были стенды возобновляемых технологий, общественной жизни на земле, “биопекарен” и домашнего прядения шерсти. В свою первую предвыборную программу в 1980 году “Зеленые” добавили энергосбережение, отказ от автомобилей в центре города и запрет на строительство новых автомагистралей и аэропортов.

Но не все было так мрачно и жутко. Апокалиптический страх породил почти мессианскую веру в то, что можно изменить ход истории и построить совершенно новую цивилизацию здесь и сейчас. Манифест “Зеленых” 1983 года призывал к великой “конверсии” (Umkehr), начиная с разоружения и более гуманного подхода к труду внутри страны и заканчивая солидарностью с “третьим миром”. Вместо того чтобы искать технологические решения, они били в набат: “Мы должны фундаментально изменить нашу жизнь, мы должны перестроить нашу цивилизацию [выделено в оригинале], если мы хотим жить в достойном будущем или вообще выжить”²⁹. Это принесло им 5,6 % голосов – на 4 % больше, чем в 1980 году, но на 94 % меньше, чем у партий, приверженных индустриальной цивилизации.

Открытие “окружающей среды” ознаменовало смену парадигмы в науке, но одной из причин силы антиядерного движения было то, что ему удалось привлечь на свою сторону как старые группы любителей природы, так и новых экологических активистов. Например, в 1977 году немецкие бойскауты разбили летний лагерь в маленьком городке Гартов по соседству с планируемым складом ядерных отходов в Горлебене. Четыреста молодых людей узнавали об угрозе атомной энергетики, помогали местным фермерам собирать урожай и играли в футбол против местных жителей. “Я приехал в Гартов, даже не зная, что такое перерабатывающий завод, – признавался год спустя один из участников. – Я решил участвовать, потому что у меня не было никаких других планов”. Он вернулся домой, осознавая намного больше, чем просто риски использования ядерных технологий. Однажды он ехал на велосипеде в город за хлебом: “…я ехал мимо лугов, где паслись лошади, и прямо передо мной через дорогу перелетали ласточки. Я был поражен – я никогда не видел, чтобы ласточки летали так низко; но потом я подумал, как часто мы вообще видим ласточек. Это было так красиво, я почувствовал, что не должен этого забывать”. Молодого человека прельщали “красота и покой пейзажа” – чувства, не так уж отличающиеся от тех, которые выражали ранние романтики. Летний лагерь также познакомил его с биогазовыми установками. Для этого молодого человека производство альтернативной энергии было “важной частью сопротивления строительству ядерных объектов… практической демонстрацией того, что можно обойтись без промышленного электричества, что можно взять дело в свои руки”³⁰.

У ядерной энергетики были как враги, так и друзья, и друзей было большинство вплоть до 1980-х годов. Электростанция обещала не только риски, но и рабочие места. Даже в Виле 55 % жителей проголосовали за продажу участка энергетической компании. В Библисе (Гессен) в витрине ресторана виднелся стикер “«Да» атомной энергетике”, а местный священник критиковал протестующих как пятую колонну Москвы³¹. В Рейнской области граждане чувствовали, что их самих и их деревни приносят в жертву расширению угольных месторождений, потому что “фанатики” в других местах блокируют экологически чистую альтернативу. Были веские причины, по которым правительство оказалось застигнуто врасплох волной оппозиции. В 1975 году в ходе проведенного по официальному заказу исследования были изучены тысячи газетных статей, и в них практически не нашлось критики ядерных реакторов. Там, где группы граждан вообще фигурировали, их изображали как эгоистов, работающих на имидж, и критиковали за “нереалистичное отношение”³². Ни одна статья не ставила под сомнение веру в экономический рост. В тот год дни открытых дверей на атомной электростанции Вакерсдорф в Баварии пользовались такой популярностью, что энергетической компании пришлось организовать для посетителей четыре автобусные поездки в день. На севере завод в Брунсбюттеле в устье Эльбы раз в два месяца проводил фотоконкурс, чтобы привлечь внимание местных жителей и показать, что технологии и ландшафт могут сосуществовать: первый приз достался снимку с линиями электропередач, проходящими через поля сельского Дитмаршена³³.

Молодые христианские демократы в 1970-х годах тоже открыли для себя окружающую среду. Они хотели больше переработки сейчас и автомобилей с нулевым уровнем выбросов к 2000 году. У них даже была рабочая группа, которая занималась запланированным устареванием и призывала CDU принять закон о пожизненной гарантии, которая заставила бы производителей покрывать расходы на весь ремонт. Тем не менее христианские демократы хотели строить больше реакторов. Поскольку возобновляемые источники энергии только зарождались, ядерная энергетика казалась им лучшим доступным решением для окружающей среды и экономики. Они также учитывали интересы будущих поколений. Они утверждали, что отсутствие ядерных реакторов вызовет другие риски: нехватку энергии, менее конкурентоспособную промышленность, безработицу и социальный кризис. Отсутствие ядерной энергии означало отсутствие экономического роста, что оставило бы следующее поколение с худшим будущим. Проблема для обеих сторон в дебатах, конечно, заключалась (и остается) в том, что невозможно знать, что будущее поколение станет ценить. Даже после Чернобыля христианские демократы, молодые и старые, не дрогнули – вплоть до Меркель в 2011 году. В 1991 году на ядерном форуме в Гессене молодые христианские демократы выступали в поддержку ядерной энергии – трое против одного³⁴.

В отличие от Великобритании, где антиядерные активисты опирались на поддержку Лейбористской партии, в Германии они столкнулись с ядерным консенсусом между политическими партиями; социал-демократы призвали к постепенному отказу от атомной энергии только в августе 1986 года, после Чернобыля. Это привело к еще большей конфронтации между протестующими и “атомным государством”. Не имея политического союзника, экологические группы практически по умолчанию обратились к низовому активизму. Здесь почва была подготовлена движением борцов за мир, внепарламентской оппозицией конца 1960-х и многочисленными группами граждан (Bürgerinitiativen). Федеральная система дала им тактическое преимущество, поскольку она фрагментировала процесс планирования. Так как электростанции были делом региональных земель, у каждой из которых были собственные политика и суды, активисты могли атаковать на нескольких фронтах.

Тот факт, что Германия оставалась угольной страной, в гораздо большей степени, чем Франция, у которой изначально было меньше угля, или Великобритания, где Тэтчер закрыла шахты, чтобы разрушить профсоюзы, парадоксальным образом сыграл акивистам на руку. Правительство Германии выбрало медленное, поэтапное сокращение добычи угля, смягчаемое субсидиями. В распоряжении крупнейшей энергетической компании Рейна и Рура Rheinisch-Westfälisches-Elektrizitätswerk (RWE) были горы угля. Атомные электростанции могли быть дешевы в долгосрочной перспективе, но их строительство обходилось чрезвычайно дорого. Зачем идти на риск протестов, блокад и судебных запретов? Кроме того, энергетические прогнозы, которые использовались для обоснования строительства реакторов, оказались сильно завышенными: спрос на электроэнергию больше не удваивался каждые десять лет, а в конце 1970-х годов оставался почти неизменным. Если и существовало “атомное государство”, то это была Франция, у которой была бомба, но мало собственного ископаемого топлива, что вместе делало ядерную сферу национальной миссией. В Германии, напротив, у атомной энергетики были внутренние конкуренты. То, что после 1982 года не было построено ни одной новой атомной электростанции, было связано как с угольным лобби, так и с “зелеными”. В этом заключался глубокий парадокс: крупнейший загрязнитель окружающей среды протянул руку помощи экологическому движению³⁵.

Оглядываясь назад, можно сказать, что начало 1980-х годов стало поворотным моментом для ядерной энергетики. В 1983 году Партия зеленых вошла в бундестаг. Поскольку реакторы не вечны, если не добавлять новые, их число естественным образом будет сокращаться по мере выхода из строя старых. Все, что сделала Меркель после Фукусимы, – это поставила дату на их надгробии.

Однако это было дело будущего. Людям в то время приходилось жить с ядерной энергией и потенциальным апокалипсисом. Транснациональные сети скептических “контрэкспертов” повышали осведомленность о рисках. В сентябре 1979 года BBU опубликовала конфиденциальные правительственные отчеты, из которых становилось ясно, что неисправности и аварии случались в среднем каждые три дня³⁶. Несколькими месяцами ранее расплавился реактор на Три-Майл-Айленде. Семь лет спустя, после Чернобыльской аварии, Ханнегрет Хёнес, член парламента от “зеленых”, осудила использование во всем мире ядерных реакторов как “объявление войны всему человечеству”. Она требовала немедленного отключения “здесь и сейчас”³⁷. В то время это был голос меньшинства. Христианские демократы сплотились в защиту ядерной энергии, либералы говорили о большей безопасности, и даже все более скептически настроенные социал-демократы хотели лишь постепенного отказа.

Чернобыль вызвал резкий перелом в общественном мнении. Согласно опросам, в 1981 году, через два года после аварии на Три-Майл-Айленде, 29 % немцев по-прежнему выступали за строительство новых атомных электростанций, и только 12 % хотели их закрыть; остальные 45 % предпочли, чтобы продолжали работать существующие. Немецкое антиядерное движение, возможно, крупнейшее и наиболее непримиримое в Европе, но это также принесло ему более высокий уровень общественного неодобрения, чем в Италии, Бельгии, Дании и Нидерландах, как показал большой опрос³⁸. Через месяц после Чернобыльской катастрофы, к маю 1986 года, ситуация изменилась: теперь за отключение высказывались 69 %. Однако общественное мнение оказалось изменчивым. Всего пять лет спустя 61 % респондентов хотел, чтобы по крайней мере существующие атомные станции продолжали работать. К 1997 году этот показатель вырос до 81 %. Похоже, что христианские демократы держали руку на пульсе людей в не меньшей степени, чем “зеленые”³⁹.

Немецкий лес

Если расщепление атома разделило немцев, то угроза лесу всех объединила. В 1980 году один ученый забил тревогу, заявив, что кислотные дожди, спровоцированные выбросами SO₂, уничтожают немецкий лес, так что в течение десятилетия тот может исчезнуть полностью. В последующие несколько лет в обществе началась паника по поводу Waldsterben (вымирания лесов). Было “без пяти минут двенадцать”, сказал партийный секретарь CDU Хайнер Гайслер. Журнал Spiegel предупредил об “экологической Хиросиме”, а Федерация окружающей среды и охраны природы (BUND), экологическая неправительственная организация, – об экологическом “холокосте”⁴⁰.

Новостью был не дым как таковой. Загрязнение было естественным детищем промышленной революции, и о том, что растения повреждаются SO₂, было известно уже сотню лет. Новым для 1980-х годов было то, что это затронуло незащищенный нерв, и реакция, которую это вызвало. Обычной реакцией было бы построить более высокие дымоходы и компенсировать владельцам лесов их потери⁴¹. Две трети всех выбросов SO₂ приходились на долю угольных электростанций. В 1981 году правительство приняло постановление с более жесткими стандартами, но скрубберы для десульфурации дымовых газов были астрономически дорогими, и для нескольких электростанций было сделано исключение. Что встревожило ученых, так это то, что ели, по-видимому, теряют иглы на лесных участках, расположенных вблизи и вдали, а не только в непосредственной близости от загрязнителя.

Waldsterben был исключительно немецким кошмаром; аналогичные результаты были зарегистрированы и по другую сторону границы – во Франции и других странах, но они не вызвали особого волнения. Частично паника отражала политические интересы. Комитету по окружающей среде министерства внутренних дел призрак умирающих деревьев давал политическое влияние, чтобы добиться принятия мер по борьбе с выбросами, над чем они давно работали. Ученые-лесоводы взывали к СМИ и, наконец, почувствовали себя услышанными. Для “зеленых” полученные результаты стали доказательством того, насколько шатким было экологическое равновесие. Все это рассматривалось как экзистенциальный кризис: судьба леса была комментарием к судьбе, ожидающей страну. “Если умрет лес, умрет и человек”, – гласил один из заголовков. Елки описывались как “калеки” или “трупы”, как будто речь шла о людях, а не о растениях.

Здесь важно, что природа и нация были неразделимы и волнения происходили вокруг немецкого леса вообще, а не отдельных лесов со своими характеристиками. Хуберт Вайнцирль, глава BUND, назвал ситуацию “nationale Kultur-Katastrophe”. Гельмут Коль объяснял, что у немцев уникальное эмоциональное отношение к своему лесу, поэтому его выживание было вопросом судьбы. Почему еще, спросил он, на его защиту сплотились немцы, а не французы? – утверждение, которое, несмотря на свою логическую ошибочность, успешно сыграло на национальных стереотипах о душевном немце, абстрактном французе и жадном до денег англичанине. Несколько газет процитировали стихотворение Йозефа фон Эйхендорфа “Прощание” (1810):

В 1983 году активисты-экологи из группы Robin Wood поднялись на Нойшванштайн, фантастический замок Людвига II, и развернули баннер “Спасите Heimat!”⁴².

Тревога была ложной. В конце концов, ель и пихта не были похожи на людей на смертном одре, и многие из них прекрасным образом выздоровели. Что именно стало причиной потери игл, с тех пор служит предметом научных споров. Однако еще до того, как “вымирание” леса оказалось фантазией, оно успело вызвать глубокие чувства у целого поколения немцев. Среди них была молодая семья Кремсов. Отец, Буркхардт Кремс, преподавал административное право в политехническом институте, его жена Беттина была домохозяйкой и аспиранткой исторического факультета. У них было две дочери – трех и десяти лет, а также пятимесячный сын. Летом 1983 года они обратились в Конституционный суд с просьбой защитить их право на природу. В июне родители ехали из своего дома недалеко от Кёльна на ежегодный церковный конгресс в Ганновере. Пересекая холмистый Зауэрланд, они были потрясены видом “умирающих лесов и падающих деревьев”. Как они могли оправдаться перед детьми за то, что оставляют им такой мир? По возвращении пара работала день и ночь и собирала материалы о загрязнении дымом. Профессор доктор Кремс был социал-демократом. К сожалению, он обнаружил, что большинство его товарищей лишь на словах заботились об окружающей среде из страха перед “зелеными” и, в конце концов, ставили “рабочее место выше места для жизни”. Пара создала собственную сеть. Они нашли группу самопомощи, состоящую из родителей детей, чья щитовидная железа пострадала из-за выбросов близлежащих предприятий, так называемых “псевдокрупповских” детей. Кремсы привлекли на свою сторону лесовладельцев-аристократов, делегатов по охране окружающей среды нескольких региональных церквей, а также популярного режиссера фильмов о животных и телезвезду Бернарда Гржимека⁴³.

Их аргументы в пользу права на чистый воздух интересны с нескольких точек зрения. Во-первых, вину возложили непосредственно на крупную промышленность и правительство; в том же году группа “критически настроенных акционеров” атаковала угольного и электрического гиганта RWE как “последнего истребителя леса”. То, что Кремсы, как и миллионы других владельцев автомобилей, не были полностью невиновными, выпало из поля зрения. Правда, они настаивали на использовании каталитических нейтрализаторов и более чистых заправках, но все равно ездили на машине, а не на поезде. Во-вторых, юридическое обоснование их требования раскрывает диапазон идей, питавших энвайронментализм в эти годы: гражданство, христианство и страх перед соучастием. Кремсы утверждали, что дым и сера нарушают их “право на жизнь и физическую неприкосновенность”, а также на “свободное развитие… личности” (статья 2). Они пытались привлечь государство к ответственности за несоблюдение собственных правил выбросов и за участие в “химической войне”, что означало невыполнение обязательств проявлять осторожность, связанную с обладанием властью. Кремсы защищали права детей расти и дышать чистым воздухом, предвосхищая более поздние аргументы в пользу справедливости поколений. Одновременно они ссылались на христианские и романтические идеалы. Они утверждали, что “опыт природы” (Naturerlebnis) является конституционным правом, поскольку Основной закон уходит своими корнями в христианство и западную цивилизацию. Способность “переживать в природе дело Творца” логически возникла из свободы веры. Их права как родителей обязывали их воспитывать своих детей “с уважением к живой природе”. Они защищали свое “право слышать пение жаворонка и кваканье лягушки, даже если это не имело непосредственной экономической ценности”. Конституционный суд вежливо посоветовал Кремсам сначала передать дело в суд низшей инстанции. Беттина Кремс-Хемесат присоединилась к “зеленым”, обвинила правительство в препятствовании повышению европейских стандартов выбросов и продолжила борьбу за экологическое верховенство закона в общественной сфере; в 1986 году она покинула пост регионального партийного руководителя, потому что, по ее мнению, для большинства “зеленых” окружающая среда больше не была приоритетом, а на первое место вышли вопросы, связанные с правами женщин и беженцев⁴⁴.

К середине 1980-х годов энвайронментализм выделялся в Германии в нескольких ключевых отношениях: у него была самая большая народная база, Партия зеленых в парламенте и множество громогласных протестующих⁴⁵. Но что насчет населения в целом? Были ли немцы “зеленее” своих соседей? Исследования 1982 года призывают к осторожности суждений. “Окружающая среда” вызывала растущую озабоченность по всей Европе, но разные общества беспокоились по-разному. Немцев загрязнение воздуха беспокоило гораздо больше, чем их нидерландских и датских соседей, хотя даже среди немцев обеспокоен был лишь каждый третий. Британцы, датчане и итальянцы были намного сильнее встревожены истощением мировых лесных ресурсов. С другой стороны, немцы и итальянцы выразили большую обеспокоенность по поводу “возможного ущерба атмосфере” от углекислого газа, выделяющегося при сжигании угля и нефти, чем французы и бельгийцы. Примечательно, что “ущерб, нанесенный ландшафту”, волновал лишь немногих европейцев и немцев – повод вспомнить все панегирики Landschaft. Немцы и итальянцы были чуть более готовы, чем британцы и французы, защищать окружающую среду, “даже рискуя сдержать… экономический рост”, – но всех их опередили датчане⁴⁶.

Это были мнения взрослых. Немецкие дети же обнаружили экологию среди предметов в своем школьном расписании. В 1970-х годах первые школы поддержали проекты, в рамках которых ученики брали пробы хлоритов и измеряли уровень кислорода в близлежащих реках. В 1974 году в средней школе Клаусталь-Целлерфельда, старого железорудного городка в горах Гарца, был введен курс по экологическим проблемам. Девиз был позаимствован у американских защитников окружающей среды: “Думай глобально, действуй локально”. Учащиеся выпускали газету, беседовали с местными политиками и с помощью берлинской фирмы установили в школьных туалетах счетчики воды с таймером, что позволило сократить ее расход. Они надеялись, что города и крупные потребители в других местах последуют их примеру – “чтобы нам не пришлось беспокоиться о наших прудах в Верхнем Гарце”⁴⁷.

Однако на тот момент эти инициативы были исключениями. В классах по всей стране биология защищала “возвышенные образы… натурфилософии, а также догмы христианского мировоззрения”, как заключало исследование 1975 года. Как, спрашивает автор, эти люди могли испытывать “трепет” перед природой в условиях ее разрушения? Учить учеников любить природу уже было недостаточно. Уроки должны были связать экологию с ответственными действиями⁴⁸.

В следующем году ЮНЕСКО запустила свою программу экологического образования. В 1980-х годах произошло возрождение “школьного сада”; в густонаселенной промышленной земле Северный Рейн-Вестфалия к концу десятилетия он был в каждой второй школе. Вместо того чтобы обеспечивать детям необходимое потребление витаминов (что было задачей после Второй мировой войны), теперь главной целью таких садов было научить молодежь жить в большей гармонии с природой. Школы работали с природоохранными и садовыми центрами, а также со Всемирным фондом дикой природы. В яслях малыши составляли календарь погоды на Пасху, сажали семена и встречали приход весны. К седьмому классу дети взяли покровительство над местным прудом. Старшие ученики изучали экологию леса и, в частности, историю влияния горнодобывающей промышленности на водные системы в индустриальную эпоху. Школы создавали биотопы (места обитания для животных и растений) и компостные кучи и повышали осведомленность о ресурсах. Дошкольники, например, разобрали стол на элементы, чтобы узнать, откуда взялись древесина, шурупы и клей и где может оказаться старый стол в конце своего срока службы: валяться громоздким мусором на обочине дороги, гнить в компосте или сгореть, принеся пользу как источник энергии. Урок начинался с посещения плотника и завершался походом на мусоросжигательный завод.

Министр окружающей среды Северного Рейна-Вестфалии спонсировал выпуск детской книги, дополненной играми и поделками, чтобы научить молодежь беречь ресурсы. Книга противопоставляла “ангела окружающей среды расточительному ленивцу” (Müllimuff). В ней объяснялось, что это плохое существо живет в глубине сознания людей: “Когда вы производите грязь и мусор, оно радуется”. “Экологический ангел” учился распознавать его смех и бороться с грязью и отходами. В этой истории было что-то от “угольного вора” (Kohleklau), злого карикатурного существа, созданного нацистами для борьбы с растратой энергии. Как и тогда, детям велели быть сыщиками дома и проверять своих родителей, хотя теперь миссия выполнялась от имени матери-природы, а не отечества. Их призвали искать старые батарейки и собирать одноразовые банки из-под газировки. Химические моющие средства приходилось изгнать, чтобы они не попали в местный пруд. “Вечером дети ругают маму и папу” и велят им повторно использовать стеклянные бутылки, перерабатывать батарейки и мыть посуду лимонной водой⁴⁹. Именно в школах озеленение Германии стало массовой идеей.

Темное небо над Восточной Германией

По другую сторону границы Восточная Германия двигалась в обратном направлении. В 1950-е годы ГДР во многих отношениях была в авангарде энвайронментализма. Ее лесной факультет в Тарандте, в Саксонии, был ведущим мировым исследовательским центром и разработал систему “диагностики ландшафта”, которая позволила собрать данные в график ущерба от дыма и серы по всей стране⁵⁰. ГДР была второй страной в Европе, которая ввела должность министра окружающей среды в 1972 году, сразу после Великобритании. Но к концу своего существования Восточная Германия оказалась зоной экологического бедствия. На норвежцев выпадало больше серы из ГДР, чем от их собственной промышленности⁵¹. Ситуация была настолько плохой, что в 1982 году режим решил сделать экологическую статистику государственной тайной.

ГДР начинала с благими намерениями. От Маркса и Энгельса она унаследовала утопическую веру в то, что коммунизм приведет человека и природу к вечной гармонии. Капитализм относился к природе так же, как к труду: он эксплуатировал ее и выплевывал, когда она переставала приносить прибыль, не заботясь о последствиях. Коммунизм, напротив, преодолеет конфликт интересов между человеком и природой так же, как он преодолел конфликт интересов между классами. Отходы при коммунизме исчезнут, поскольку ресурсы будут направлены обратно в производство – то, что позже назовут экономикой замкнутого цикла. В восточногерманском лексиконе старые стеклянные бутылки и газеты считались “ценным материалом” (Wertstoffe), а не “отходами”, как на западе.

Однако для достижения коммунистической утопии требовались рост и развитие, что означало развитие промышленности, энергетики и добычу полезных ископаемых. Разве Ленин не мудро сказал, что “коммунизм – это есть советская власть плюс электрификация”? Лидеров SED это наполняло гордостью за то, что их страна потребляла больше электроэнергии (на душу населения), чем Западная Германия, что было одним из немногих показателей, по которым ГДР вышла на первое место. К сожалению, это электричество производилось с помощью одного из немногих видов ископаемого топлива, которое геологическая судьба закопала между Эльбой и Одером: лигнита или бурого угля, чрезвычайно вредного ископаемого топлива, добываемого из огромных открытых карьеров. Окружающая среда Восточной Германии носила на себе шрамы этого противоречия между утопией циркулярной экономики и реальностью материального грабежа.

Как и на западе, на востоке у флоры и фауны было много друзей. С самого начала существования ГДР в округах были свои делегаты по охране природы. Kulturbund, массовая организация по развитию социалистической культуры, предоставил “друзьям природы и Heimat” новый дом. В 1957 году, например, он выступил в защиту бобра в средней части Эльбы, а в горнодобывающем районе Лейпцига критиковал безрассудное удаление почвы (вскрышных пород) при открытых горных работах, после чего оставались пустыри и обезображенные реки: “Люди, как растения и животные, вступили во многих местах в жесткую борьбу за воздух, воду и почву!”⁵² В том же году стартовала ежегодная неделя охраны природы. Через два года жители Баутцена могли полюбоваться десятком видов птиц в вольере, в Бернбурге (Галле) люди отправились на орнитологическую экскурсию, а в маленьком городке Бад-Дюрренберг пятьсот человек посмотрели фильм “Черная птица”. К концу 1960-х это были популярные события в местном календаре мероприятий. В районе Котбуса в 1968 году было организовано несколько сотен экскурсий, лекций и кинопоказов, а также шесть выставок о природе. В городе Люббен подростки помогали поддерживать пешеходные тропы и местные парки, а также устанавливали скворечники и кормушки. Существовали “Клубы рододендронов”, а в 1970 году состоялась и первая встреча “Друзей кактусов”⁵³.

В 1960-е и 1970-е годы серия кампаний мобилизовала граждан на то, чтобы взять в руки грабли и улучшить местную окружающую среду. Инициативы были направлены на то, чтобы “Сделать нашу деревню еще красивее” (“Unser Dorf soll schöner warden”) и чтобы “Наши города стали краше, присоединяйтесь!” (“Schöner unsere Städte, Mach mit!”), а также чтобы очистить парки и газоны (Parkaktiv); проводились “недели социалистической национальной культуры”. Как и на западе, защита птиц и лесов опиралась на провинциальную гордость своим Heimat; районный защитник природы нередко был также главой местного Heimat-музея. Добровольцами не обязательно двигала забота об окружающей среде – некоторые просто хотели украсить свою деревню или, если уж на то пошло, свой дом. Помощь также не всегда была добровольной. В одном районе города Зоннеберг (Тюрингия) местным активистам пришлось вступить в “дискуссию” (Aussprache) с каждым домовладельцем, чтобы заставить их сделать то, что их просили, и “присоединиться”. Тем не менее широкое участие в эти годы было действительно впечатляющим. Мероприятия охватывали около 40 тысяч деревень. В 1972 году жители Гарбова пообещали посадить 2300 кустарников. В Кальбе, на реке Заале, недалеко от Магдебурга, члены рыболовного клуба вместе с бригадами с местных предприятий пожертвовали 4 тысячи часов своего труда, чтобы превратить бывшую свалку в местную зону отдыха. Школьники проходили программу изучения природы. Юные пионеры (от шести до десяти лет) коллекционировали марки с изображением охраняемых растений и животных, пионеры Тельмана (от десяти до тринадцати лет) сажали деревья и собирали желуди и каштаны для кабанов и оленей, а в восьмом классе узнавали о важности чистого воздуха и почвы для здоровья человека⁵⁴.

В 1960-е годы природа не совсем процветала: промышленность, сельское хозяйство и туристы оставляли свой след – но у нее были защитники, и была надежда, что при мудром планировании можно будет построить более чистое будущее. К концу 1960-х годов в ГДР насчитывалось более шестисот заповедников. На ландшафтных конгрессах делегаты открыто говорили о проблемах охраны природы⁵⁵. Исследователи предоставили превосходные данные о загрязнении дымом, которые хотя и не устранили его, но, по крайней мере, заставили Совет министров установить потолок выбросов. Отдавая предпочтение меньшим затратам и меньшему выпуску, большей эффективности и меньшему количеству отходов, “новая экономическая система” Вальтера Ульбрихта содержала элементы экономики замкнутого цикла. Ни одна часть системы планирования не должна была производить за счет другой. Хотя за выбросы не взималась плата, этот принцип все же придавал природе некоторую ценность и предлагал компенсацию. В 1966 году государственное лесное хозяйство выставило находящемуся неподалеку государственному электрохимическому предприятию в Биттерфельде счет на 7 миллионов марок за ущерб, нанесенный деревьям; расчет был предоставлен Институтом химии растений с явной ссылкой к “новой экономической системе”⁵⁶.

Фильм, снятый к социалистической неделе 1972 года, носил название “Мы и наша окружающая среда”. Но к моменту его показа атмосфера кардинально изменилась. В мае 1971 года Хонеккер занял место Ульбрихта, и для окружающей среды, как и для всего остального в ГДР, это стало поворотным моментом. Хонеккер отказался от “системы” и сделал более высокий уровень жизни новым telos. Лучшие дома, больше машин и кур на тарелке привели к бетонным пригородам, асфальтированным дорогам и промышленному сельскому хозяйству. Там, где природа мешала, ее пускали под каток.

В конце 1960-х годов Ульбрихт смог извлечь выгоду из искусственно удешевленной советской нефти – ископаемого топлива, которое, хотя и далеко от чистого, было менее грязным и более эффективным, чем отечественный бурый уголь. Это также давало ГДР возможность заработать драгоценную твердую валюту, перерабатывая сырую нефть в бензин и мазут и продавая ее с прибылью, в том числе в Западную Германию. При Хонеккере это везение закончилось, поскольку более высокий уровень жизни требовал больше энергии как раз тогда, когда цены на нее взлетели. В 1975 году в ГДР случился нефтяной кризис, когда СССР начал поднимать цены на свое черное золото. К 1980 году баррель советской нефти стоил ГДР в три раза дороже, чем десятью годами ранее. Режим обещал больше товаров и удобств, когда нефть еще была дешевой. Не имея возможности платить за драгоценное иностранное топливо, ГДР оказалась пленницей своей геологической судьбы, а это означало бурый уголь – когда пала стена, 83 % всей электроэнергии производилось из него (в Западной Германии каменный и бурый уголь вместе давали только 48 %). ГДР возлагала большие надежды на атомную энергетику, но сумела построить лишь два реактора⁵⁷. Один из парадоксов истории заключался в том, что Ангела Меркель, канцлер, стоявшая у руля в период с 2005 по 2021 год, когда Германия все больше привязывала себя к российскому газу, нефти и углю, сама пережила годы правления Хонеккера и видела, как быстро топливо из Советского Союза может превратиться из благословения в проклятие.

Защита окружающей среды обратилась в дым. Меньше нефти означало копать глубже в поисках угля. Импорт нефти с 1970-го по середину 1980-х годов упал на две трети, а потребление бурого угля выросло на четверть. Огромные открытые разработки Эспенхайна подкапывались под Лейпциг, а шахты Лужицы приближались к городу Циттау, на польско-чешской границе. Дюжина небольших городов была поглощена. В 1980-х годах жители Лейпцига вдыхали в пять раз больше SO₂, чем жители Рура, промышленного центра Западной Германии. Короче говоря, в ГДР действительно произошел собственный энергетический переход: от одного плохого ископаемого топлива к другому, еще худшему⁵⁹.

При свете

Восточная Германия почти постоянно находилась на грани дефицита энергии. У государств есть три основных возможности сократить разрыв между предложением и спросом на электроэнергию: они могут производить энергию более эффективно, сохранять ее или пробовать распределять использование электроэнергии днем и ночью, чтобы снизить спрос в часы пик. ГДР потерпела неудачу во всех трех случаях. Если демонтаж оборудования советскими войсками в счет репараций и нехватка материалов и квалифицированного персонала вызывали трудности с самого начала, то соблазн дешевой нефти еще больше усугубил их. ГДР позволила своим существующим угольным шахтам и электростанциям обветшать. Когда поток нефти иссяк, стране пришлось прибегнуть к помощи старых хлипких заводов, которые работали от одной поломки до другой: “Havarie” (авария) – ключевое слово в официальных отчетах. К 1985 году возраст большинства электростанций составлял не менее пятнадцати лет, они производили больше дыма и меньше электричества, чем новые; на каждый выработанный киловатт-час уходило на треть больше бурого угля, чем на современной электростанции на западе⁶⁰.

Между тем энергосбережение сдерживалось политическими императивами. Веерные отключения электроэнергии были одной из причин обиды, которая настроила народ против режима в 1953 году. Лидеры усвоили урок. “Новый курс” испробовал все, чтобы свет оставался включенным, хотя проблема вечернего пика по-прежнему была головной болью и иногда делала отключения электроэнергии неизбежными⁶¹. Были призывы экономить электроэнергию – кампания “100 ватт” побуждала людей укладываться в этот лимит, а партийная молодежь предупреждала о Wattfrass (ватт-обжорах)⁶². Однако их эффект был ограниченным. Мало того, что не хватало лампочек малой мощности. Энергия (как и жилье, и вода) рассматривалась как основное право и, следовательно, была настолько дешевой, что у домохозяйств не было стимула экономить. (В 1976 году цены на электроэнергию были повышены, но только для промышленности.) В Берлине в 1957 году женщина-активистка развесила у входа в здания плакаты, призывающие домохозяек выключать по вечерам утюги и обогреватели. Когда она позже поговорила с ними, она обнаружила, что “все женщины сказали, что никогда не обращали внимания на эти часы пик”⁶³.

Строительство современных высотных домов в 1970-х годах принесло некоторую экономию. Однако даже здесь было много утечек. Термостаты были далеко не универсальными, и для регулирования температуры в помещении многие жильцы просто открывали окна. В 1983 году было обнаружено, что новые квартиры потребляют на 37–60 % больше тепла, чем планировалось. Инфракрасные тесты выявили трещины в цементе, сквозняки в окнах и дефекты изоляции. В том же году режим решил ужесточить правила использования электрических обогревателей и приказал всем сдать их. Двенадцать месяцев спустя многим тысячам владельцев было разрешено оставить их⁶⁴.

Если домохозяйства не удастся заставить экономить, остается другой крупный потребитель электроэнергии – промышленность. В 1952 году режим назначил “делегатов по энергетике” для содействия энергосбережению на предприятиях, им полагались звания и форма серо-синего оттенка. Большинство предприятий нововведение не оценили. На нескольких установили счетчики, изолировали трубы или побелили стены и потолки для экономии электрического света. Однако у многих других даже не было плана энергопотребления или, если он имелся, они просто игнорировали выделенные им квоты (Normen). Когда наконец появлялись дефицитные материалы, предприятия начинали работать с максимальной нагрузкой, чтобы наверстать упущенное время, особенно когда это касалось производства жизненно важных экспортных товаров, независимо от того, нарушали ли они свои квоты на электроэнергию. Небольшой штраф или выговор были ценой, которую стоило заплатить за выполнение своей части “плана”. Режим пытался перенести больше производства на ночное время, когда семьи спят и электричества достаточно, – но, опять же, с ограниченным успехом. По понятным причинам ночные смены не пользовались большой популярностью, несмотря на то, что для помощи работающим матерям создавались ночные ясли⁶⁵.

Суровые зимы подвергли эту шаткую систему экзистенциальному стресс-тесту. Бурый уголь имел высокое содержание воды и легко примерзал к земле. В шахтах установили обогревательные навесы, чтобы не допустить повторного замерзания в вагонах. Зимы 1962–1963, 1968–1969 и 1978–1979 годов были очень холодными и сопровождались так называемыми “зимними операциями”, в ходе которых режим мобилизовал студентов, солдат и добровольцев на борьбу за то, чтобы свет горел. В Эрфурте в январе 1963 года более тысячи активистов Национального фронта доставили дефицитный уголь семьям, находящимся в уязвимом положении. Если когда-либо и было подходящее время для того, чтобы начать экономить энергию, так это именно тогда. Однако большинство людей смотрели на это по-другому. Внутренние отчеты фиксировали настроения на улице. “Двадцать один год ГДР, а электричества по-прежнему не хватает”, – жаловались парикмахеры бригады “Фигаро” в Зуле. “Почему не строят больше электростанций?” – хотели знать другие⁶⁶. С точки зрения фермера из колхоза, “в ГДР снова кончился уголь, во всем виноват социализм”⁶⁷.

Эти взгляды основывались на простом предположении, что энергии должно было быть много. Разве им не пообещали этого их социалистические лидеры? Следовательно, в сложившейся ситуации виноват режим; граждане игнорировали свою роль ненасытных потребителей энергии. В Ростоке магазины не подчинялись приказам и продолжали продавать водонагреватели. FDJ, партийная молодежь, 29 января 1963 года запустила кампанию с призывом приглушить свет и выключить электроприборы. Благодаря немецкой бюрократии и вниманию к деталям мы точно знаем, как реагировали на это жители Эрфурта и Готы. Непосредственная экономия составила 8 и 5 % по сравнению с потреблением электроэнергии неделей ранее. Спустя всего лишь двадцать четыре часа свет и приборы снова были включены на полную⁶⁸.

Для окружающей среды энергетический режим ГДР был катастрофическим. Конфиденциальный отчет 1981 года проинформировал Совет министров о масштабах проблемы⁶⁹. Хотя с середины 1970-х годов в Котбусе и Галле загрязнение воздуха удалось снизить, оно возросло в Берлине, Лейпциге и Дрездене. Промышленное использование воды сократилось, но рекультивация месторождений бурого угля не удалась. Кроме того, выбросы SO₂ продолжали расти: в Дрездене они увеличились на 40 % за пять лет. 95 % жителей Восточного Берлина страдали от его вдыхания. К востоку от столицы, в Рюдерсдорфе, местный цементный завод выбрасывал в атмосферу известковую пыль, в двадцать раз превышая официальный лимит. В районе Галле от задымления пострадала четверть всех лесных массивов, включая зоны отдыха, а в Рудных горах у границы с Чехословакией дела обстояли еще хуже. В докладе отмечался рост числа обращений со стороны неравнодушных граждан. Режим выбрал стратегию сдерживания. Ограниченные ресурсы, которые он мог потратить на защиту окружающей среды, направлялись в первую очередь в крупные города. Для контроля и нейтрализации критических высказываний было создано официальное Общество природы и окружающей среды (Gesellschaft für Natur und Umwelt).

Экологические критики оказались на периферии и никогда не представляли собой системной угрозы режиму. В отличие от других стран Восточного блока или запада, им не удавалось привлечь на свою сторону ученых, которые придали бы им вес. Система подачи петиций помогла еще больше разрядить обстановку. Например, в 1981 году женщина из Рудных гор написала в министерство охраны окружающей среды письмо, в котором выразила свое несогласие с пестицидом ДДТ, сославшись на обеспокоенность Всемирной организации здравоохранения. Она хотела знать, когда в ее регионе загрязнение прекратится. Официальный ответ пришел в установленный срок: не раньше нового тысячелетия из-за нынешней ситуации с топливом. Дело было закрыто⁷⁰. В 1988 году житель Циттау написал письмо в окружной совет, национальный Совет министров и Центральный комитет SED. В тот момент, когда он открывал окна в своей квартире, его ковер и шторы покрывались пылью и пеплом от котельной текстильной фабрики по соседству. Двумя годами ранее, во время выборов, жителей заверили, что установка для удаления пыли обязательно появится. Теперь автору письма велели подождать до 2000 года. Какая польза, спрашивал он, от детских пособий, если дыхательные пути его дочери страдают от загрязнения? Он был бы рад отказаться от льгот. В этих и подобных случаях режим рисковал потерять доверие отдельных сторонников, однако до коллективной оппозиции было еще далеко⁷¹.

Экологические группы (называть эти семьдесят или около того групп “движением” было бы слишком опрометчиво) формировались наряду с кружками мира под защитой церквей. В Виттенберге, где Мартин Лютер своими девяноста пятью тезисами положил начало Реформации, в 1976 году в протестантском учебном центре начал проводиться экологический семинар. Его передвижную выставку, посвященную ущербу природе, посетили 20 тысяч человек. В Висмаре группа протестовала против строительства автомагистрали. Несколько приходов открыли свои собственные экологические библиотеки и делились информацией через размноженные на мимеографе листовки. В целом их этические проблемы перекликались с теми, что получили распространение на западе в предыдущее десятилетие: люди несли ответственность за Божье творение, и существовала связь между разрушением окружающей среды, гонкой вооружений и бедностью в “третьем мире”. Меньше денег на оружие означало больше денег на спасение планеты, пояснялось в Дрезденском меморандуме 1983 года. Экологический кризис в ГДР и бедность Глобального Юга были побочными продуктами собственного расточительного образа жизни⁷².

Глобальные проблемы оставались привязанными к местному духовному Heimat. В 1988 году в горах Циттау христианские группы провели “выходные с кислотными дождями”. В ужасе от промышленного завоевания природы, “животноводческих фабрик” и “аграрной степи” люди хотели сохранить “наш Heimat”, который для них был “маленьким садом, в котором есть место для черноголовки и ежа… деревенская липа… и аромат сирени”⁷³. Ссылаясь на Иммануила Канта, протестантские церкви говорили, что для того, чтобы остановить экологический кризис, им всем нужно сначала освободиться от “добровольной незрелости”⁷⁴. На практике это означало есть меньше мяса, переходить на велосипед, стирать при более низкой температуре и отказываться от мясного ассорти раз в неделю и от воскресного жаркого раз в месяц⁷⁵. Люди тратят электроэнергию впустую, указывали эти группы, потому что 1 киловатт-час стоит всего 8 пфеннигов: “остальную часть счета оплачивает наш лес”⁷⁶. Экогруппы призывали людей быть “мобильными без машин”, спонсировали велосипедные туры и сажали деревья. Когда местные фирмы в Эспенхайне заявили, что у них нет денег на установку фильтров, экологи собрали 100 тысяч марок, чтобы отправить детей города отдыхать на чистом воздухе.

В целом эти группы стремились к изменению индивидуального образа жизни. В листовках содержались практические советы о том, как предотвратить загрязнение и сохранить ресурсы: избегайте дорог с интенсивным движением и покупайте коляску с сиденьем выше уровня выхлопной трубы автомобиля; собирайте бумагу, а не сжигайте ее; разделяйте пластик, алюминий, сталь и старую фотопленку; поддерживайте в помещении температуру 18–19 °C, а если холодно, наденьте свитер; используйте водонагреватель на солнечных батареях и накрывайте кастрюли крышками подходящего размера, чтобы сэкономить энергию; вместо использования химических моющих средств чистите окна луком⁷⁷. Эти призывы, по сути, не так уж отличались от того, что проповедовали поборники “простой жизни” до и после. Они демонстрировали протестантскую этику или, как это классифицировал режим, “буржуазное” мышление с упором на личную добродетель и мотивацию, а не на материальную структуру общества. Принципиальное отличие заключалось в том, что ГДР представляла собой общество дефицита и неудовлетворенного спроса. Экологи на востоке скопировали лозунг “зеленых” на западе и призвали граждан “развернуться” и “победить посредством жертвы”⁷⁸. В обществе, где людям приходилось много лет ждать, чтобы получить личный автомобиль, такие призывы были гласом вопиющего в пустыне.

Energiewende

Если и есть один немецкий термин, получивший международное признание в последние годы, то это Energiewende, то есть поворот от ископаемого топлива к возобновляемым источникам энергии, получаемой благодаря ветру, солнцу, почве и воде. Это был краеугольный камень второго кабинета Меркель (в коалиции с либералами), о котором было объявлено в сентябре 2010 года. Первоначально он был дополнен продлением срока службы атомных электростанций. Весной следующего года катастрофа на Фукусиме добавила в повестку дня полный отказ от ядерной энергетики к 2022 году. От президента Обамы до защитников окружающей среды всего мира Германия рассматривалась как яркий пример того, как спасти планету от изменения климата. Какая похвала может быть лучше?

Уголь, газ и нефть как источник энергии уже давно играют решающую роль в современных индустриальных обществах, но только после 1960-х годов эти виды топлива соединились в “энергию” и переместились в центр политики. Толчок был вызван двумя сейсмическими силами: нефтяным кризисом 1970-х годов и изменением климата, спровоцированным выбросами парниковых газов в результате сжигания ископаемого топлива. Власть, экономическая жизнь и будущее планеты теперь были неразрывно связаны. Политика Меркель, по сути, стала вторым ударом страны по энергетическому переходу. В Германии свой собственный Energiewende произошел в конце 1970-х и начале 1980-х годов, когда социал-демократы впервые ввели этот термин.

Когда в 1973 году разразился первый нефтяной кризис, Федеративная Республика находилась в шатком положении. На нефть приходилось 55 % потребления первичной энергии; десятью годами ранее – 33 %. Судьба каменного угля складывалась почти что наоборот: его доля снизилась с 51 до 22 %; природный газ составлял 10 % в 1973 году, бурый уголь – 9 %, а ядерная и гидроэнергетика – 1 и 2 % соответственно⁷⁹. Вилли Брандт и его министры не были застигнуты нефтяным кризисом врасплох; в 1970 году страх перед дефицитом уже побудил к пересмотру стратегии. Брандт отмахнулся от американских критиков и отечественных консерваторов, которые предостерегали от растущей зависимости от коммунистического врага. В том же году правительство подписало с Советским Союзом первый договор по проекту трубопровода. То, что началось как часть восточной политики Брандта по нормализации отношений с Восточным блоком, превратилось в краеугольный камень национальной энергетической безопасности⁸⁰.

Энергетический кризис Брандт представил общественности как возможность: дав молодому поколению первый опыт дефицита, это напомнило всем гражданам, что общество основано на взаимопомощи. В конце концов, правительство потребовало лишь минимальных жертв. Ограничение скорости на автомагистралях было снято всего через шесть месяцев. В конце 1973 года было четыре воскресенья без автомобилей; после этого правительство призывало только к добровольным действиям. Идейные граждане продолжали устраивать велосипедные демонстрации по воскресеньям, но их число сокращалось. В 1981 году во Франкфурте собралось менее ста велосипедистов, а на другом конце города на Международной автомобильной выставке поздравляли миллионного посетителя. Дюссельдорфская “Kö” (Königsallee) устроила праздник в своем районе с участием восьмисот велосипедистов – но гораздо больше посетителей предпочли подъехать к шлагбауму на машине. В Гамбурге в добровольные дни без автомобилей движение в туннеле под Эльбой было даже более оживленным, чем обычно. Консервативная газета Frankfurter Allgemeine Zeitung и таблоид Bild редко соглашались друг с другом, но были единодушны в критике этих призывов к добровольным жертвам, которые, по их словам, напоминали более ранние нацистские призывы к простым “воскресным рагу” для экономии импорта⁸¹.

Как Западной Германии удалось преодолеть эти трудности? Частично – при помощи ядерной энергии, по крайней мере вначале. К 1985 году атомные электростанции вносили 11 % от общего объема энергии, в то время как зависимость от нефти упала до 41 %. Однако, поскольку никаких новых электростанций не строилось, это принесло лишь небольшое облегчение. Новая Партия зеленых призвала к изменению образа жизни, а также к прекращению использования ядерной энергии. Но они не получили ни того, ни другого. Их влияние было скорее косвенным и шло через продвижение экологической повестки дня.

Среди социал-демократов первопроходцем был Эрхард Эпплер, протестант левого толка, который до 1974 года отвечал за помощь в целях развития. Он поддерживал движение за мир, а в 1982 году помог свергнуть Шмидта из-за размещения ядерных боеголовок на немецкой земле. В глазах молодых членов он был совестью партии. Из доклада Римского клуба о пределах роста Эпплер сделал простой вывод: эпоха изобилия должна уступить место эпохе, когда люди понимают, что является лишним. Именно Эпплер ввел понятие “качество жизни” в общественный дискурс. В 1975 году он написал книгу с паникерским названием “Ende oder Wende”: либо конец, либо поворот к менее расточительному использованию ресурсов⁸².

Это был второй ответ на энергетическую дилемму Германии. Экономия энергии стала для Западной Германии тем же, чем ядерная энергетика для Франции и нефть Северного моря для Великобритании и Норвегии⁸³. Если использовать топливо более экономно, тогда индустриальная страна могла бы расти без необходимости строить больше атомных электростанций. Пионером этих кардинальных перемен была Калифорния, но Германия с небольшим отрывом заняла второе место. В 1976–1977 годах были введены энергетические стандарты для бытовой техники и более эффективные строительные нормы. В городах сети централизованного теплоснабжения перекачивали отходящее тепло электростанций, сжигающих уголь, биомассу или мусор, прямо в дома людей. К концу десятилетия старая парадигма неуклонного роста энергетики лежала в руинах. Теперь казалось возможным “отсоединить” экономический рост от роста энергетики.

Это станет решающим сдвигом. “Охрана окружающей среды, – сказал Эпплер, – не причуда скучающего среднего класса”⁸⁴. Она создавала столь нужные рабочие места. Его товарищ по Социал-демократической партии, новый министр технологий Фолькер Хауфф принял эстафету в 1980 году. На партийных конференциях социал-демократы могли выражать сомнения по поводу прогресса и потребления. Однако на практике они демонстрировали веру в экологическую модернизацию, что сильно отличалось от беспокойства “зеленых” по поводу современности. Экономический рост, работа промышленности и личный комфорт снова казались возможными, пока существовали двойные стеклопакеты и более эффективное оборудование. Зачем беспокоиться об изменении образа жизни? Технологии исправят ситуацию.

Но была одна загвоздка. Хауфф и Эпплер были первыми сторонниками децентрализованных возобновляемых источников энергии, таких как ветряные турбины, но они также были в достаточной степени реалистами, чтобы понимать, что будущее тех еще впереди. В 1980-е годы их вклад в энергетический баланс Германии был крошечным. С отказом от атомной энергетики на сцену выходил уголь, который с его мощными профсоюзами оказался оплотом SPD. Когда сразу после Чернобыля Хауфф написал свою книгу, он дал ей название “Energie-Wende”. Сегодня мы склонны приравнивать Energiewende к декарбонизации, но на ранней стадии этот поворот был в основном антиядерным, и грязный уголь еще оставался значительной его частью: в 1980-х годах Западная Германия добывала больше бурого угля, чем в 1950-х или 1960-х годах, и остановила упадок добычи каменного угля. Была надежда, что современные заводы, фильтры и комбинированное производство тепла и электроэнергии помогут углю очиститься от воздействия на окружающую среду. В 2011 году, после длительного периода политического изгнания, Хауфф вернется к этой теме в качестве члена Комиссии по этике безопасного энергообеспечения, назначенной Меркель.

В Германии двумя пионерами-пропагандистами “разъединения” были Вернер Мюллер и Бернд Стой из энергетического гиганта RWE, где один работал экономистом, а другой – техническим директором. Их книга 1978 года “Entkopplung” (“Разделение”) демонстрирует замечательный оптимизм, стоящий за “зеленым” ростом, и его слепые пятна. Мюллер и Стой доказывали, что новые технологии делают возможным рост без потребления большего количества ресурсов, чему будет способствовать рынок и человеческая природа. Авторы черпали вдохновение у Адама Смита, шотландского философа-моралиста, создателя “Исследования о богатстве народов”, и Германа Генриха Госсена, прусского чиновника и писателя-экономиста середины XIX века. Рынок, утверждали они, намного эффективнее государства в плане введения более чистых энергетических систем. Точно так же людям можно доверить потреблять меньше, потому что, в соответствии с “первым законом” убывающей предельной полезности Госсена, чем больше кто-то потребляет одного и того же блага, тем меньше удовольствия от него получает. Первый кусок пиццы – рай, двадцатый – ад. “Сегодняшние потребители, – писали они, – начинают чувствовать, что их исключительно материальное потребление достигает предела дополнительного удовольствия”. “Медленно, но верно они перенесут свое потребление в область нематериального – качества, долговечности, услуг, выходных на природе, содержательного досуга”. В богатых обществах материальный рост “сам по себе” достигает своих пределов. “Мягкие” энергии сопровождаются более мягким образом жизни. Мюллер и Стой оказались правы в своих прогнозах об относительном снижении энергопотребления. Однако они были настолько же неправы в отношении образа жизни, который продолжает оставаться в материальном плане более интенсивным, чем когда-либо прежде.

Разделение экономического роста и потребления энергии стало важным шагом, хотя статистика может представить его более впечатляющим, чем он был на самом деле. В конце 1980-х годов Западная Германия потребляла энергии не больше, чем в начале десятилетия. Этому способствовали повышение эффективности в металлургической промышленности и стороительство зданий с лучшей теплоизоляцией, но также вялый экономический рост и сворачивание судостроения. Статистические данные за годы, следующие сразу за воссоединением в 1990 году, показывают спад потребления энергии. Однако если мы разберем их, станет ясно, что спад произошел на востоке и был результатом развала тамошней промышленности. На западе потребление энергии действительно росло, хотя и в меньшей степени, чем экономический рост. Вместо снижения энергопотребления немецкие компании переместили производство в Центральную Европу, а затем в Китай⁸⁵.

Взлет возобновляемых источников энергии пришелся на новое тысячелетие. В 1990 году правительство Коля было первым, начавшим платить всем, кто производит электроэнергию с помощью солнечных батарей, хотя вознаграждение было крошечным. В 2000 году коалиция Шрёдера подняла цену до 50 центов за киловатт-час. День ото дня солнечная энергия становилась все более прибыльной. Закон о возобновляемых источниках энергии вызвал бум солнечных панелей, и его скопировало множество стран. В 2003 году производство электроэнергии с помощью солнечных элементов удвоилось. Другие меры были более спорными и выявили противоречивые интересы в энергетическом переходе Германии и в коалиции Шрёдера. Эконалог взимался, но только с нефти, а не с угля, а предприятия должны были платить лишь половину от того, что платили частные лица. После катастрофы на Фукусиме и разворота Меркель в отношении ядерной энергетики ветряная и солнечная энергия снова стали пользоваться большим спросом и, как ожидалось, должны были восполнить недостачу.

Несмотря на всю шумиху, которую это вызвало, Energiewende правильнее было бы называть электрическим поворотом. К 2021 году возобновляемые источники энергии обеспечивали 43 % потребления электроэнергии в Германии – тридцатью годами ранее этот показатель составлял всего 4 %. К сожалению, электроэнергия составляет лишь одну пятую всей энергии страны. Автомобили, дома и промышленность в основном работают на ископаемом топливе; в 2021 году доля возобновляемых источников энергии в общем энергобалансе составила только 16 %, уступив немного углю (18 %) и значительно уступив газу (27 %) и нефти (32 %). За резким взлетом возобновляемых источников энергии в 2000-х годах последовал столь же драматический спад в 2010-х; в 2012 и 2018 годах ситуация даже пошла вспять⁸⁶. На низовом уровне так называемый Nimbyism (сокращение от Not in My Backyard – “Не на моем заднем дворе”) теперь часто одерживал победу над защитой окружающей среды. В 2021 году в Саксонии построили единственную новую ветряную мельницу.

Энергетический переход был осложнен проблемами. Ожидаемые побочные эффекты инноваций не оправдались. Производители солнечных панелей, а также фермеры и люди, которые их устанавливали, наживались на субсидиях. Затем технология мигрировала в Китай. Расходы по “зеленому” тарифу непропорционально несли бедные домохозяйства, в то время как промышленные потребители были частично освобождены от налога, чтобы сохранить свои конкурентные преимущества. На ветреном севере появились ветряные турбины, но не было электрической магистрали, по которой электроэнергия могла бы поступать на заводы на юге, что было досадной оплошностью для страны, которая гордилась своими инженерами и автомагистралями. Когда ветер дул слишком сильно, существующие линии приходилось отключать, чтобы предотвратить перегрузку. Когда же он дул слишком слабо, разрешали получать электроэнергию с АЭС Франции. Ветер и солнечная энергия доминировали в заголовках газет, но невоспетым героем была биомасса, на которую в 2020 году приходилось 44 % всей возобновляемой энергии – ситуация, далекая от идеальной, потому что места не так уж много, и каждый акр, выделенный под рапс, кукурузу или древесину для производства энергии, потерян для сельского хозяйства. В 2018 году Всемирный экономический форум поставил Германию в своем индексе энергетического перехода на семнадцатое место после стран Северной Европы, Австрии, Франции, Великобритании и ряда других⁸⁷.

Почему энергетический переход застопорился? Это очень сложный вопрос, но краткий ответ на него можно выразить в виде четырех С: coal, cars, chemicals, consumers (уголь, автомобили, химикаты и потребители). Каждый несет свою долю ответственности. Энергетика не была равным игровым полем. Ископаемое топливо пользовалось щедрой государственной поддержкой. В отличие от Греции и Великобритании, угольной отрасли в Германии позволили мягко прийти в упадок. А когда отечественные шахты закрылись, металлургическая промышленность не изменила методы производства, а просто перешла на российский уголь. Автопроизводители сформировали единый фронт, защищая свои привычные бензиновые и дизельные автомобили. В 2013 году Меркель пошла им навстречу и заблокировала планы Евросоюза по повышению стандартов экономии топлива для автомобилей. BASF, крупнейшая в мире химическая компания, не смогла устоять перед искушением получить большую прибыль от газа и нефти из России даже после того, как Путин присоединил Крым в 2014 году.

Плохо само по себе то, что зависимость от ископаемого топлива все больше означала зависимость от России. К 2020 году она поставляла в Германию 55 % газа, 34 % нефти и 57 % каменного угля – для сравнения, на пике своего развития, в 1973 году, ГДР импортировала 30 % потребляемой энергии, по большей части из СССР⁸⁸. 24 февраля 2022 года жестоко обнажило скрытую цену этих потоков. Германия была углеродной демократией, отдавшей себя во власть иностранного диктатора.

В предупреждениях недостатка не было, и не только от Соединенных Штатов. В 2011 году собственный правительственный Совет по этике (Ethikrat) предостерег от попадания “в одностороннюю зависимость”. Всемирный экономический форум и McKinsey поставили Германию на 110-е место из 114 стран за плохую структуру ее энергетической системы; она также заняла 87-е место по объему импорта. В 2023 году Международное энергетическое агентство подчеркнуло, что для Германии становится “все важнее” “диверсифицировать поставки газа, в том числе за счет импорта сжиженного природного газа”. Трубопроводы в Россию отвлекали от необходимости строительства СПГ-терминалов и резервуаров для хранения сжиженного природного газа. В равной степени они и “долговой тормоз” сдерживали столь необходимые инвестиции в возобновляемые источники энергии, такие как электрические магистрали⁸⁹. Газ, предполагаемый “мост” к углеродно-нейтральному будущему, оказался мостом в никуда.

На протяжении всех этих лет правительства защищали Energiewende, чтобы гарантировать, что энергия будет безопасной, доступной и “более чистой”. Он провалился по всем трем пунктам. Мало того, что страна оказалась в опасной зависимости от одного иностранного автократа, ее цены на электроэнергию были самыми высокими в Европе, и она продолжала оставаться ее основным загрязнителем; да и особенно дешевым российский газ не был⁹⁰.

Времена, когда окружающая среда принадлежала контркультуре, давно прошли. Мантра “устойчивого развития” (Nachhaltigkeit) обнаруживает миграцию к центру власти. Этот термин может претендовать на немецкое происхождение и впервые был использован Карлом фон Карловицем (1645–1714), который руководил горнодобывающей промышленностью в Саксонии и был пионером в устойчивом использовании и повторной посадке лесов, хотя он только один раз явно использовал слово “nachhaltend” и чаще всего говорил о “бережном”, “непрерывном”, “постоянном” и “сохраняющем” использовании⁹¹. К концу XIX века устойчивость превратилась в поддающуюся количественной оценке формулу в лесном хозяйстве. Авторы “Пределов роста” (1972) все еще отождествляли ее со стабильностью и достаточностью⁹². В последующие десятилетия утвердилось более широкое понимание, согласно которому устойчивость стала означать использование социальных и экономических, а также природных ресурсов, удовлетворяющее “потребности настоящего, не ставя под угрозу способность будущих поколений удовлетворять свои собственные потребности”, согласно формулировке Комиссии ООН по окружающей среде и развитию (комиссии Брунтланн) в 1987 году. Людям в настоящем больше не нужно сокращать. Инновации и управление позволят согласовать их потребности с потребностями последующих поколений. Будущее снова становилось светлым: Брунтланн с нетерпением ждала “новой эры экономического роста”⁹³.

Баден-Вюртемберг, родина вина рислинг и лимузинов “мерседес”, был в 2007 году первой федеральной землей, которая представила “стратегию устойчивого развития” – за пять лет до того, как ООН обнародовала свои “Цели устойчивого развития”. Недостатка в доброй воле не было. К 2017 году ежегодные дни устойчивого развития включали почти 2 тысячи мероприятий по всему Баден-Вюртембергу. Сделать устойчивое развитие реальностью оказалось сложнее. Последний “индикаторный отчет” (2019) дает представление об успехах и неудачах. За предыдущее десятилетие Баден-Вюртембергу удалось снизить потребление энергии на 12 % и повысить производительность на 19 %. Однако в то же время потребление энергии в транспорте возросло. В этом солнечном регионе солнечная энергия обеспечивает лишь 1,7 % потребления первичной энергии. В результате земля не достигла поставленных целей по снижению энергопотребления и выбросов парниковых газов. Экологическое сельское хозяйство было на подъеме, так же как использование автомобилей и владение ими. У большинства птиц дела шли лучше, но у полевого жаворонка и полевого воробья – хуже. Картина была такой же неоднозначной, когда дело касалось социальных потребностей и развития. Курильщиков стало меньше, но страдающих ожирением – больше. Больше людей подвергалось риску бедности, особенно мигрантов, а число работающих инвалидов сократилось⁹⁴.

Международный экспертный обзор стратегии устойчивого развития страны в 2018 году в целом вынес столь же неоднозначный вердикт. Он выявил множество сильных сторон: технологии, институты, социальная сплоченность и экономические ресурсы. Тем не менее также отметил, как теряется биоразнообразие, содержание нитратов в грунтовых водах превышает пороговый уровень, а углеродный след транспорта не становится меньше. В обзоре все стороны призывались к тому, чтобы проявить больше амбиций в поэтапном отказе от ископаемого топлива, продвигать экономику замкнутого цикла и вместе с ней изменить молочную и мясную промышленность и рацион питания. Это побуждало как промышленность, так и частных лиц взять на себя больше ответственности⁹⁵.

Выбросы и упущения

Способность углерода сохранять свое место была связана в такой же степени с политикой и моралью, как и с экономикой и инфраструктурой. Возобновляемые источники энергии развивались по пути наименьшего сопротивления. Там, где они предъявляли неудобные требования к компаниям или потребителям, они добились незначительного прогресса. Ветряные турбины на горизонте и солнечные панели на крышах отвлекали от того факта, что немецкий народ продолжает полагаться на газ и нефть для обогрева своих домов и вождения автомобилей. Как потребители немцы были соучастниками и бенефициарами поставок ископаемого топлива из России.

39 % всей энергии в Германии сегодня потребляется домохозяйствами. Около двух третей из них работают на газе или жидком топливе, и практически все заправляют бак машины бензином или дизельным топливом. Что касается возобновляемого отопления, Германия отстает от остальной Европы – 15 % по сравнению с 23 %; в 2020 году каждый третий новый дом по-прежнему проектировался под газовое отопление. Ситуация с транспортом не намного лучше. В 1998 году на дорогах Германии было 36 миллионов автомобилей. В 2021 году их стало 48 миллионов, из которых доля гибридных или электрических не достигала даже 3 %. Хотя промышленность и здания могут экономить больше энергии, частное потребление остается высоким. Одиночное проживание и квартиры большего размера с термостатами, установленными на 22 °C, фактически свели на нет все преимущества лучшей изоляции за последние тридцать лет; сегодня 41 % домохозяйств состоит из одного человека⁹⁶.

Большая мобильность тоже привела к увеличению потребления энергии. Не только некогда компактные немецкие автомобили эволюционировали во внедорожники, но и люди за рулем становятся все более мобильными: они выезжают провести время вне дома, в магазины и рестораны, а также на работу – средняя дистанция, которую горожанин преодолевает за день, в течение последних двадцати лет (1998–2021) выросла с 30 до 36 километров, а для жителей сельской местности – с 37 до 44 километров. Езда на велосипеде, возможно, снова пользуется большей популярностью, чем раньше, но в основном она заменила ходьбу, а не вождение автомобиля. Хотя немцы больше покупают онлайн, они также с большей вероятностью воспользуются автомобилем, чтобы физически посетить магазин⁹⁷. Аэропорты Германии ставили рекорд за рекордом, пока не разразилась пандемия COVID. В 2019 году в небо поднялось в три раза больше пассажиров, чем двадцатью годами ранее. Для длинных выходных полет на самолете стал нормой. Повышенное потребление энергии, связанное с этим образом жизни, проникает настолько глубоко в повседневность, что на него уже почти не обращают внимания. Одним из примеров является более частый прием горячего душа. Растущая популярность барбекю – другой пример. Чтобы устроить немецкую гриль-вечеринку, вам нужны не только пиво и колбаски, которые несут свои экологические издержки, но и древесный уголь. В 2018 году Германия импортировала 234 тысяч тонн его – на 50 % больше, чем десятью годами ранее. Основная часть поступает из Польши, Украины и Парагвая, часто – из лесов, находящихся под угрозой уничтожения⁹⁸.

Немцы, конечно, не единственные гиперпотребители на планете. Но разница в том, что Energiewende стал бальзамом для их совести, заставив почувствовать себя экологическими первопроходцами или, по крайней мере, создав комфортную иллюзию, что ветер и солнечная энергия решат проблему, не требуя от них изменения собственной жизни. Этот подход сосредоточил внимание на том, как энергия вырабатывается, а не на том, для чего она используется, то есть не на наших повседневных занятиях, которые в первую очередь создают на нее спрос. Это не значит, что технологии не важны, – конечно, важны. Однако если XX век и преподал нам урок, так это урок того, что технологического прогресса и повышения эффективности оказалось недостаточно, чтобы остановить растущий аппетит к материальным ресурсам⁹⁹.

Поскольку уголь, нефть и газ являются главными виновниками выбросов парниковых газов, вялый энергетический переход Германии неизбежно замедлил и борьбу с изменением климата. В 2010 году Меркель пообещала к 2050 году снизить выбросы парниковых газов на 80–95 %. К 2018 году страна была на 12 % ниже целевых показателей. Учитывая ограниченный прогресс, наблюдавшийся в этот период, Германия достигнет целей, которые она поставила перед собой на 2030 год, только в 2075-м. И этот мрачный прогноз высказали не какие-то экобунтовщики, а эксперт по климату из правительственного агентства по окружающей среде¹⁰⁰. К концу 2020 года Германии удалось снизить выбросы на 41 % по сравнению с 1990-м и достичь своей цели, но это произошло благодаря COVID. Когда в 2021 году экономика стала набирать обороты, она быстро свела на нет недавние достижения: фактически выбросы в том году выросли на 5 %. Короче говоря, в 2020-х Германии придется утроить усилия для выполнения своих обязательств по Парижскому соглашению к 2030 году. Это титаническая задача, которая, помимо постепенного отказа от угля, потребует в четыре раза больше фотоэлектрических установок, чем сейчас, и десятки миллиардов евро каждый год на теплоизоляцию и модернизацию зданий¹⁰¹.

Германия, по сути, вытеснила разделяемую с другими ответственность за климат. Одним из способов сделать это было распределение во времени: делать мало сейчас и оставлять больше на потом. К 2020 году эта тактика подверглась критике со стороны Fridays for the Future (FFF), международного движения, основанного Гретой Тунберг. Луиза Нойбауэр и ее коллеги-активисты из этой группы, в том числе люди из Бангладеш и Непала, подали на правительство в суд за “постоянную неспособность… принять подходящие и потенциально достаточные меры, чтобы не выйти за рамки оставшегося национального бюджета на выбросы CO₂”, что ставило их жизни и свободу под угрозу. Год спустя Федеральный конституционный суд в своем знаковом вердикте вынес решение в основном в их пользу и предписал правительству ужесточить меры предосторожности, особенно в отношении корректировок после 2030 года¹⁰².

Второй способ был связан с пространством. Экологические потоки не останавливаются на национальных границах. Поэтому честный отчет должен учитывать экологические издержки всех товаров и видов деятельности, в том числе те, которые включены в импорт. В конце концов, стейки и свитера нужно где-то производить. 29 % всех выбросов парниковых газов, вызванных немецкими потребителями, приходятся на импорт; и продовольствие является важной статьей¹⁰³. Но в национальных счетах и климатических целях они волшебным образом исчезают. Швеция заслуживает похвалы за то, что включила их в свое обещание стать климатически нейтральной.

И вот мы снова вернулись к привлечению российского ископаемого топлива. Газ из России обещал, что можно получить все: “более чистую” энергию для обеспечения немецкой промышленности и обогрева домов, отключения несущих риски атомных электростанций и поэтапного отказа от более грязного угля. В этой радужной картине удобно игнорировать истинные экологические, а также стратегические издержки. При добыче и транспортировке российского газа выделяется больше метана (CH₄), чем при его сжигании в Германии¹⁰⁴. Работа газокомпрессорных станций увеличивает выбросы CO₂. Проще говоря, Германия взяла газ и забыла про большую часть выбросов. Это была экологическая версия солипсизма, с которым мы сталкивались в других частях этой книги, желание быть хорошим, которое в конечном счете было эгоистичным и не могло (или не хотело) видеть последствия для других. С каменным углем из России была похожая история.

Если принять во внимание все эти “утечки” и “переливы”, мрачная картина станет еще мрачнее. В 2019 году немцы были ответственны за 9,8 тонны внутренних выбросов парниковых газов на душу населения, что более чем на тонну больше, чем в среднем в Европе. Добавьте сюда побочные эффекты от импорта, и выбросы почти удвоятся – на 7,9 тонны парниковых газов на душу населения; в ЕС этот показатель составил “всего” 6,3 тонны. Чиновники трубят об успехе страны в снижении внутренних выбросов на 40 % в период с 1990 по 2020 год; большая часть этой суммы пришлась на зачистку территории бывшей ГДР. Однако для планеты выбросы, которые страна вызывает в других местах, имеют столь же серьезные последствия. Именно поэтому Германия находится в нижней части индекса управления Global Commons¹⁰⁵.

Замалчивание этих побочных эффектов является одной из причин, по которой сторонники углеродной политики так недоверчиво относятся к Energiewende. В Лужицах близ границы с Польшей угольщики после воссоединения превратились из героев в ничто. Они буквально стали грязным лицом изменения климата. В 2020 году Берлин решил, что к 2038 году закроет оставшиеся шахты и заводы и постепенно откажется от угля. Для местных жителей это было пощечиной. Лигнит был не только их хлебом с маслом. Он был их Heimat, их прошлым и будущим. Тот факт, что иностранный уголь и электроэнергия из него продолжали импортироваться, представил весь энергетический переход в сомнительном свете. “Какая польза, – задавался вопросом один шахтер, – если старая угольная электростанция в Румынии продолжает работать, в то время как мы закрываем нашу новую?.. Мне это кажется лицемерным и нечестным”¹⁰⁶.

Для климатических активистов Energiewende выглядел не меньшим лицемерием. В тот самый момент, когда правительство подписало отказ от угля, весной 2020 года была запущена угольная электростанция “Даттельн-4”. С момента своего строительства в 2007 году она стала символом борьбы со всеми видами ископаемого топлива, как отечественными, так и импортными: основная часть каменного угля поступала из России и Колумбии – для активистов это “кровавый уголь”. В том же году движение за климатическую справедливость собралось на саммите “Большой восьмерки” самых влиятельных мировых лидеров на морском курорте Хайлигендамм на немецкой Балтике и установило связи с антиглобалистами и экологическими анархистами. С одной стороны, те призывали к децентрализации и демократизации энергетики, к выводу ее из-под власти крупных корпораций и возвращению под муниципальный контроль; ожидалось, что это также уменьшит энергетическую бедность. С другой – настаивали на немедленной декарбонизации, включая изменение образа жизни.

В 2012 году группы заняли часть леса Хамбах, территории площадью 500 гектаров недалеко от Кёльна, которые привлекли внимание RWE из-за богатых месторождений бурого угля. Планы по вырубке леса вызывали протесты со стороны церкви и экологических групп с конца 1970-х годов; здесь обитал редкий вид летучей мыши – ночница Бехштейна. Оккупация обострила конфликт. Произошли ожесточенные столкновения с полицией и сотрудниками RWE. Летели камни и бутылки с зажигательной смесью, блокировались экскаваторы и атаковались линии электропередач. Несколько групп сформировали движение Ende Gelände (“На этом всё”), которое с 2014 года организует акции гражданского неповиновения против угольных шахт и трубопроводов.

По своей форме эти протесты воспроизвели низовую политику более ранних движений. Новой стала связь, которую движение за климатическую справедливость решительно установило между углеродом, капитализмом и колониализмом. Энергетический гигант RWE подвергается нападкам не только как корпорация-спекулянт. Это новая империя, благодаря своим выбросам несущая ответственность за климатический кризис и за то, что многие люди умирают или вынуждены спасаться от повышения температуры и уровня моря. Хотя глобальный подход сети впечатляет, ее поддержка на местах до сих пор остается скромной, по крайней мере, по сравнению с десятками тысяч людей, которые занимали строительные площадки различных атомных электростанций и перерабатывающих заводов в 1970-х и 1980-х годах. Ende Gelände состоит из примерно пятидесяти групп и мобилизовало 4 тысячи человек для блокады угольной электростанции Schwarze Pumpe на два дня в мае 2016 года¹⁰⁷.

Гораздо более масштабным явлением остается немецкое крыло Fridays for Future. По всей стране 20 сентября 2019 года более миллиона человек присоединились ко второй глобальной климатической забастовке; только в Берлине на улицы вышли 300 тысяч жителей, больше, чем в Нью-Йорке или где-либо еще в Европе. Первоначально привлекая молодых женщин в возрасте от четырнадцати до девятнадцати лет, движение постепенно начало охватывать и старшие возрастные группы – в сентябре 2019 года три четверти участников составляли женщины старше двадцати пяти лет; пожилые граждане запустили программу “Бабушки за будущее”. Участники говорили исследователям, что чувствуют моральное обязательство протестовать. Опросы, проведенные в нескольких европейских городах, показывают, что немецкие протестующие придерживались ярко выраженных, но вряд ли исключительных взглядов. Участники во Флоренции уделяли больше внимания добровольному изменению образа жизни, чем участники в Берлине, но люди в Хельсинки и Осло – еще меньше. Протестующие в Берлине и Хемнице меньше верили правительству, чем протестующие в Стокгольме или Гётеборге. С другой стороны, подростки и взрослые в Германии и Швеции были твердо убеждены, что защита окружающей среды должна быть приоритетом, даже если это ставит под угрозу экономический рост и рабочие места, и что правительства должны следовать научным рекомендациям, даже если большинство граждан с этим не согласны¹⁰⁸. Но сколько из собственных материальных привычек они готовы изменить, остается под вопросом.

Хотя конфликт в Украине и обнажил жестко недостатки энергетического перехода Германии, он (пока) не привел к изменению его основополагающих принципов. “Зеленый” рост остается мантрой, и страна продолжает проводить двойную политику возобновляемых источников энергии и потребления углерода. В апреле 2022 года Роберт Хабек, министр экономики и борьбы с изменением климата, пообещал ускорить установку ветряных электростанций и реализовать планы использования солнечной энергии для выработки 80 % электроэнергии к 2030 году – по сравнению с предыдущим целевым показателем в 65 %¹⁰⁹. При этом про машины и жилье он промолчал. Меньше газа будет поступать из России, но больше из Катара и в сжиженном виде. Также есть планы по добыче нефти в Северном море. За несколько месяцев до российско-украинского конфликта красно-зелено-либеральная коалиция во главе с Олафом Шольцем достигла тщательно сформулированного компромисса, который обещал, что все угольные электростанции “в идеале” будут закрыты к 2030 году, на восемь лет раньше, чем планировалось ранее. Что новая реальность сделает с такими идеалами, остается открытым вопросом. В июне 2022 года Хабек, будучи “зеленым” министром, решил перезапустить законсервированные угольные электростанции, чтобы высвободить газ. Вместо закрытия жизнь трех последних атомных электростанций продлили еще на четыре месяца.

Климатические активисты потребовали немедленного прекращения поставок российского газа и сидячей забастовкой заблокировали угольную электростанцию Reuter West, крупнейшую в Берлине. Экологическая неправительственная организация BUND заявила, что ей “глубоко стыдно” за то, что правительство продолжает финансировать конфликт, импортируя российские газ и нефть, и призвала к запрету на короткие перелеты, энергосбережению, ограничению скорости и масштабным инвестициям в чистую энергетику и более экологичные дома¹¹⁰.

Единственное требование, которое правительство удовлетворило, – это более дешевые билеты на общественный транспорт. В то же время на заправках водителям автомобилей раздавали скидки (Tankrabatt) в размере 33 центов за литр бензина (17 центов для дизельного топлива). Италия поспешила ограничить охлаждение и отопление в общественных зданиях – людям надо выбирать между миром в Украине и кондиционированием воздуха, заявил премьер-министр Италии Марио Драги. Япония предприняла эти и дополнительные шаги после катастрофы на Фукусиме. Правительству Германии потребовалось шесть месяцев с начала войны, чтобы принять решение о снижении температуры в общественных зданиях до 19 °C с сентября 2022 года; Испания распространила эти ограничения на коммерческие помещения, такие как супермаркеты и торговые центры. Германия даже не применила те немногие меры, которые Брандт ввел во время первого нефтяного кризиса, такие как запрет на автомобили по воскресеньям. На автомагистралях также не была ограничена скорость – к чему призывало Международное энергетическое агентство¹¹¹. Образ жизни людей остается неприкосновенным.

Ограничения скорости и снижение температуры отопления сами по себе не смогут решить энергетическую проблему страны или остановить Путина, но они помогли бы окружающей среде и уменьшили бы вовлеченность немцев в поддержку агрессивного режима. Показательно то, что во время международного кризиса страна, которая неоднократно позиционировала себя как моральный лидер, (пока) не смогла предпринять эти шаги.

Братья меньшие

Воскресным утром, 27 ноября 1955 года, пока другие жители Бланкенезе, зеленого пригорода Гамбурга, спали или шли в церковь, Шико решил убежать на поиски представителей противоположного пола. Когда он выходил из местного леса, его застрелили. По словам свидетелей, он “стонал еще три минуты” и “издавал звуки боли”, прежде чем очередной выстрел положил этому конец. Шико был четырехлетним чау-чау с чемпионской родословной. По словам его хозяина, он был радостью всей округи и никогда никому и ничему не причинял вреда. Теперь “его больше не было. Несчастная рука отняла у его хозяина и всех маленьких детей их дорогого и верного друга”. Владелец пожаловался в полицию, ассоциацию защиты животных и местный клуб чау-чау.

Мнения разделились. Для местной газеты Шико был “жертвой страсти”, хотя в конце концов она признала, что он забрел в лес, где охота разрешена. Старший егерь смотрел на дело иначе. Шико был преступником, чей охотничий инстинкт сделал его угрозой для кроликов, и он был застрелен не случайным охотником, а егерем, чья работа заключалась в защите зайцев, фазанов и редких здесь оленей. Сколько певчих птиц в этом районе регулярно убивали вороны и кошки? Егерь получал много писем от жителей, которые хотели перестрелять таких хищников. Буквально на днях, отметил он, недалеко от места происшествия немецкая овчарка преследовала кролика, пока не догнала его, а затем разорвала его на куски “на глазах множества потрясенных зрителей”. Если они не защитят своих диких животных, “следующее поколение узнает о них только из музея”. Местные охотники, в свою очередь, ненавидели старшего егеря за ограничение разрешений на отстрел оленей. Владелец Шико обратился в районный суд, но безрезультатно. В недавно принятом законодательстве было очень четко указано, что егеря имеют право стрелять в собак для защиты дичи. В конце концов, охотничью зону сократили, чтобы защитить бегающих детей и домашних животных¹¹².

Шико встретил свой конец в тот момент, когда отношение немцев к животным начало резко поляризоваться. Послевоенные годы ознаменовались триумфом домашних любимцев. Вместо физической работы, такой как выпас овец или охрана дома, собаки стали выполнять эмоциональную работу, обеспечивая компанию, объятия и развлечения в качестве “лучших друзей человека”. К 1990 году только 6 % всех собак в Гессене служили охранниками, поводырями или производителями, в то время как 94 были домашними питомцами¹¹³. Пока собаки и кошки переселялись в спальню, кур, свиней и коров забирали с полей и размещали в сараях и фермах промышленного размера, где их нельзя было ни увидеть, ни потрогать и откуда они возвращались анонимными порциями на тарелке. Таким образом, эмоциональные и физические объятия одних существ шли рука об руку с растущим дистанцированием от других. Обе эти тенденции имеют более давние корни: в Древнем Египте и Риме люди держали собак в качестве домашних животных, а в Англии в XVIII веке впервые возникло научное разведение овец и крупного рогатого скота для получения лучшей шерсти и мяса. Массовое потребление во второй половине XX века довело до новых крайностей, подняв острые вопросы не только о правах животных, но и о нас самих и о том, как мы относимся к нашим собратьям, существам, наделенным сознанием.

В целом в Германии Аденауэра кошек и собак было меньше, чем в Великобритании или Франции. Однако в городах жизнь становилась более скученной. В Гамбурге, например, в 1959 году у каждого тридцать третьего жителя была собака – почти в два раза больше, чем до войны¹¹⁴. Это создавало нагрузку на городские парки, систему управления отходами и нервы общественности. Закон о поводке пытался контролировать собак (и их владельцев). В центральном парке города была огорожена небольшая территория для выгула собак. Однако в целом такие специальные анклавы были отвергнуты как вносящие инородные элементы в городской ландшафт. У людей стало больше свободного времени, и собаки расползлись по паркам и декоративным бассейнам. Парки превратились в поля сражений. Три дюжины добровольных “пенсионеров-смотрителей” были перегружены задачами по поддержанию порядка. В ходе одного полицейского рейда в местном парке за один час были оштрафованы более ста собаковладельцев за то, что их собака не была на поводке¹¹⁵. Попытки запретить собакам появляться на общественных лужайках встретили сопротивление. Ее Снупи будет ходить по лужайке, заявила одна собачница, даже если ей придется сесть в тюрьму: в конце концов, разве она не платит налог на собак?¹¹⁶ (На кошек налога не было.) Как отмечали группы защиты животных, все ограничения были глубоко несправедливыми, потому что у богатых были свои частные сады, тогда как у бедняков – только общественные парки. Несколько тысяч человек присоединились к уличному протесту. “Да, действительно, собаки значат для нас больше, чем дети, – объяснил один мужчина, – дети все портят”¹¹⁷.

С другой стороны, были граждане, которые считали, что все эти лапы попирали их права человека. Какашки в парках и на тротуарах были основным источником раздражения: в среднем одна собака оставляла после себя 55 килограммов экскрементов в год. Многие собаковладельцы считали, что, поскольку они платят налог на собак, сбор собачьих фекалий – дело города. Других такое отношение возмущало. Женщина пожаловалась в Сенат, что от нее и других “простых смертных” обычно ждут, что они должны смириться с неприятностями. “Кто защитит наших детей от валяния в собачьих какашках?” Для нее любители животных шли сразу после террористов и байкерских банд. Ей не нравилась идея нации доносчиков, но и не хотелось, чтобы ей расквасили нос, если она станет разбираться с нарушителями порядка самостоятельно. Ее предложение заключалось в том, чтобы штрафовать безответственных владельцев, прекратить сдавать жилье людям с собаками и запретить рекламу собак, которым нужен дом. Вместо этого, “как в старые времена, если собаку не забирают из приюта в течение десяти дней, ее надо усыпить”. Официальный ответ заключался в том, что в первую очередь женщина должна попытаться напрямую противостоять беспокойным соседям, поскольку в условиях демократии активное участие каждого гражданина лучше, чем “активная бюрократия”¹¹⁸.

Домашние животные, как и их хозяева, стали членами общества потребления. Вальди, первый олимпийский талисман, был разработан для игр в Мюнхене в 1972 году и появлялся на брелоках, подушках, головоломках и в виде игрушки, деревянной, плюшевой и надувной. Вальди был создан по образцу гладкошерстной таксы или Dackel, самой популярной породы, опережающей по степени распространенности немецких овчарок и пуделей. Пионером в разведении собак и собачьих выставках была викторианская Британия. Германия шла следом. Однако до 1930-х годов собаководство в основном находилось в руках охотников и мелких фермеров, которые не продавали питомцев ради дохода, хотя все большее количество немецких овчарок и терьеров экспортировалось с целью получения прибыли. Основными заказчиками были полиция, армия и охранные компании. К 1970-м годам разведение, продажа и выкармливание стали крупным бизнесом. За молодую таксу теперь можно было заплатить до 200 немецких марок – примерно половину месячной зарплаты женщины. Компания по доставке по почте Quelle в своем каталоге предлагала щенков и доставляла их поездом в специальном контейнере¹¹⁹. Таможня конфисковала контрабандно перевезенных через границу кокер-спаниелей с поддельными родословными.

В период с 1970 по 1990 год количество зарегистрированных собак выросло с 2,4 до 3,5 миллиона, хотя реальная цифра была ближе к 5 миллионам; к этому надо прибавить 6 миллионов кошек и 5 миллионов птиц. Вместо обрезков и объедков кошек и собак все чаще кормили специальными кормами; годовая стоимость таких готовых блюд в 1972 году превысила 500 миллионов немецких марок. Как выразился председатель Дортмундского кинологического клуба, собака “не мусорное ведро”¹²⁰. Вскоре западные немцы стали тратить на корм для домашних питомцев больше, чем на детское питание, да и разнообразия там было больше; в Восточной же Германии корм для домашних животных оставался исключением. В 1985 году в Мюнхене открылся Futterkiste (“Коробка с едой”) – первый в Европе ресторан для собак. Несколько лет спустя предприимчивый продавец мороженого стал продавать лед “Pfiffi” четвероногим друзьям своих клиентов. Более глубокие эмоциональные и коммерческие инвестиции охватили всю эту жизнь и то, что за ее пределами. Как потребители домашние животные тоже оставляют свой след из-за мяса и импортной сои в пище, а также из-за более высокого комфорта в помещении; исследования показывают, что одной из причин увеличения количества систем охлаждения и отопления в домах является то, что владельцы беспокоятся об уровне комфорта своих питомцев¹²¹. В 1980-х годах страховые компании добавили страхование здоровья и жизни кошек и собак. На тот момент в Германии не было ни одного кладбища домашних животных, которыми славилась Франция. Мертвых питомцев либо хоронили в дикой природе, либо вместе с другими убитыми животными отправляли в переработку на мыло или “мясную муку”, а затем скармливали свиньям или курам – форма круговой экономики животных. Первый крематорий для домашних животных с колумбарием открылся в 1996 году¹²².

Что можно (и чего нельзя) делать с собаками, остается предметом споров и отражает представления о том, что значит быть человеком. В 1930 году, в разгар мировой депрессии, каждая третья собака, убитая в Гамбурге, была казнена из-за того, что ее владельцы не смогли выплатить задолженность по налогам, а животное было конфисковано. Местная газета возмутилась: убивать животное – “особого друга человека” – из-за того, что у владельца настали тяжелые времена, “не совсем подходит цивилизованным людям”. Это была “средневековая жестокость”. Для нуждающегося человека, в частности, собака была источником утешения: как часто глаза питомца придавали хозяйину “сил и мужества бросить вызов судьбе?”¹²³ Клуб друзей животных сообщал, что безработные и обездоленные могут оплатить налог в рассрочку, без дополнительных процентов. В нескольких городах ввели налоговую амнистию на собак. Шесть десятилетий спустя, в 1996 году, группа интересов “Друзья собак” (IG Hundefreunde) подала в суд, пытаясь оспорить само право взимать такой налог: формально он был пошлиной на вещи, тогда как собаки были “сородичами человека”¹²⁴. Вскоре после воссоединения собаки получили свой день в парламенте: теперь они были защищены Гражданским кодексом (BGB) и больше не могли быть изъяты у владельца. Тем не менее суд признал налог на собак законным: общины имели право облагать налогом вещи, которые не были жизненно необходимы, и на общество собаки влияли больше, чем другие животные.

В конце 1980-х годов Европу охватила паника по поводу банд и других владельцев бойцовых собак, которые калечили детей, а в некоторых случаях все заканчивалось смертельным исходом. В некоторых городах у заводчиков и владельцев требовали лицензию, а также взимали высокие налоги с питбулей и ротвейлеров. Другие, однако, отменили такие меры после протестов. Законы о поводке также соблюдались неравномерно. Расследования показали, что случаев укусов было намного меньше, чем предполагала паника в СМИ, – всего десять во всей земле Северный Рейн-Вестфалия с 18-миллионным населением в 1990 году, – и в основном в них участвовали вполне традиционные немецкие овчарки, а не импортные чудовища из Бронкса. Запрещать целую породу было бы ненаучно, отмечала авторитетная немецкая Ассоциация защиты животных (Deutscher Tierschutzbund), основанная в 1881 году, поскольку источником проблемы являются не сами животные, а их безответственные владельцы. В отличие от США и Франции, Германия не разрешала государству усыплять опасных собак¹²⁵.

Если собаки и кошки наслаждались расширением своей социальной, экономической и эмоциональной идентичности, то роль свиней, кур и коров сводилась к простой функции животного-машины: предсказуемой, продуктивной и прибыльной. В послевоенные десятилетия как в Восточной, так и в Западной Германии произошел быстрый подъем промышленного сельского хозяйства. Вместо того чтобы гулять по двору небольшими стаями и собирать кукурузу, куры оказались заперты в маленьких клетках высотой 40 сантиметров, по три-четыре друг на друге, в гигантских залах, где их кормили витаминами под инфракрасными лампами, чтобы стимулировать яйценоскость. В 1968 году на птицеферме в Райне (Западная Германия) содержалось полмиллиона кур. В Тюрингии (Восточная Германия) один рабочий обслуживал 15 тысяч кур. Свиньи и коровы подверглись аналогичному сбору в одном месте и контролю, с искусственным осеменением, специальным разведением, антибиотиками, постоянным кормлением концентрированными кормами (Kraftfutter, смесь зерновых, сои и семян подсолнечника) и механизированным доением – в ГДР в 1969 году ввели доильную карусель, чтобы рабочий мог поочередно прикреплять доильный аппарат к вымени коров. Такие промышленные операции радикально изменили отношения между человеком и животным.

Основными принципами этого типа сельского хозяйства были принципы предложенного Фордом массового производства в промышленности: стандартизация, разделение труда и производительность. Коров теперь разводили и держали либо для молока, либо для мяса, а кур – как несушек или как бройлеров. И раньше условия не были романтической идиллией: маленьких поросят часто давила их мать-свиноматка, а пневмония и кишечные заболевания были широко распространены. Но в послевоенные десятилетия фабричные методы преобразили жизнь животных и их владельцев до неузнаваемости. В 1950 году корова давала 2 тысячи литров молока в год, к 1990 году – вдвое больше. Курица несла в два раза больше яиц. Поголовье коров, кур и свиней в эти годы резко возросло – количество свиней удвоилось до 23 миллионов в Западной и 12 миллионов в Восточной Германии, в то время как число ферм и сельскохозяйственных рабочих неуклонно сокращалось: если в 1950 году в Западной Германии в сельском хозяйстве все еще работал каждый пятый, то сорок лет спустя это был один из тридцати. Никогда еще так мало работников не ухаживали за таким большим количеством сельскохозяйственных животных¹²⁶.

Интенсивное животноводство было международным явлением. Западные немцы многому научились во время ознакомительных поездок на птицефабрики Америки в 1950-х годах. Тем не менее национальный контекст придал ему особое значение. Во-первых, стремление к повышению производительности могло опираться на кампанию нацистов по повышению эффективности земледелия. Нацисты хотели избавить хлев от бесполезных “едоков” (Fresser), таких как более слабые свиньи, которые не добирались до кормушки, – точно так же нацисты стремились уничтожить инвалидов, “асоциальных” и другие “непродуктивные” элементы “народного сообщества”. В 1950-х и 1960-х годах идея Leistung (высокой производительности) – основной идеал лет бума – стала применяться к свиньям, курам и коровам в не меньшей степени, чем к их хозяевам. После войны острая конкуренция двух немецких государств привела к тому, что ГДР сделала все возможное, чтобы попытаться соответствовать росту продаж мяса и колбас на гриле за границей: дешевая курица-гриль массового производства (бройлер) компенсировала меньшее количество яиц и говядины. В целом оба режима двигались в одном и том же направлении, за исключением того, что восток для продвижения более крупных ферм использовал планирование, а запад – цены и субсидии Европейского экономического сообщества. В обоих обществах реальность промышленного сельского хозяйства противоречила идиллии неизменного Heimat с холмами и небольшими фермами, где животные пасутся свободно, а масштабные американские нововведения скрыты от глаз.

Одно из различий заключалось в том, что на демократическом западе было пространство для критических голосов, бросавших вызов крайностям продуктивного расчета. Один из таких моментов наступил в начале 1970-х годов, когда в Баварии продемонстрировали новый метод максимально эффективного использования телки и ее будущего теленка. Молодые коровы подвергались высокому риску гибели в процессе первых родов. Но у некоего профессора была блестящая идея, как решить проблему. Незадолго до родов корову убивал бы опытный мясник, который затем несколькими искусными разрезами извлекал бы нерожденного теленка из тела мертвой матери; через несколько месяцев теленка тоже зарезали бы. Несколько фермеров пришли в возмущение. Как мог человек, “венец творения”, придумать такие варварские средства? Одно дело – промышленное сельское хозяйство, но здесь имели место “жестокие” и аморальные действия. Все еще существовали некоторые этические ограничения на то, сколько денег можно заработать на братьях наших меньших. В конце концов приняли решение позволить телке родить, стать коровой и выкормить теленка, прежде чем оба будут забиты¹²⁷.

С середины 1950-х годов объем талии немцев неуклонно расширялся как в восточной, так и в западной половине Германии. Голод послевоенных лет уступил место новым болезням богатства: ожирению, высокому уровню холестерина и сердечно-сосудистым заболеваниям. В 1971 году исследование, проведенное в ГДР, показало, что люди ели на 50 % больше жиров, чем рекомендовано, и 40 % имели избыточный вес¹²⁸. Рост потребления мяса в Германии был резким и уступал только аналогичному процессу в Китае в последние два поколения. В 1950 году западный немец в среднем съедал 30 килограммов мяса, а восточный – 22; в 1935 году на долю западного немца приходилось 53 килограмма. Когда в 1989 году рухнула стена, каждый из них потреблял по 100 килограммов мяса в год. Частично это произошло благодаря тому, что люди стали более продуктивными и могли себе это позволить, особенно на западе. Однако этому способствовало резкое падение цен на продовольствие, вызванное глобализацией и промышленным фермерством. В 1954 году западные немцы все еще тратили на еду 40 % своего дохода, к 1980 году эта цифра снизилась до 20 %, а к концу века упала до 13 %, и такой и оставалась, пока в 2020 году не взвинтила цены пандемия. Люди смогли получить больше пространства и мобильности отчасти потому, что куры и свиньи их лишились. Удешевление яиц, молока и котлет высвобождало деньги на дом, машину и отдых¹²⁹.

Фиксация на полезности животных оказалась чрезвычайно прочной, несмотря на неоднократные попытки улучшить их участь. Современные истоки защиты животных уходят корнями в XIX век. Англия была первой страной, которая запретила собачьи бои и спасла лошадей от жестокого обращения и где появились группы, выступающие против опытов на животных. Первоначальный замысел подразумевал не только спасение животных, но и процесс цивилизации человека. В животных, как правило, видели пассивных жертв, страдающих от рук варваров. Человек, жестокий по отношению к собакам или лошадям, представлял потенциальную опасность для общества в целом.

В Германии нацисты включили защиту животных в свод законов. Генрих Гиммлер и Рудольф Гесс были вегетарианцами; Гитлер строгим вегетарианцем не был и шел на поводу своей любви к печеночным клецкам. В апреле 1933 года, через три месяца после захвата власти, нацисты объявили вне закона убой животных без предварительного их оглушения; евреи перерезали животному горло одним большим разрезом – практика, известная как shechita или Schächten, которая, как полагают, обеспечивает животным самую быструю и наименее мучительную смерть. Нацистами двигала не только любовь к животным, но и расовая ненависть, врагами были еврейские мясники и торговцы. Позже в том же году был принят закон о защите животных (Tierschutzgesetz), который наказывал за жестокое обращение с животными и требовал разрешения на опыты на животных, хотя они продолжались в расовых и военных исследованиях.

После войны союзники снова разрешили Schächten, а положения закона о защите животных остались в силе в обоих немецких государствах. Когда в середине 1950-х годов в Западной Германии обсуждалась идея создания новой бойни для собак (в некоторых регионах собачье мясо считалось лекарством от туберкулеза и было полностью запрещено только в 1986 году), группы защитников животных яростно протестовали. Что характерно, для министерства сельского хозяйства дело не подпадало под категорию защиты животных. Скорее, утверждало оно, такой убой следует запретить, поскольку он “нарушает человеческие и этические чувства”¹³⁰.

На западе закон подвергся первой этической переработке в 1972 году. “Благополучие животных” теперь включало и “соответствующее виду” лечение. Что именно это означает, оставалось на усмотрение ветеринарных и сельскохозяйственных экспертов, которые не могли прийти к единому мнению. Важно отметить, что суды продолжали постановлять, что польза и прибыль могут быть “разумными основаниями” для причинения страданий животным¹³¹. В следующем году режиссер фильмов о дикой природе Бернард Гржимек использовал свое популярное телешоу, чтобы донести до жилых комнат людей бедственное положение цыплят в клетках. Зрители были шокированы. Фермерское лобби не смогло помешать Гржимеку говорить о “концлагерном животноводстве”, но ему удалось заблокировать существенные изменения. В ГДР, где защита животных всегда отодвигалась на второй план по сравнению с максимизацией их продуктивности, нацистский закон оставался в силе без поправок, и многие ветеринары даже не знали о его существовании¹³². Только в 1999 году Конституционный суд постановил, что маленькие клетки нарушают закон о защите животных. Реакция лобби заключалась в том, чтобы добавить несколько сантиметров. В 2015 году Совет земель (Бундесрат) наконец решил прекратить использование маленьких клеток к 2025 году.

В 1993 году, спустя чуть более десяти лет после своего появления в Америке, организация “Люди за этичное обращение с животными” (People for the Ethical Treatment of Animals, PETA) прибыла в Германию. Она оспаривала само представление о том, что животные существуют для того, чтобы приносить нам пользу. Организация хотела прекратить использование животных, будь то на тарелке или в качестве пальто, в зоопарках, цирках или лабораториях, вне зависимости от того, насколько хорошо к ним относятся. Ее участники распространили борьбу за равенство на животный мир, бросив вызов видовой дискриминации так же, как расизму и сексизму. Видизм, по словам одного из активистов, означает “гладить собаку, при этом поедая свинью”. Все животные заслуживают равного уважения и жизни, свободной от страданий¹³³.

В 2002 году Германия стала первой европейской страной, закрепившей права животных в Конституции. “Помня также о своей ответственности перед будущими поколениями, – говорится в поправке, – государство должно защищать естественные основы жизни и животных” (статья 20а). Это изменение произошло после решения Конституционного суда санкционировать религиозный убой животных без предварительного оглушения, если это важно для религиозной общины. После ухода союзников некоторые немецкие земли формально разрешили Schächten, другие просто терпели это. Когда в 1986 году новый закон о защите животных включил в себя закон об убое, он содержал общий запрет на убой без оглушения, за которым сразу же последовал пункт, предусматривающий исключения по религиозным соображениям. На практике немецкие государства признавали такие исключения для евреев, но не всегда для мусульман. В 1990 году турок-суннит, проживший в земле Гессен двадцать лет, взял на себя управление семейной мясной лавкой и получил необходимое разрешение. В 1995 году, когда возникла необходимость его продления, разрешение было отменено. Апелляция дошла до Конституционного суда. Вердикт суда, который уравновешивал защиту животных со свободой вероисповедания, попытался урегулировать спор, длившийся десятилетиями¹³⁴.

Для принятия конституционной поправки требовалось большинство в две трети голосов в парламенте. Для “зеленых” это был акт равновесия: они давно призывали к конституционному признанию прав животных, но также хотели предоставить больше прав гастарбайтерам. Кампанию против Schächten вели группы правых, для которых эта традиция была нецивилизованной и антинемецкой. “Зеленые” проголосовали за поправку, так как хотели дистанцироваться от таких ксенофобских групп и полагали, что признание прав животных по-прежнему позволяет еврейским и мусульманским общинам практиковать забой без оглушения. Помогло то, что существовали научные сомнения в том, что оглушение животных перед убоем устраняет боль и обязательно является гуманным. Оппозиционные христианские демократы, представляющие фермеров, поддержали поправку, отвечая на общественный протест против недавнего массового забоя коров, пораженных коровьим бешенством¹³⁵.

С юридической и философской точки зрения включение животных в Конституцию было большим шагом. Животные уже не просто заслуживали человеческой жалости. Теперь у них были естественные права. Однако в их жизни на ферме это мало что изменило. Сегодня защита животных направлена на обеспечение их “благополучия” (Wohlbefinden), но существуют серьезные разногласия по поводу того, в чем оно состоит; министерство сельского хозяйства ищет способы мониторинга и измерения этого показателя. Хотя потребители могут представлять себе счастливых свиней, для многих фермеров это означает базовое здоровье, не более того. Известно, что в судебных делах эксперты утверждали, что откладывание большого количества яиц является достаточным доказательством того, что курица чувствует себя хорошо. Что означает “соответствующее виду” (artgemäss) обращение с животными, которых веками разводили и выращивали для потребления человеком? Группы потребителей жаловались, что в настоящее время любой тип животноводства и фермерства квалифицируется как соответствующий виду и что фермеры, если они не нарушают правила, могут продвигать свое мясо как полученное в “благополучных” условиях. Судебное преследование за жестокое обращение с животными в сельском хозяйстве оказалось чрезвычайно трудным. Владельцу собаки, который оставил своего питомца запертым в машине в летнюю жару, грозит серьезный штраф, в то время как промышленные фермеры обычно выходили сухими из воды, когда сотни их свиней умирали от удушья или других предотвратимых причин, ссылаясь на невежество или отсутствие умысла. В тесных клетках свиньи кусают друг друга за хвосты, что является формой каннибализма. Европейский союз запретил ампутации в 1994 году, но купирование хвостов поросят плоскогубцами и без анестезии продолжало оставаться обычной практикой в Германии, а также в Дании и двадцать пять лет спустя.

То, что изменения произошли, в основном сообщается в информационных материалах и на этикетках самими фермерами и розничными торговцами. В 2001 году правительство ввело маркировку “био” для продуктов сертифицированных органических ферм, которые работали без антибиотиков, пестицидов и искусственных удобрений и давали животным больше места. Однако даже здесь “биологической” курице, возможно, придется делить клетку площадью 1 квадратный метр с пятью другими курами в сарае на 3 тысячи голов – им лучше, чем дюжине цыплят, которых запихнули в такое же пространство на промышленной ферме, но вряд ли это простор. В 2021 году в Германии насчитывалось 22 миллиона свиней: 99 % из них обитали на обычных фермах. Только 5 % кур и 8 % коров жили на “органических” фермах¹³⁶. В 2021 году “биофермы” оставались нишей, занимающей не более 10 % из 17 миллионов гектаров страны. В опросах потребители высоко отзываются об экологически выращенной еде. Однако когда дело доходит до покупок, на долю “биопродуктов” по-прежнему приходилось лишь 7 % всех продаж – даже в то время, когда еда была дешевле, чем когда-либо прежде. В Дании эта доля была вдвое больше¹³⁷. В 2021 году группа дискаунтеров и супермаркетов пообещала постепенно отказываться от продажи мяса животных, содержащихся в стесненных условиях, до тех пор, пока к 2030 году не будут продаваться только котлеты из мяса свиньи, которая проживала бы на площади в 1 квадратный метр в клетке, вместо 0,75 квадратного метра и у которой был бы комок соломы, с которым можно играть, вместо куска дерева, висящего на цепи.

Промышленное сельское хозяйство подвергается критике с нескольких сторон и по ряду причин, таких как здоровье, окружающая среда и этика. В 2015 году дюжина ученых, консультирующих министерство питания и сельского хозяйства, опубликовала ошеломляющий отчет. В нем говорилось, что благополучие животных сомнительно, выбросы – опасно высокие, а здоровье населения под угрозой из-за антибиотиков и чрезмерного количества мяса на тарелке. Ученые пришли к выводу, что способ содержания большинства животных в настоящее время “неустойчив”¹³⁸. Веганы и радикальные активисты согласились и пошли еще дальше: нужно полностью прекратить выращивание животных на фермах.

Согласно официальной статистике, в 2020 году немцы стали есть меньше мяса, чем два десятилетия назад, – 85 килограммов в год вместо 100. Но даже это все равно означает тысячу животных, съеденных за одну человеческую жизнь¹³⁹. Женщины находятся в пределах рекомендуемых норм по здоровью и едят вдвое меньше мяса, чем мужчины, которые ни в чем себе не отказывают. В эти двадцать лет люди стали есть меньше свинины – ее потребление снизилось с 55 до 43 килогаммов на человека. Курятины, напротив, больше – 22 килограмма вместо 19. Потребление же говядины стабильно составляло 13 килограммов на человека¹⁴⁰.

Однако эти цифры могут внушить слишком оптимистичный взгляд. Официальные данные учитывают то, что едят дома, и игнорируют жареные колбаски, гамбургеры и кебабы, поедаемые в ларьках быстрого питания и ресторанах. К тому же в 2021 году состав населения был иным, чем в предыдущие десятилетия, с точки зрения возраста, этнической принадлежности и культуры питания. Оно становилось старше – а пожилые люди обычно едят меньше. И в него вошли более 2 миллионов новоприбывших из Сирии, Афганистана, Ирака и Пакистана, в том числе множество мусульман, которые традиционно едят меньше мяса.

Настоящая проверка заключалась бы в том, чтобы выяснить, сократили ли потребление мяса одни и те же люди. Данные неубедительны. В некоторых исследованиях первоначально изучались только дети с немецким гражданством, а позже к ним добавлялись мигранты, в других отслеживали домохозяйства, размер которых сократился¹⁴¹. Недавний опрос общественного мнения показал, что немцы стали ведущими вегетарианцами и веганами в Европе (7 и 3 % населения соответственно в 2021 году), но он фиксировал стремления, а не всегда то, что люди на самом деле ели¹⁴². Наиболее тщательное исследование, в котором изучалось питание репрезентативной выборки из 15 тысяч человек в 2008 году, показало, что только 2,5 % не ели мяса, а 87 % не достигали нормы в 400 грамм овощей в день. Молодые люди были наиболее плотоядными: они съедали 120 граммов мяса в день, что эквивалентно двум сосискам. Когда исследователи повторно посетили участников пять лет спустя, они не обнаружили никаких изменений¹⁴³. Пищевые привычки, вкусы и идентичность оказались устойчивыми. Другими словами, немца из колбасы, может быть, и можно вывести, но колбасу из немца вывести труднее¹⁴⁴.

Будущее настоящее

Расплата со своим темным прошлым оставила Германии отчетливую ориентацию на будущее. Коллективная память о преступлениях нацистов препятствует ностальгии по “славному” прошлому, доступной другим странам. Вместо этого прошлое предназначено для того, чтобы преподавать уроки, позволяющие избежать рецидива. Разговоры же о будущем в немецкой жизни повсеместны и выходят далеко за рамки “страха перед будущим” (Zukunftsangst), который иногда рассматривается как национальная черта характера. В 2011 году Ангела Меркель запустила “Zukunftsdialog”, который объединил граждан и экспертов, молодых и старых, и привел их на общие собрания, чтобы поговорить о надеждах и опасениях. Десять лет спустя ее преемник Олаф Шольц пришел к победе под лозунгом “Мужество идти вперед” (Mut zum Vorsprung) – его коалиционный договор с “зелеными” и либералами привычно сопровождался обещанием “осмелиться добиться большего прогресса”; это была политическая версия лозунга автопроизводителя Audi “Vorsprung durch Technik”. Оставаться на месте было невозможно, не говоря уже о том, чтобы повернуть назад. Что касается науки и просвещения, Немецкий музей организовал выставки, устремленные в будущее и посвященные антропоцену и энергетическим переходам; эти экспозиции объездили весь мир. В 2019 году в Берлине, в двух шагах от Рейхстага, открылась выставка, лаборатория и пространство для проведения мероприятий Futurium. Ее цель – дать гражданам возможность заглянуть в будущее.

В поисках дороги к лучшему будущему многие города обратились к семнадцати целям устойчивого развития. Они были приняты государствами-членами Организации Объединенных Наций в 2015 году и варьируются от обязательства покончить с бедностью и содействовать миру до намерения сделать города устойчивыми, а потребление – ответственным. Осенью 2019 года южный город Дорнштадт спонсировал ряд мероприятий в поддержку устойчивости под лозунгом “Живи хорошо!”. В течение двух месяцев его 8 тысяч жителей имели возможность съесть веганский бранч в общественном центре, посмотреть кукольный спектакль о мире и развитии, узнать об устойчивой моде и обменять подержанные коляски и детскую одежду. Группы по защите прав животных говорили о пользе растительного молока, а любопытные могли посетить пространство, где проводился двухлетний эксперимент по посадке сои на мосту через автостраду А8. В Дорнштадте был разработан проект гражданской энергетики, в рамках которого на крышах местных школ и детских садов установили солнечные батареи. Школы назначили “послов климата”, и с 2012 года ученики высадили около 2 тысяч деревьев. Город ежемесячно давал своим жителям советы по использованию продуктов справедливой торговли и повторному использованию упаковочной бумаги на Рождество. И поддержал борьбу с изменением климата официальным электромобилем и двумя электровелосипедами.

Подобную деятельность по всей стране вели сообщества, пытающиеся обеспечить своим гражданам лучшее будущее. Эттлинген, расположенный недалеко от французской границы, в 2018 году получил европейскую награду “Климатическая звезда” за свои энергосберегающие коробки, которые обеспечили двести домохозяйств счетчиком, светодиодной лампой и термометром для холодильника (по сниженной цене). Также было введено двадцать точек зарядки электромобилей. Генеральный план развития города до 2021 года был направлен на поддержку совместного использования автомобилей и проката велосипедов. Кафедральный и университетский Мюнстер построил велосипедные дорожки и субсидировал производство тканевых подгузников. Гельзенкирхен, бывший шахтерский город в Руре, который переизобрел себя с помощью солнечных технологий и красных панд в зоопарке, в 2017 году удостоился “Премии обучающегося города” ЮНЕСКО за свои планы по инклюзивности и устойчивому развитию. Цель проекта заключалась в том, чтобы “дать жителям новое представление о будущем”. Компания спонсировала кулинарные курсы “здорового питания” и семинары по переработке отходов, а также приложение для “умной парковки”, которое позволяло водителям парковать свои машины без необходимости искать монеты.

Однако какими бы благими ни были намерения, большинство этих инициатив имели один и тот же недостаток: они уделяли основное внимание техническому обеспечению и технологическим инновациям. В ванных комнатах появятся водосберегающие душевые насадки, на кухнях – умные счетчики, а автомобили будут работать от аккумуляторов. Будущее было светлым, потому что представлялось более эффективным. Что же касается повседневной жизни, то тут все было по-старому. В “Диалогах о будущем”, инициированных канцлером Меркель, граждане хотели видеть больше духа общности и меньше преступности, но основной темой было то, как усовершенствовать индустриальную модель страны посредством инноваций и обучения. Здесь не было места для альтернативных “утопий”¹⁴⁵.

Более эффективное использование ресурсов – это хорошо, но оно может дать лишь ограниченный результат. В конце концов, вождение электромобиля – все равно вождение. Чтобы разгрузить города, требуется изменить саму мобильность. Трудности были ярко продемонстрированы в Эссене, по соседству с Гельзенкирхеном, где находятся индустриальные гиганты RWE и ThyssenKrupp. Эссен был единственным городом в Германии, который в 2014 году принял обязательные цели по увеличению доли общественного транспорта и три года спустя получил награду European Capital Award. Он поставил перед собой цель добиться к 2035 году равной двадцатипятипроцентной доли пеших прогулок, езды на велосипеде, общественного транспорта и использования автомобилей. К сожалению, использование автомобилей в Эссене возросло с 54 % в 2011 году до 55 % в 2019-м, как и владение автомобилем¹⁴⁶. Барселоне и Цюриху удалось снизить этот показатель до 25 % с помощью ограничения скорости, выделенных полос для автобусов, пешеходных зон и высокой платы за парковку. В Париже введена зона с низким уровнем выбросов и ограничен въезд автомобилей в исторический центр. Немецкие города в целом не спешат предпринимать такие шаги. Они обнаружили, что легче вывести на дороги электрические автобусы, чем убрать с них частные автомобили. Однако, по мнению экспертов по мобильности, изменения будут скромными, если инновации не будут сопровождаться “обновлением”¹⁴⁷.

Современная эпоха открыла фантастическое будущее – вспомните о Жюле Верне (1828–1905), художниках-футуристах после 1900 года или о научной фантастике. Сегодня немцы предпочитают, чтобы их завтра было предсказуемым континуумом настоящего, и этот взгляд продвигается и подкрепляется доминирующим дискурсом “зеленого” роста и “устойчивости”. Поскольку энергия может представляться очень абстрактно, у правительства Германии в 2018 году возникла хорошая идея объединить граждан и художников, чтобы перенести на холст их “видение успешного энергетического перехода”. Результатом стали полотна с ветряными электростанциями, солнечными батареями и цифровыми технологиями. Люди стали более “гибкими” благодаря приложениям, которые включали их стиральные машины, когда электричество было дешевым и достаточным, но в конечном счете их повседневная жизнь не сильно изменилась. У них просто были электромобили и умные счетчики. “Energiewende made in Germany”, – гласила одна картина: “умный – чистый – безопасный – доступный”. Для художника ключевыми словами были “экспорт, интеллект, энергия”. Футуристы хотели очистить палубу, чтобы построить радикально новый мир. Напротив, немцы стараются сохранить как можно больше из настоящего. Один из художников, участвовавших в проекте, пессимистически заключил, что дорога к утопии в настоящее время закрыта из-за отсутствия общественного и политического интереса¹⁴⁸.

В 2020 году в Futurium в Берлине прошел “семинар будущего”, целью которого было изучить, как может выглядеть жизнь в 2050 году. Ветер и солнечная энергия станут частью ландшафта. Во всех домах появятся тепловые насосы, а самолеты будут приводиться в движение водородом. Чтобы передвигаться, люди будут садиться в скоростные поезда и заказывать автомобили без водителей. Они по-прежнему будут есть мясо, но только здоровым и устойчивым образом. Дети будут играть в комнатах виртуальной реальности, пока их родители делают покупки онлайн. Они будут жить в домах, подключенных к сети, полностью изолированных, с умными счетчиками и электричеством, получаемым из водорода. На крышах будет расти салат (“небесное земледелие”).

На первый взгляд, эта версия “умного города” поражает переменами. Благодаря базовому доходу люди будут меньше работать и уделять больше времени садоводству и ремонту. Циркулярная экономика устранит отходы. Однако более пристальный взгляд показывает, что большая часть будущего фактически повторяет сегодняшнюю нормальность. В квартирах, естественно, есть собственные стиральные машины и современные кухни-столовые. Однако такие социальные нормы и практики вовсе не являются неизменными: они стали продуктом серьезных изменений в прошлом. Стирка была общественным занятием до появления в 1960-х годах частных стиральных машин. Выставка Futurium спрашивает посетителей: “Как мы сможем удовлетворить наши потребности в будущем, не разрушая природу еще сильнее?”, как будто “наши потребности” каким-то образом заданы. Но человеческие потребности кардинально изменились в ходе истории, особенно в прошлом веке. Почему бы не переосмыслить и не изменить “наши потребности” на будущее?

При подходе “технологии прежде всего” жизнь людей следует по пути, заданному инновациями. Прежние энергетические преобразования показывают, что это слишком просто: люди часто сопротивлялись новым видам топлива и технологиям или модифицировали их в соответствии со своими привычками¹⁵⁰. Социальные нормы и практики формируют спрос и инфраструктуру, а также реагируют на них. Участники “семинара будущего” осмелились представить одну трансформацию: “Никаких дорогих дальних поездок, пока Кёльн зеленый и воздух чистый” – любопытный взгляд на путешествия и отдых, как будто люди с 1970-х годов летали самолетами на Майорку и в Нью-Йорк, чтобы спастись от смога дома¹⁵¹. Во многих из этих видений будущее словно спрыгивает прямо с чертежной доски инженера: полное блестящих технологий, но несколько скучное и традиционное, когда дело касается повседневной жизни.

Есть, однако, и регионы с более творческим подходом. Так, в Вуппертале (Северный Рейн-Вестфалия) неработающий железнодорожный вокзал превратился в “утопический город”, где сто человек совмещают городское садоводство и ремонт электроники с поэзией и кино. Самопровозглашенные “утописты” отстаивают местные навыки и ресурсы, открытые данные и “построст” – они не отказались от машины полностью, но, по крайней мере, свободно ею делятся¹⁵². В Аугсбурге в 2014 году пустой магазин в жилом квартале был преобразован в “утопическую живую лабораторию”. С помощью волонтеров она предлагает место встречи одиноким пожилым людям, проводит песенные и танцевальные занятия, а также мастер-классы по ремонту на “велосипедной кухне” – “коммонизм” вместо коммунизма, как выражаются участники. Для тех, кто любит хайку, каждый третий понедельник дает возможность попрактиковаться в этом виде искусства с японским экспертом. Раз в месяц появляются “советчики по электронике”, чтобы спасти неисправную технику от мусорного бака.

Утопическое пространство было одной из небольшой группы инициатив, которые изначально предложила официальная программа устойчивого развития, а затем они приняли собственный творческий оборот. Аугсбург наградил проект “Премией будущего”¹⁵³. В 2012 году фонд “FuturZwei” (“Будущее-2”) решил бросить вызов мышлению “бизнес как бизнес”, мечтая и экспериментируя на тему образа жизни, подходящего для наших внуков. Возобновляемых технологий было недостаточно. Требовалась социальная и экологическая трансформация. В “Альманахах будущего” он собрал практические примеры: от проектов альтернативного жилья и удовольствия от поездки на ночном поезде до утепления стен водорослями. Выставка в Гамбурге в 2019 году предлагала посетителям оглянуться на свою нынешнюю жизнь из перспективы 3050 года с помощью археологических находок, собранных в “бюро находок будущего”. Бывшая силосная башня была преобразована в чайный домик с местом для медитаций¹⁵⁴.

Но несмотря на всю их замечательную креативность, до сих пор эти голоса заглушаются многолюдным хором, восхваляющим будущее, которое является более эффективной версией настоящего. Будущее Германии в некоторой степени лишилось своих красок не только по сравнению с ядерными утопиями 1950-х и 1960-х годов или энтузиазмом по поводу альтернативного образа жизни в 1970-х и 1980-х, но и по сравнению с тем, что сегодня происходит в других частях Европы. Движение переходных городов (общественные проекты, направленные на смягчение климатического кризиса за счет расширения местного сельского хозяйства и самодостаточности) сильнее в Великобритании, Франции и Бельгии. Пандемия стала упущенной возможностью изменить повседневную жизнь. В некотором смысле объединенная Германия пошла по пути Восточной Германии при Хонеккере – горизонт будущего сужается.

Одним из факторов стал технологический оптимизм в отношении зеленого роста, но также сыграло роль и прежнее разочарование в утопиях. В то время как во Франции и Америке мыслители и архитекторы восхищались восходом солнца над постмодерном, Юрген Хабермас, немецкий публичный интеллектуал номер один, погрузился в уныние. Государство всеобщего благосостояния зашло в тупик, писал он в 1985 году, а вместе с ним и сам проект современности. Утопические энергии, вложенные в трудовое общество, “исчерпали” себя. Остались только “банальность” и неоконсерватизм¹⁵⁵. Хабермаса беспокоило, что будущее вошло в нисходящую спираль гонки ядерных вооружений, безработицы, неравенства, глобальной бедности и экологических катастроф. Это была скорее немецкая точка зрения, сводившая современность к промышленности, благосостоянию и социал-демократии, игнорируя коммерцию, империю, расу и гендер. Потенциал компьютеров и глобализации также оставил Хабермаса равнодушным.

Тем временем “зеленые” начали отказываться от своего освободительного видения альтернативного образа жизни и после провала на выборах 1990 года (их поддержка упала с 8,3 до 3,8 % голосов) склоняться к “более чистой” версии индустриального потребительского общества с переработкой отходов, возобновляемыми источниками энергии и “«зелеными» рабочими местами”. Это облегчило партии возможность вступить в союз с экологическими модернизаторами из SPD и сделало ее более привлекательной для консервативных избирателей, которые хотели защитить свой Heimat, не жертвуя собственным комфортом.

Мало кто воплощает этот симбиоз консерваторов, либералов и “зеленых” лучше, чем Винфрид Кречман. Кречман, католик с маоистскими взглядами в студенческие годы, был одним из соучредителей партии в земле Баден-Вюртемберг в 1980 году. В недавней книге он обосновывал устойчивость как “новый консерватизм”: любовь к природе, Heimat, терпимость и рост. Его целью была “беспроигрышная” ситуация, одинаково хорошая для климата и местного автопрома. “Автомобиль будущего без выбросов должен сходить с конвейера в Унтертюркхайме, а не во Фремонте или Ухане”. Другими словами, с климатическим кризисом можно будет справиться путем очистки автомобилей, а не образа жизни. Кречман назвал новый консерватизм “политикой И”¹⁵⁶. Экология и экономика не только не противоречат друг другу, но и могут быть приведены в гармонию. Это была формула победы, по крайней мере, на выборах. В 2011 году Кречман стал первым “зеленым” главой немецкой земли. С тех пор он возглавляет Баден-Вюртемберг.

Забота немцев о мире природы и их многочисленные усилия по ее спасению во многом достойны восхищения. Реки и воздух в стране сегодня намного чище, чем пятьдесят или даже тридцать лет назад, и, несмотря на все ограничения, энергосбережение добилось замечательных успехов. В то же время ответственность немцев за климатический кризис превышает средний уровень, поскольку они выбрасывают в атмосферу больше углекислого газа, чем большинство других европейцев. Устойчивое развитие, конечно, является международной мантрой, но оно занимает центральное место в стране, которая продолжает позиционировать себя как индустриальное общество, желающее производить и потреблять и при этом быть хорошим. С энергосбережением и Energiewende прежние “зеленые” сомнения относительно технологических систем (даже капитализма) уступили место технологическому энвайронментализму. В ходе этого процесса общественное представление об альтернативном будущем сжалось. По-прежнему звучат призывы к людям поступать “правильно”: перерабатывать отходы, покупать “биоеду”, использовать “умные” счетчики или переходить на электромобиль. Но они предполагают изменение продуктов, а не образа жизни. Они выдвигают мало требований и склонны скрывать соучастие немцев в климатическом кризисе. Они внушают надежду, что новые технологические системы каким-то образом спасут нас от приближающейся гибели.

39. Шпревальд, Восточная Германия, 1959 г. Один из множества карьеров по добыче бурого угля в Германии. Бурый уголь – неэффективный источник энергии и серьезная причина загрязнения окружающей среды и изменения климата. В ГДР он был основным видом топлива.

40. Реликты прогресса: изображение атомных электростанций на тарелках в стиле делфтского фарфора, 2015 г., спустя четыре года после решения о поэтапном отказе от ядерной энергетики. На этой тарелке изображена станция Isar II в Баварии – одна из трех, чей срок службы продлили до апреля 2023 г.

41. Ende Gelande (“конец пути”): активисты за климатическую справедливость и против капитализма, 2022 г. Их протесты, акции гражданского неповиновения и захваты угольных шахт привлекли множество сторонников, но не смогли предотвратить открытие новой буроугольной шахты в 2022–2023 гг.

42. Канцлер Ангела Меркель и президент России Дмитрий Медведев открывают 8 ноября 2011 г. газопровод “Северный поток”, который должен был поставлять дешевый газ из России в дома и заводы Германии и сблизить Россию с Европой. На фото: Герхард Шрёдер (бывший канцлер), Франсуа Фийон (премьер-министр Франции), Марк Рютте (премьер-министр Нидерландов), Гюнтер Эттингер (еврокомиссар по энергетике) и Эрвин Зеллеринг (премьер-министр земли Мекленбург – Передняя Померания).