С либеральной точки зрения, современную историю легко представить как поступательное движение вперед в области права: от политического права голоса до социальных и экономических прав, вплоть до права выбирать собственный гендер. “Неолиберальная” эпоха, начавшаяся с 1970-х годов, может показаться кульминацией “я-культуры”, основанной на представлении о правах личности. Проблемы этого большого нарратива легко видны в глобальной перспективе. Китай начал с экономических прав и еще не достиг политических. В некоторых частях Запада социальные и экономические права постоянно откладываются. В Индии Махатма Ганди сказал, что “истинная” цивилизация заключается в исполнении долга, а права являются лишь результатом¹.

Сосредоточение внимания на правах также создаст искаженное представление о Германии. В ее конституции права сочетаются с обязанностями. У родителей есть по отношению к своим детям обязанности, а также права (ст. 6, п. 2), и наоборот. “Собственность обязывает”, и “пользование ею должно одновременно служить общему благу” (ст. 14, п. 2). Граждане имеют право на достойное существование, а государство обязано уважать и защищать его (ст. 1), но в трудные времена от них ожидают, что они помогут себе сами и обратятся к своим семьям, прежде чем обращаться к государству. Германия – это Sozialstaat (социальное государство), которое гарантирует социальную безопасность, но также Германия – это заботливое общество, в котором миллионы людей заботятся о своих близких дома и имеется бесчисленное количество волонтеров.

Консерваторы и феминистки могут во многом не прийти к единому мнению. Однако когда дело доходит до заботы, все сходятся в том, что именно забота играет центральную роль в процветании человечества. Забота – это мораль в действии, и она формирует фундаментальные ценности социального порядка. Забота об уязвимых людях воспитывает сочувствие и с раннего возраста учит детей тому, что правильно, а что нет. Забота создает социальные связи, необходимые для жизни в обществе. Режимы, которые заботятся о людях, отражают базовые идеи общества о том, что мы должны друг другу и чего государства ожидают от своих граждан, и наоборот. В чем консерваторы и феминистки расходятся, так это в вопросе, следует ли рассматривать заботу как “любимое дело” или признавать как “работу”, что имеет глубокие последствия для гендерных ролей. Несмотря на равные права, забота по-прежнему остается в непропорциональной степени обязанностью женщин и оплачивается плохо или не оплачивается вообще, в основном благодаря своеобразной эволюции социального обеспечения в Германии.

Subsidium (лат.) – помощь, поддержка, облегчение

Система социального обеспечения Федеративной Республики представляет собой сочетание трех компонентов: системы обязательного пенсионного страхования, которое люди оплачивают, чтобы защитить себя от рисков болезней и старости; государственных льгот для особых групп, таких как солдатские вдовы и государственные служащие, в знак признания их заслуг перед нацией (так называемые Versorgungsleistungen); и, наконец, социальной помощи (Sozialhilfe) людям в трудные времена и в особых обстоятельствах, таких как беременность, инвалидность или потеря дохода².

Первый компонет наиболее известен и остается основой немецкой пенсионной системы, хотя государство все чаще вынуждено увеличивать частные взносы. Эта система была основана Отто фон Бисмарком в 1880-х годах и базировалась на простой идее: разделяя риск, застрахованные присоединялись к сообществу, построенному на солидарности, Solidargemeinschaft. Однако рядом с Железным канцлером возвышается вторая фигура – папы Римского. В 1931 году в своей энциклике Quadragesimo Anno (“В сороковой год”) Пий XI рассматривал самоопределение как основу общества и справедливости. Несправедливо и неестественно со стороны государства отбирать у людей то, чего они смогли достичь своими собственными силами. Папа назвал это “принципом субсидиарности” (subsidiarii officii principien). Так получилось, что проект энциклики был составлен в Риме немецким иезуитом Освальдом фон Нелль-Бройнингом: он оказывал большое влияние на христианских демократов вплоть до эпохи Коля; умер он в 1991 году³.

Именно Конрад Аденауэр поставил субсидиарность в центр немецкой системы социального обеспечения, где она и остается с тех пор. Это придало ей отчетливый христианско-демократический оттенок, уникальный среди государств всеобщего благосостояния. По сути, социальная политика была аналогом “ордолиберального” подхода к экономике, с которым мы сталкивались ранее. Государство, с этой точки зрения, должно не управлять, а просто создавать базовый порядок, который позволит людям проявлять инициативу. В конце войны миллионы людей стали инвалидами, подверглись бомбардировкам и были изгнаны, как они считали, не по своей вине. Это привело к более инклюзивному ощущению соцобеспечения. Кроме того, новый демократический порядок создавал сообщество граждан, обладающее не только обязанностями, но и правами. Право на социальное обеспечение стало непреодолимым и после того, как оно было одобрено различными судами в 1950-х годах, было закреплено в Законе о федеральной социальной помощи в 1961 году. В 1955 году Аденауэр пригласил четырех экспертов по вопросам благосостояния и этики, чтобы они проконсультировали его по поводу будущего социального порядка. В Ротенфельском меморандуме они изложили двойственную логику субсидиарности. Это означало, прежде всего, “проведение границы” для защиты отдельных лиц и “меньших кругов жизни” от “тотальных притязаний” окружающих их более крупных социальных структур⁴. Поиск помощи всегда должен быть направлен от узких кругов к более широким, когда люди сначала пытаются помочь себе сами, а затем обращаются к своей семье и сообществу, прежде чем прийти к независимым органам социального обеспечения и государству. Государственная помощь была крайней мерой и предоставлялась только для того, чтобы помочь встать на ноги – что-то вроде “помощи ради самопомощи” для развивающихся стран. Людям, находящимся в трудной ситуации, следует предлагать поддержку, но без ущерба для их самостоятельности. Право на социальное обеспечение вытекало из обязанности полагаться на собственные силы и взаимопомощь.

Субсидиарность обещала соединить большее число прав с меньшей помощью со стороны государства, предлагая христианским демократам третий путь между свободным рынком и государственным социализмом. Она черпала силу из трех источников: тревоги по поводу того, как нацисты и коммунисты вторгались в священную сферу семьи, демократического духа и католической социальной мысли.

Одним из инициаторов Меморандума Ротенфельса был Йозеф Хёффнер, будущий епископ Мюнстера, а затем и Кёльна, человек, которому выпала редкая честь иметь четыре докторские степени – по философии, политологии и теологии (дважды) – и который был научным руководителем сына Аденауэра. Демократия, как утверждал Хёффнер в 1954 году, представляет собой новый социальный порядок, в котором граждане несут ответственность за политическое сообщество и общее благосостояние. В прошлом немцы были рады отказаться от свободы в обмен на обещания безопасности. Современники беспокоились, что реформы системы социального обеспечения спровоцируют “пенсионный психоз”, когда люди обратятся к всемогущему государству-поставщику, чтобы оно кормило и поддерживало их, “Versorgungsstaat”. Субсидиарность была направлена на предотвращение этого путем объединения социального обеспечения с самопомощью. Ее основной ячейкой была семья. Для Хёффнера это был “оплот против массового общества и коллектива”, а для католических епископов – “естественный порядок оказания помощи”. Таким образом члены общества учились любить и поддерживать друг друга, а также работать вместе, сплетая и восстанавливая связи, составляющие социальную ткань⁵.

Оказание социальной помощи подняло фундаментальные вопросы об отношениях между государством и церковью. В отличие от большинства европейских стран, в Германии не было государственной церкви, и это поощряло конкурирующие религиозные субкультуры заботы; только поровну разделенная Бельгия приблизилась к этому⁶. Социал-демократы и их союзники в Благотворительном фонде помощи рабочим (Arbeiterwohlfahrt, AWO) хотели, чтобы местные власти взяли на себя ответственность и представляли общественные интересы. Для католической Caritas, протестантской “Внутренней миссии” и Hilfswerk такой переход представлял собой реальную угрозу. Больницы и дома престарелых, которыми они управляли, проиграют государству, и тогда их клиенты рискуют оказаться в приюте, которым управляют представители другой веры или даже атеисты. Демократическое право на социальную помощь, настаивали они, влечет за собой свободу выбора дома престарелых, которым управляет твоя собственная конфессия.

В конечном счете это была битва за человеческую природу. Для христиан, и в особенности католиков, благотворительность была такой же важной частью человеческого существования, как и ответственность, и именно это сочетание отличало их от других светских традиций. Для Платона и древних хороший гражданин был самодостаточным, но из этого следовало, что сострадание предназначено для слабых. Стоики и Ницше считали, что лучше быть твердым и принять свою судьбу, чем оказаться в зависимости от других. Жалость лишь разжигала жажду мести. Кант мог больше сказать в пользу сострадания, но для него это был рациональный долг⁷. Для Фомы Аквинского, напротив, милосердие было выражением любви, буквальным значением caritas.

С тех пор для католиков благотворительность была делом сердца, а не разума, страстью, исходящей от человека, созданного по образу Христа-Искупителя. В битве за будущее соцобеспечения в 1950-х годах они цитировали Евангелие от Матфея 25:40, где Христос говорит своим ученикам: “…так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне”⁸. С этой точки зрения благотворительность выявляла ту маленькую частицу Христа, которую люди несли внутри себя. Анонимная проверка пособий не могла заменить личную помощь, исходящую от сердца. Сами по себе монеты холодные, сказал влиятельный немецкий священник Романо Гвардини⁹. Чтобы воодушевить людей, требовался индивидуальный подход. Протестанты выразили идеал служения, сходный с греческой Diakonie. Что произойдет с социальной сплоченностью, если люди больше не будут испытывать чувства долга и благодарности друг к другу? Тогда и дающий милостыню, и получающий ее окажутся принижены. Благотворительность делала помогающих на шаг ближе к счастью в ином мире.

Признание получателей как граждан с правами означало, что патерналистская милостыня и призывы к добрым делам ради Бога в 1950-х и 1960-х годах стали менее частыми¹⁰. Тем не менее благотворительность продолжала быть направленной как на достоинство страдания, так и на человеческое достоинство, защищенное конституцией. Все люди были уязвимы и нуждались в помощи Бога.

Когда в 1961 году наконец была представлена новая система социальной помощи, она имела отчетливо христианско-демократический вид. Ее цель заключалась в том, чтобы позволить нуждающимся людям вести достойную жизнь, обеспечивая базовый уровень существования. Социальная помощь была нацелена на две группы. Те, кто не мог обеспечить себя сам, получали постоянную материальную помощь (laufende Hilfe zum Lebensunterhalt). Людям, находящимся в особых обстоятельствах, например, беременным матерям, больным туберкулезом или инвалидам, оказывалась временная помощь (Hilfe in besonderen Lebenslagen).

Юридически социальная помощь перестала быть благотворительностью и стала правом, но ответственность за ее раздачу взяли на себя старые независимые благотворительные организации. Субсидиарность гарантировала им приоритет над государством. Социальная помощь была государственным соцобеспечением лишь в том смысле, что плательщиком было государство, к большому раздражению городских властей и сообществ, которым приходилось оплачивать счета за дома престарелых, находящиеся в ведении религиозных и других “бесплатных” организаций социального обеспечения. Социал-демократы жаловались на предательство демократии, когда христианам разрешалось навязывать свое видение остальному обществу, как будто муниципалитеты не представляли интересы всех граждан. Христианские демократы Аденауэра не согласились бы с этим. В холодном современном мире, как заявил парламенту в 1961 году протестант Эрнст фон Бодельшвинг, необходимо поддерживать “силы веры, любви и надежды”¹¹; он был внуком основателя Bethel, приюта для инвалидов. Чтобы набраться смелости и привести свою жизнь в порядок, получатели должны были почувствовать, что они не одиноки. Поэтому помощь должна была дойти до души, а не просто до кармана.

Индивидуальный подход не только сохранялся, но и расширился, поскольку в последующие два десятилетия помощь в особых обстоятельствах резко возросла; к 1981 году она охватила более миллиона человек и стоила 10 миллиардов немецких марок, или три четверти всех расходов на социальную помощь¹². Тем не менее социальная помощь оставалась крайней мерой. Получатели должны были сначала продемонстрировать потребность и то, что они исчерпали свой личный доход, поддержку семьи и возможности поиска работы.

У субсидиарности были поклонники в других странах, и Европейский союз сделал ее принципом управления. Однако нигде она не сформировала всю систему социального обеспечения, как в Германии. В эти годы все меньше и меньше немцев ходили в церковь, но когда они болели или были немощны, то все чаще оказывались в больницах или домах престарелых, которыми руководила католическая Caritas или протестантская Diakonie, которая в 1975 году объединила “Внутреннюю миссию” и Hilfswerk¹³.

Возрождение религиозных поставщиков социальных услуг после нацистского периода и их рост в эпоху, ассоциирующуюся с секуляризацией, были феноменальными. Их больницы, дома престарелых и детские сады росли как на дрожжах. К 1990 году Caritas управляла 1500 домами престарелых на 103 тысячи мест. Даже после прихода на рынок частных конкурентов Caritas и Diakonie в 2019 году управляли 53 % из всех 15 400 домов престарелых постоянного и временного пребывания и обслуживали полмиллиона человек. Каждый третий детский сад принадлежит или управляется одной из церквей. В 1950 году в Caritas работало 100 тысяч человек. В 2020 году их было уже почти 700 тысяч, и в эту цифру не входят несколько сотен тысяч волонтеров. В Германии выходцем из церковной организации является каждый пятый работник по уходу; в Норвегии – один из двадцати пяти, в Нидерландах – один из пятидесяти. В Diakonie и Caritas, вместе взятых, сейчас работает втрое больше людей, чем в Volkswagen¹⁴.

Такими были поставщики. Мнения людей о том, что сделать со своим новым правом на социальную помощь, сильно расходились. Самостоятельность и субсидиарность были менее популярны, чем можно было бы предположить по воззваниям их сторонников. В 1958 году рабочих и служащих спрашивали, кто должен помочь, если кто-то не по своей вине оказался в затруднительном положении. Лишь четверть ответила “семья”. Половина сразу указала на государство.

Суды были заняты гражданами, которые считали, что имеют право на гораздо большее, чем государство и закон были готовы им дать. Вернер Э. был пенсионером в Берлине-Штеглице и получал небольшую пенсию по инвалидности. В 1959 году его просьба о дополнительной социальной помощи была отклонена на том основании, что он не воспользовался собственным “узким кругом” семейной поддержки: его вторая жена, получавшая ежедневное пособие по болезни, могла бы вернуться на работу и помогать ему сводить концы с концами. Мужчина подал на местные власти в суд и дошел до Федерального административного суда. Его дело, по его словам, имело “принципиальное значение, потому что призыв к жене вносить подобный вклад в его содержание противоречит морали и закону”. Он проиграл. Двумя годами ранее другому пенсионеру было отказано в заявке на двухнедельную социальную помощь для себя и жены – у них “на данный момент в доме не осталось ничего съедобного”, написал он. Этот человек был признанным инвалидом войны с черепно-мозговой травмой, который помимо своей небольшой пенсии получал пенсию ветерана плюс пособие по уходу. Он уже получил аванс от пенсии, но потратил большую его часть на пару подержанных ботинок, платье для жены, выплату некоторых долгов и переезд из квартиры, которую он больше не мог себе позволить. В результате у него осталось всего 40 немецких марок, объяснил он, а в ночлежке с него взимали 5,50 немецких марок за ночь, и кухни там не было. Следовательно, у него и его жены не было другого выбора, кроме как питаться вне дома, и “даже для собаки ему приходилось покупать вареную картошку в барах”. Суд отклонил иск пенсионера. Если бы он не купил платье и не задержал выплату долгов, он бы не оказался в беде. Право на помощь имели только те, кто действительно нуждался¹⁵.

На другом конце спектра находились люди, которые имели право на социальную помощь, но либо думали, что не имеют на нее права, либо стыдились просить, как мы видели ранее. Стигма, связанная с милостыней и оказанием помощи бедным, сохранялась, несмотря на новый акцент на особых обстоятельствах, которые могут ударить по кому угодно. Как заявил в 1964 году чиновник в Кёльне, для большинства людей социальная помощь оставалась “атрибутом бедных людей… как вши и чесотка”¹⁶. Довоенное положение о возврате долга еще долгое время бросало темную тень на социальную помощь даже после того, как большинство чиновников отказались от него в начале 1950-х годов; к концу десятилетия такие возмещения внесли лишь незначительный вклад в бюджеты социального обеспечения¹⁷. Однако оставалось в силе правило, согласно которому люди имели право на помощь только в том случае, если их семьи исчерпали свои собственные ресурсы. Многие старики не хотели идти в “Sozi”, боясь стать обузой для своих детей.

Поскольку социальная помощь задумывалась как временная помощь самому себе, она предполагала регулярные проверки. Государство сохраняло за собой право сокращать поддержку, если люди были расточительны или отказывались от работы. Благонамеренное внимание к особым потребностям и личным советам создало новую форму надзора и дисциплины. Уже в 1960 году, за год до принятия федерального закона, у берлинского сенатора, отвечающего за социальную помощь, было пятьдесят специальных штатных аудиторов, чьей задачей было исключительно рассмотрение заявлений, основанных на особых жизненных обстоятельствах¹⁸. Людей заставляли предъявлять свои записи и жизни, чтобы показать, что они действительно нуждаются и пытаются встать на ноги, а вовсе не лентяи, покупающие вареную картошку для своих собак.

Расходы на социальную помощь были задуманы как временная мера для людей, оказавшихся в “особых обстоятельствах”, и как последнее средство для тех немногих, кто не охвачен другими видами социального страхования. Но вскоре эти расходы достигли предела возможностей. Между 1970 и 1990 годами требования к бюджету социальной помощи увеличились в десять раз. К 1980 году на социальную помощь полагались более 2 миллионов человек, а еще через десять лет – почти 4 миллиона. Двумя крупнейшими группами были инвалиды, получающие помощь с интеграцией, и растущее число пожилых людей без гроша в домах престарелых.

Задуманная для “особых” обстоятельств, социальная помощь стала обычной частью жизни пожилых, нуждающихся в уходе людей, которые бедны и не имеют семьи, чтобы о них позаботиться. Отчасти это произошло из-за старения населения, отчасти потому, что достижения медицины позволили предложить большую помощь. Основная причина, однако, заключалась в том, что субсидиарность предполагала, что уход будет обеспечиваться семьей, а не системой социального страхования (как было, например, в Швеции). В Германии была медицинская страховка, но не было страхования по уходу, что имело серьезные последствия. Человеку, который после инсульта лечился в университетской больнице, сопутствовала удача, потому что его медицинская страховка покрывала расходы и оставляла его средства и пенсию нетронутыми. Если того же человека переводили в дом престарелых, то его медицинская страховка не компенсировала уже ничего. Поскольку социальная помощь была задумана как крайняя мера, она требовала от людей сначала израсходовать свои собственные активы, а учитывая стоимость дома для престарелых, это не занимало много времени: в 1992 году дневная ставка за круглосуточный уход (Schwerpflegebedürftige) составляла 156 немецких марок, или 4680 немецких марок в месяц, что в десять раз превышало пенсию вдовы того времени и в четыре раза сумму, которую средний работник приносил домой. Всего за несколько месяцев институциональная опека превращала ранее независимых граждан с небольшими сбережениями в зависимых нищих. После того как они расходовали свое состояние, власти начинали требовать взносов от членов их семей – хотя у многих пожилых людей больше не было партнера или детей, которые зарабатывали бы достаточно, чтобы участвовать в этом; в 13 % случаев иждивенцам все же приходилось вносить свой вклад¹⁹. В 1995 году государство наконец ввело страхование по уходу.

Со временем субсидиарность и Leistung (производительность) – близнецы социальной системы – закрепляли классовое и гендерное неравенство. В 1988 году в Кёльне выяснилось, что вышедшие на пенсию работники физического труда на 50 % чаще нуждаются в уходе, чем бывшие государственные служащие или самозанятые²⁰. Кроме того, система углубила разрыв между мужчиной-кормильцем и женщиной, которая ухаживает за детьми или стариками. Страховыми пенсиями награждались те, кто имел большой опыт оплачиваемой работы, то есть в основном мужчины. Поскольку карьера женщин была короче и прерывистее, они получали крошечные пенсии или не получали их вообще. Так, к 1981 году почти треть социальной помощи доставалась пожилым гражданам, находящимся в этом нестабильном положении²¹. Забота могла бы быть вознаграждена Богом на том свете, но на этом женщин наказывали дважды: будучи неоплачиваемыми опекунами, они с большей вероятностью имели мало денег в старости, а если доходило до того, что сами нуждались в институциональном уходе, отсутствие страховки делало их нищими²². В 1986 году тем матерям и лицам, заботящимся о других, которые родились после 1921 года, был предоставлен дополнительный пенсионный год в знак признания их заслуг. Но даже это было лишь частичной компенсацией: одинокие женщины, которые ухаживали за детьми и работали, в старости оказывались на 10 % беднее, чем их сверстницы, которые не несли на себе двойного бремени²³.

Больше работы для матери

“Брак и семья являются естественными и этическими основами человеческого общества и находятся под особой защитой государства”, – провозгласила Конституция Баварии в 1946 году, ставшая первой в ряду подобных официальных панегириков послевоенных лет²⁴. Брак был божественным учреждением и одним из семи таинств. Семья была “первичной ячейкой” (Urzelle) общества и, следовательно, предшествовала государству и другим коллективным организациям. Таким образом, защита общества от тоталитарного вторжения нацизма и коммунизма означала защиту семьи; Федеральная конституция (Основной закон) включила пункт об особой защите семьи в статью 6. С точки зрения христианских демократов, именно в лоне семьи люди учатся быть людьми и сотрудничать, что готовит их к совместной жизни и работе в более крупных социальных группах.

Но “нормальная” семья была скорее идеалом, чем реальностью. Война разрушила многие браки и часто заставляла выживших жить вместе, не связывая себя официальными узами. В ответе на вопрос, жили ли они “во грехе”, современники разделились, как и в вопросе о самом сексе. Фильм “Die Sünderin” (“Грешница”) в 1951 году произвел на зрителей эффект разорвавшейся бомбы. В нем не только героиня (Хильдегард Кнеф) была показана обнаженной. Хуже того, это была бывшая проститутка, которая вернулась к своей прежней профессии, чтобы собрать деньги на операцию на мозге для своего возлюбленного, неудавшегося художника, прежде чем облегчить его смерть таблетками и самой покончить жизнь самоубийством. Неудивительно, что католическая церковь и католическая молодежь ополчились и попытались запретить такое сочувственное изображение проституции и эвтаназии. Однако не менее показательной была поддержка, которую получил фильм. В ультракатолическом Регенсбурге 7 тысяч граждан выступили против бойкота, и городской парламент в итоге дал зеленый свет прокату фильма. По всей стране его посмотрели около 5 миллионов католиков²⁵.

В Германии, как и везде, в послевоенные десятилетия разразились ожесточенные споры по поводу того, что в точности подразумевается под равными правами мужа и жены, как, например, в историческом решении предоставить матерям равное право голоса в образовании своих детей, упомянутом ранее. Тем не менее ни одно из этих изменений не смогло подорвать фундаментальную позицию, отведенную нуклеарной семье в целом и роли матери в частности. “Без семьи общество потеряет свою сплоченность”, – провозгласил CDU в 1979 году. Если общество больше не могло обходиться без “женщины-профессионала”, то ему по-прежнему требовалась и “женщина в семье” (Familienfrau). Именно мать и домохозяйка своей любовью, заботой и самопожертвованием воспитывала “сознание взаимоподдерживающего действия… Она помогает самопомощи”²⁶.

Ни одна из послевоенных политических мер не смогла остановить, а тем более повернуть вспять долгосрочный рост женской занятости, разводов и добрачного секса, а также снижение рождаемости; бэби-бум начала 1960-х годов лишь прервал эту тенденцию. В этом отношении Германия была вполне типична. Однако это не означает, что семейный идеал больше не имел значения – вовсе нет. Западная Германия была хорошей иллюстрацией того, как моральные нормы продолжали оказывать влияние на социальные практики, даже когда те менялись, двигаясь в совершенно другом направлении.

Пособие на ребенка, как и другие виды социального обеспечения, было связано с достижениями. В то время как республиканская Франция выступала за то, чтобы у каждого было много детей, в Германии Аденауэра детские пособия поддерживали семьи среднего класса и выплачивались работодателями. Многодетные семьи заслуживали помощи – поддержка начиналась с третьего ребенка с 1954 года, а в 1961-м распространилась на второго – но только те, которые уже сами стояли на ногах. В противном случае пособия на детей могли превратиться в “социальную заработную плату” (Soziallohn), создавая низший класс, зависимый от государства. Лишь десять лет спустя государство взяло на себя выплату детских пособий. Но даже тогда это было дополнено налоговой льготой, которая благоприятствовала людям с более высокими доходами. Предполагалось, что у семей с более высоким уровнем жизни будут и более высокие потребности. Справедливость для христианских демократов означала сокращение неравенства между семьями с детьми и семьями без них, а не между классами. Шмидт и его социал-демократы в 1975 году ненадолго приостановили действие налоговой льготы. Коль в 1983-м, соответственно, вернул ее²⁷. Таким образом, семьи имели право на свое собственное “разделение бремени” (Lastenausgleich), аналогичное тому, которое было после войны у изгнанных и пострадавших от бомбежек.

Ничто из этого не мешало женщинам вступать в ряды трудящихся, но для некоторых детские пособия и налоговые льготы оказывались стимулом оставаться дома и присматривать за детьми. Работа все чаще воспринималась как источник самореализации, но ее по-прежнему приходилось согласовывать с императивами ухода за детьми. Число мест в детских садах для малышей и детей дошкольного возраста было исчезающе малым. В Баварии, например, в 1954 году примерно каждый третий ребенок в возрасте до шести лет ходил в детский сад. Пятнадцать лет спустя их число сократилось до каждого шестого. Как ни странно, по мере того как все больше женщин выходило на работу, больше забот возвращалось в семью. В 1954 году за 49 % детей дошкольного возраста присматривали члены семьи. В 1969 году этот показатель составлял 80 % – не то, что обычно ассоциируется с этим десятилетием освобождения²⁸. Поскольку большинство детских садов были открыты только часть дня, а большинство школ отправляли своих учеников домой на обед, западногерманские матери с маленькими детьми либо переходили на работу с неполным рабочим днем, либо вообще переставали работать – к началу 1970-х годов 40 % матерей работали неполный рабочий день.

Согласно Конституции (статья 6), забота о детях и их образование являются “естественным правом и… обязанностью” родителей. В отсутствие норм альтернативного ухода и политики, поддерживающей их, традиционные материнские идеалы продолжали процветать в Федеративной Республике гораздо дольше, чем где-либо в Западной Европе. В середине 1980-х годов 80 % немецких мужчин считали, что детей, пока те не достигнут десятилетнего возраста, должна воспитывать дома их мать. Тот факт, что отцы с большей вероятностью, чем прежде, присутствовали при рождении детей, не означает, что они брали на себя больше заботы о детях или работы по дому – в отличие от мужчин в других странах Европейского союза в 1970-х и 1980-х годах. В 1986 году “отпуск по беременности и родам” был переименован в “отпуск по воспитанию ребенка” (Erziehungsurlaub), и отец и мать могли меняться местами в течение первых десяти месяцев. Но в реальности тайм-аут по-прежнему брала мать. Ощущение того, что они естественным образом должны заботиться о детях, вызывало у работающих матерей чувство вины и неполноценности. В 1992 году большинство как женщин, так и мужчин считали, что отправка ребенка в возрасте до трех лет в детский сад нанесет вред его развитию. Одно дело отдать ребенка бабушке, но совершенно незнакомому человеку? Западные немцы были гораздо более скептичны и враждебны, чем их британские, французские и северные соседи²⁹.

Раздельное проживание и развод привели к крайне неравномерному распределению этих обязанностей. В послевоенные десятилетия отношение к браку стало более спокойным: к 1979 году половина молодых немцев согласилась с тем, что расторгнуть брак должно быть легко; в 1953-м так считало всего 15 %³⁰. Если расстаться было легко, то получить алименты от биологического отца было сложно. Особенно обсчитывались матери детей, рожденных вне брака. В 1964 году в Дортмунде едва ли каждый третий установленный отец выплачивал регулярные алименты³¹. Разведенные и разлученные матери жили лишь немногим лучше.

Развод без вины был принят в 1976 году, но при этом к нему чаще относились подозрительно. Половина ответивших в ходе опроса 1980 года была против того, чтобы мужчины платили алименты, если женщина вышла из брака. В том же году в семейном праве “родительская забота” заменила “родительскую власть” (Gewalt), а в 1982 году Федеральный конституционный суд постановил, что опека также может быть разделена. Тем не менее многие матери-одиночки и их дети оказались обречены на нищету. Среди клиентов Caritas в 1991 году 99 % разведенных матерей имели законное право на алименты для своих детей, однако 39 % вообще ничего не получали – среди матерей-одиночек и тех, кто живет отдельно, эта цифра составляла по 45 %. Некоторые отцы были не в состоянии платить, но, по крайней мере в этой выборке, столько же просто отказывались это делать³².

Забота и пренебрежение в ГДР

ГДР сделала социалистический поворот на бисмарковском пути к соцобеспечению. Социальное и медицинское страхование оставалось обязательным и всеобщим, за исключением того, что теперь государственный профсоюз взял на себя взносы, ранее выплачиваемые капиталистическими боссами. Конституция гарантировала право на труд и социальное обеспечение. Однако не все были равны. Восточная Германия сохранила специальные пенсионные и страховые классы для привилегированных групп, таких как врачи и деятели искусства, а также ветераны Штази и члены партии. В 1960 году средняя пенсия обычного гражданина составляла четверть заработной платы рабочего; к 1980 году она выросла до трети. Напротив, представитель интеллигенции выходил на пенсию с 90 % своей зарплаты³³.

Историк Конрад Ярауш окрестил ГДР Fürsorgediktatur, режимом, который одновременно заботился о своих гражданах и принуждал их. На фоне грубых черно-белых изображений ГДР как то ли ужасно тоталитарной, то ли, в сущности, “нормальной”, этот термин имеет то преимущество, что отражает противоречивую душу режима³⁴.

Когда дело касалось реального соцобеспечения, действительность часто оказывалась далека от патерналистского идеала. Чтобы завербовать женщин в ряды трудящихся и заставить их рожать больше детей (социалистическим идеалом было трое), режим уделял им особое внимание, открывая все новые детские сады и продлевая оплачиваемый отпуск по беременности и родам в 1970-х годах. Тем не менее неправильно думать о ГДР как о влиятельной отцовской фигуре, которая могла быть строгой, но, в конце концов, за всеми присматривала. О многих из числа наиболее уязвимых граждан она вовсе не волновалась.

В ГДР работа задавала параметры заботы. Ожидалось, что женщины будут ходить на работу, независимо от того, насколько малы их дети. Когда рухнула стена, на востоке работали три четверти матерей с младенцами (в возрасте до трех лет), а на западе – чуть больше трети. В ГДР трудились 92 % всех женщин в возрасте от двадцати пяти до шестидесяти лет, по сравнению с 60 % на западе. К 1989 году Krippen (детские сады) предлагали бесплатные места 54 % всех детей в возрасте до трех лет – в Западной Германии средний показатель составлял 2 %, и только Западному Берлину удалось достичь 18 %. Для детей в возрасте от трех до шести лет разрыв в охвате был меньше – 94 % на востоке по сравнению с 68 % на западе³⁵.

Даже детские сады не были простой историей успеха. Они получили широкое распространение лишь в последние два десятилетия существования ГДР. Для предыдущего поколения работа и забота были ежедневной борьбой, победить в которой зачастую было невозможно. В 1961 году Neues Deutschland, официальная газета партии, опубликовала статью работницы берлинской швейной фабрики под названием “Эмансипация женщин – но без детей?”. Матери, писала она, часто тщетно ищут место в детских садах, а когда их дети заболевают, у них не остается выбора, кроме как прекратить работать, чтобы ухаживать за ними. Неизбежным результатом, как указывала автор, было то, что женщины редко продвигались по карьерной лестнице – на текстильных фабриках они составляли 85 % рабочей силы и только 7 % мастеров (Meister). “Мы сталкиваемся с серьезными препятствиями на пути к тому, чтобы эмансипация стала реальностью”, – заключала автор статьи³⁶. Двадцать пять лет спустя детских садов стало больше, но ситуация принципиально не изменилась – в 1990 году трое из четырех женщин занимали низкоквалифицированные должности и зарабатывали не более 600–700 марок в месяц³⁷.

Занятость была важным источником независимости и уважения, но она почти не изменила традиционные гендерные роли дома. Мужчины стали немного больше участвовать в домашнем хозяйстве, чем на западе, но основная часть готовки, уборки и ухода за детьми по-прежнему лежала на женщинах. В 1965 году женщины на востоке посвящали работе по дому 31 час в неделю – ровно столько же, сколько их сестры на западе. В 1991 году это время все еще составляло 27 часов (по сравнению с 32 часами на западе; мужчины тратили 16 и 13 часов соответственно)³⁸.

На протяжении 1960-х годов хронической проблемой были прогулы. Берлинская фабрика, на которой работали сто пятьдесят восемь одиноких женщин, регулярно теряла семьдесят часов в месяц из-за того, что матери оставались дома, чтобы присматривать за больными детьми. Демократический женский союз (Demokratischer Frauenbund Deutschlands, DFD) обратился к “бабушкам” (Omis) с призывом стать волонтерами. Там и сям ветераны штопали чулки и помогали со стиркой. На Лейпцигской хлопчатобумажной фабрике спасать положение пришла “рабочая группа пенсионеров” (Rentner-AG). Но в целом, как признавали чиновники, подобные инициативы “оказались провалом”.

В 1961 году профсоюз режима (FDGB) заключил соглашение с Народной солидарностью (Volkssolidarität), социалистическим аналогом Caritas, о спонсировании оплачиваемой помощи на дому матерям с больными детьми. Для некоторых это было спасением. “Я очень ценю помощь”, – говорила одна мать из Плауэна. Она вышла из дома в 8 утра, а вернувшись в 16:00, обнаружила, что квартира убрана, покупки сделаны, ее ребенок накормлен, и за ним присматривают. Ее коллег на фабрике женской одежды это не убедило. Распространенной позицией было “Я не впущу чужих к себе в квартиру”³⁹. К тому же были расходы, которые делились с матерью. Да, жаловалась мать в 1965 году, она могла бы обратиться в Volkssolidarität, чтобы те прислали кого-нибудь присмотреть за ее близнецами, когда они заболеют. Раньше, когда она оставалась дома, она теряла 113 марок дохода. Помощь на дому обошлась ей в 104,50 марки за десять часов: “не Бог весть какой финансовый стимул”, отмечала она. На самом деле о существовании этой схемы знали немногие. Женщина-делегат национального собрания в 1965 году посетила четыре фирмы в Магдебурге, где 80 % работников составляли женщины: ни один женский комитет не слышал о помощи на дому. На электростанции Schwarze Pumpe наблюдалась аналогичная ситуация. К 1969 году потери рабочего времени достигли таких размеров, что женская комиссия Политбюро партии призвала фирмы создавать палаты для больных детей⁴⁰.

В этом заключалось объяснение резкого увеличения числа детских садов в следующем десятилетии. Детские сады создавались как подспорье для работы, а не для семейной жизни. При необходимости они предлагали уход в ночное время и в течение недели (Wochenkrippen). В Айзенхюттенштадте посменным работникам часто не удавалось увидеться со своими детьми по четыре-пять дней.

При Эрихе Хонеккере работающие матери получали год отпуска по беременности и родам и до тринадцати недель оплачиваемого отпуска по уходу за больными детьми. Если в то время это и было большой помощью, то для равенства это мало что дало. В одном из последних докладов, подготовленных для комиссара Совета министров по гендерному равенству перед распадом ГДР, был сделан вывод о том, что “год ребенка” не принес матерям облегчения⁴¹. Возможно, он даже укрепил идею о том, что семья и домашнее хозяйство были естественными обязанностями женщин. В ГДР господствовала посменная работа. Когда матери возвращались на работу и просили дневную смену, им часто не удавалось вернуться на прежнее место. “Квалифицированным кадрам предлагались дневные смены в качестве уборщиц и помощниц на кухне”, – отмечалось в исследовании, проведенном в Галле⁴². В XIX веке роль женщин в обществе стала обозначаться как “Kinder, Küche, Kirche” (дети, кухня, церковь). ГДР успешно покончила с последним из “трех К”. Два других она по большей части оставила нетронутыми.

Развод был палкой о двух концах. Восточная Германия облегчила расторжение распавшегося брака в 1955 году, за поколение до аналогичных реформ на западе. В то же время она отменила алиментные обязательства между раздельно проживающими партнерами. Право на развод и право на труд шли рука об руку. Тот факт, что мужчина бросал жену ради другой женщины, как разъяснял полумиллиону читательниц журнал Die Frau von Heute (“Сегодняшняя женщина”), никоим образом не умаляет долг брошенной женщины строить социализм и присоединиться к числу работниц⁴³.

Пожилые люди были в основном предоставлены сами себе. Нехватка услуг по уходу на западе бледнеет на фоне кризиса пренебрежения на востоке. В 1971 году чиновник из округа Лейпциг выпустил пар: “Нигде не было конкретных идей, как помочь этим людям”. Местные советы даже не знали, сколько у них проживает пенсионеров, не говоря уже о том, каковы их нужды. Годом ранее Совет министров призывал провести национальное исследование потребностей в уходе – но большинство городов даже не удосужились заполнить форму⁴⁴. В 1974 году в Восточном Берлине проживали четверть миллиона пенсионеров, но в больницах и домах престарелых насчитывалось только 5 тысяч коек. По данным министерства здравоохранения, по меньшей мере 2600 человек, серьезно нуждавшихся в медицинской помощи, ее не получали. В докладе признавалось, что одноместные комнаты были редкостью, а уважение человеческого достоинства – фикцией; в то время в домах престарелых обычно было по двадцать или двадцать четыре кровати в комнате. Для пожилых людей с инвалидностью возможности для мытья “практически отсутствовали”⁴⁵. В довершение к тому, что питание в домах престарелых было плохим, а постельного белья и столовых приборов не хватало, пожилые люди еще и страдали от социальной и культурной изоляции.

За последние двадцать лет существования ГДР почти удвоила количество мест в домах престарелых, а Volksolidarität посетила больше пенсионеров на дому. Режим переступил через свои антиклерикальные предрассудки и терпел больницы и дома престарелых, которыми управляли остатки Caritas и Diakonie к востоку от Эльбы. Тем не менее в стареющем обществе с большим количеством уязвимых пожилых людей на этом все и остановилось. В 1980 году в Потсдамском районе проживало 194 тысячи пенсионеров. Лишь 1 % жил в квартирах, соответствующих нуждам возраста. По оценкам чиновников, каждому восьмому старику требовался уход, но дома престарелых могли позаботиться только о трети из них. Помощь соседям и горячее питание достигали лишь 0,2 %. Была широко распространена социальная изоляция⁴⁶. У Volksolidarität было двадцать восемь ухаживающих на каждую тысячу пенсионеров. Когда рухнула стена, ГДР занимала в Европе девятнадцатое место по продолжительности жизни – 70 лет для мужчин и 76 для женщин, что было на год больше, чем в Албании.

Для инвалидов во всей ГДР было всего 9 тысяч мест в подходящих для их нужд домах и квартирах, а на специально оборудованные автомобили были длинные очереди. Инвалидные коляски натыкались на препятствия практически повсюду, в том числе при входе в медицинские кабинеты⁴⁷. Исследование четырнадцати психиатрических интернатов показало, что только в трех из них был врач-специалист. В подавляющем большинстве случаев пациентов одурманивали психотропными препаратами и держали, как на складе; Западная Германия также не была свободна от таких злоупотреблений, хотя и в меньших масштабах, а принудительное заключение и вредные лекарственные препараты продолжали наносить ущерб институциональному уходу, несмотря на нормы правовой защиты, принятые в 1992 году⁴⁸.

“Спокойные руки и доброе сердце”

После воссоединения восточные немцы были поглощены системой социального страхования запада. В 1995 году, после десятилетия дебатов, наконец был добавлен новый компонент: страхование по уходу, разделенное между работником и работодателем, с первоначальным взносом в размере 1 % от зарплаты брутто; к 2022 году он вырос до 3 % для взрослых с детьми и 3,4 % для тех, у кого детей нет.

Хотя введение страхования давно назрело, оно не решило хроническую проблему оказания медицинской помощи. Охват был лишь частичным и придерживался принципа субсидиарности. Ожидалось, что те, кто получает уход (и их семьи), продолжат вносить свой вклад в расходы, лишь немного меньший, чем раньше, – в среднем 1800 евро в месяц за проживание в доме престарелых. Те, кто не мог этого сделать, по-прежнему оказывались зависимыми от социальной помощи. Богатые, напротив, смогли оставаться обеспеченными благодаря частичному страхованию. Таким образом, страхование по уходу оставалось верным общей конструкции немецкого социального государства, которое отдавало предпочтение среднему классу.

Главным изменением стало то, что был создан рынок услуг по уходу. Уже в 1950-х годах благотворительные организации защищали демократическое право граждан выбирать дом престарелых. В то время это означало выбор между католическим, протестантским и муниципальным учреждениями. После 1995 года к ним добавились коммерческие конкуренты. К 2015 году 42 % домов престарелых и 65 % всех амбулаторных услуг находились в частных руках. Новые деньги от страховки позволили удвоить штат медицинского персонала. Однако даже этого было недостаточно в стареющем обществе. (К 2019 году нехватка квалифицированных кадров составляла 36 тысяч человек.)⁴⁹ Несмотря на введение минимальной заработной платы для занятых уходом (2010), когда дело касалось оплаты, обучения и признания, профессиональная помощь отставала от других западных стран.

Низкие квалификация и заработная плата были обратной стороной добровольного христианского идеала заботы как дела любви. “Чтобы накормить восьмидесятилетнюю женщину, вам не нужно шесть семестров психологии, – сказал не кто иной, как отец страхования по уходу Норберт Блюм (CDU), – вам нужны только спокойная рука и доброе сердце”⁵⁰. Блюм узнал о триаде немецкого соцобеспечения (субсидиарность, солидарность и благотворительность) от иезуита Нелль-Бройнинга.

Однобокая концепция немецкого соцобеспечения оставила свой след. Дома престарелых нигде не пользуются популярностью, но необходимость вкладывать в них так много своих сбережений означала, что пожилые немцы и их семьи смотрели на них с особым ужасом. В 1990 году 1,6 миллиона человек в Германии “остро нуждались в помощи” (erheblicher Pflegebedarf). За тремя четвертями присматривали в их собственном доме, а одна пятая из них проживали одни. Около 650 тысяч человек нуждались в ежедневном или круглосуточном уходе. Лишь треть имела поддержку со стороны профессиональных служб по уходу, что опять-таки частично объяснялось их стоимостью. В квартирах часто не было соответствующих кроватей, санузлов и других удобств. Иными словами, многие семьи были перегружены, а многие пожилые люди не получали необходимой им помощи⁵¹. Вместо того чтобы доводить до нищеты всю семью, жены, дочери и невестки брали на себя уход на дому; в 1991 году только каждый шестой основной опекун был мужчиной, а после того, как в 1995 году были введены страхование по уходу и деньги на уход, эта доля увеличилась до каждого четвертого⁵². Институциональный уход недофинансировался, и существовала хроническая нехватка персонала и мест.

Взрослые дети продолжили брать на себя ответственность за своих пожилых родителей. Немецкое законодательство признает “родительскую поддержку” (Elternunterhalt), обязательство, отмененное или неизвестное в других странах Европы. Это одна из отличительных особенностей системы вспомогательного ухода. Когда дело доходит до сыновних обязанностей, немецкая семья ближе к семьям в Индии и Сингапуре, чем к семьям в Великобритании или Нидерландах. Дети, превышающие определенный порог собственных потребностей, обязаны поддерживать своих родителей в бедности и старости.

Каким должен быть этот порог, является предметом продолжающихся дебатов. В 1996 году власти Дуйсбурга обратились к пятидесятисемилетней женщине с требованием возместить расходы за четыре года, которые ее мать провела в доме престарелых до своей недавней смерти, – 123 тысячи немецких марок. Дочь только что потеряла работу с частичной занятостью, которая приносила 1100 немецких марок в месяц. Однако ей также принадлежала половина дома с четырьмя квартирами, где она жила сама после расставания со своим бывшим мужем-пенсионером. Конечно, говорили чиновники, она легко могла бы расплатиться, взяв кредит. Районный суд согласился. Дочь возражала и дошла до Конституционного суда, который в 2005 году вынес решение в ее пользу. Да, дети несли ответственность за заботу о своих родителях, когда возникала такая необходимость – если только эта необходимость не была результатом алкоголя, наркотиков или азартных игр, – но это не могло происходить за счет их собственного содержания и обеспечения в старости. А собственностью дочери была ее пенсия⁵³.

Но такой подход по-прежнему возлагал на взрослых детей значительную ответственность. К 2022 году одинокий человек будет иметь право на получение не более 2 тысяч евро в месяц на себя (после пособий на жилье, пенсию и образование). Сбережения были освобождены от налога, но только до 5 тысяч евро. Важно отметить, что сыновний долг распространялся и на детей, которые сами подверглись плохому обращению со стороны родителей и отдалились от них. В период с 2006 по 2008 год мужчина средних лет с приличной зарплатой неоднократно отказывался оплачивать расходы на содержание своей матери в доме престарелых. В детстве его мать, болевшая шизофренией, несколько раз рвала его одежду и запирала его, и с тех пор он страдал обсессивно-компульсивным расстройством (ОКР). В течение тридцати лет он не имел с ней никаких контактов, за исключением редких семейных встреч. Федеральный суд – высший суд по гражданским делам – постановил в 2010 году, что его детская боль и последующее отчуждение не освобождают его от обязанности оплатить уход за родителем⁵⁴.

Нигде на земле нет гендерного равенства, но в некоторых местах оно ближе, чем в других. С точки зрения работы, оплаты и обязанностей по уходу разрыв между женщинами и мужчинами в Германии сегодня у́же, чем в Восточной и Южной Европе, но шире, чем в странах Северной Европы и Нидерландах. Количество детских садов резко возросло – это одна из немногих вещей, которые запад позаимствовал у востока; в 2013 году субсидии на места для детей дошкольного возраста увеличились вдвое. И на работу пошло большее число женщин. Но ничто из этого не изменило того факта, что женщины выполняют большую часть работы по дому и ухода за детьми. 73 % немецких женщин сегодня ходят на работу, но половина из них работает неполный рабочий день – в Швеции, Италии и Франции так поступает только каждая третья. Немецкие мужчины по-прежнему остаются основными кормильцами, а уход за детьми все еще ложится преимущественно на плечи женщин, которые прерывают или прекращают свою карьеру. В 1992 году 83 % всех, кто ухаживает за детьми или стариками, составляли женщины, главным образом жены и дочери. Почти половина не работала, когда взяла на себя уход, и еще четверть либо сократила свою оплачиваемую работу, либо вообще ушла с нее, что приводило к меньшим пенсиям и большей зависимости в старости. Разрыв в заработной плате и пенсиях остается огромным. В 2016 году в правительственном “7-м докладе о старости” отмечалось, что женщины обычно получали половину мужской пенсии, практически так же, как и в 1960-е годы. В 2007 году, через пятнадцать лет после введения родительского отпуска (Elterngeld), только каждый десятый отец требовал более двух месяцев (максимум – двадцать четыре месяца), а каждый второй не использовал его полностью⁵⁵.

По данным Международной организации труда, стоимость неоплачиваемой работы по уходу, выполняемой немецкими женщинами, эквивалентна 15 % ВВП (по данным 2011 года), что почти в два раза больше, чем у мужчин, причем во всем мире эту цифру превышают только женщины в Австралии и Новой Зеландии (в более бедных странах женский труд оценивается дешевле). Разрыв в неоплачиваемой домашней работе несколько сократился, но главным образом потому, что женщины работают немного меньше, а не потому, что мужчины делают намного больше. Фактически немецкие мужчины в 2012 году помогали по хозяйству на одиннадцать минут меньше, чем в 1997-м, а французы сократили это время еще сильнее. В среднем немецкие женщины каждый день выполняют на полтора часа больше неоплачиваемой работы по уходу, чем мужчины. При нынешних черепашьих темпах потребуется еще столетие, чтобы гендерный разрыв исчез совсем⁵⁶.

Женщины с детьми и престарелыми родителями, за которыми нужно присматривать, по-прежнему оказываются в особенно опасной ситуации. Из 4,1 миллиона человек, нуждающихся в уходе в Германии, сегодня менее миллиона находятся в домах престарелых. 3,3 миллиона (80 %) живут под присмотром дома. Семейный уход развивается быстрее, чем институциональный. Этой тенденции способствовало введение небольшого пособия, выплачиваемого по страховке по уходу, что заставило больше семей прибегать к дополнительной помощи со стороны профессиональных амбулаторных услуг и все чаще к рабочим-мигрантам из Восточной Европы; по оценкам, в этой плохо регулируемой сфере теневой экономики насчитывается от 100 тысяч до 300 тысяч “транснациональных” лиц, осуществляющих уход, часто перегруженных работой и получающих низкую оплату⁵⁷. Тем не менее в 2019 году о каждом втором человеке, нуждающемся в уходе, по-прежнему заботился исключительно кто-то из членов семьи. Мужья и сыновья сегодня помогают больше, чем поколение назад. Однако когда дело доходит до серьезных случаев, двое из трех ухаживающих – это жены и дочери⁵⁸.

В Восточной и Юго-Восточной Европе, где социальные расходы низкие, семья, естественно, является крайним средством. В Германии, напротив, социальные расходы столь же высоки, как в странах Северной Европы и Нидерландах, но при этом забота со стороны семьи остается естественной нормой. По данным европейского опроса, 19 % жителей Хельсинки и 24 % жителей Амстердама отдают предпочтение семейному уходу. В Берлине этот показатель составляет 43 %⁵⁹. По сравнению со странами Северной Европы Германия тратит меньше на профессиональные услуги и вместо этого полагается на доплату и на женщин, работающих неполный рабочий день. Семья стала основным амортизатором для немецкой системы социального обеспечения. Страх обнищания усилил страх пренебрежения. Вместо того чтобы отказаться от небольшого богатства, накопленного для оплаты ухода за детьми в учреждениях, семьи предпочли как можно дольше “бесплатно” заботиться о детях дома.

Сегодня семьи в Германии уделяют заботе гораздо больше времени, чем в 1950-х годах. Если быть точным, основную его часть составляет время, которое тратят женщины, часто в дополнение к работе, и это по-прежнему воспринимается как нечто само собой разумеющееся; согласно недавнему подробному исследованию, основной опекун обычно посвящает заботе почти восемь часов в день, что включает в себя базовый уход, ведение домашнего хозяйства, стирку и кормление (именно в таком порядке), и это время резко возрастает, если развивается деменция⁶⁰. Забота о партнере или родителе, конечно, может приносить удовлетворение. Но в то время как средства массовой информации и общественность много говорят о жестоком обращении в домах престарелых, побочные эффекты ухода на дому – болезни, депрессия, одиночество и даже насилие – упоминаются редко.

Нация добровольцев

Генрих Любке был вторым президентом Федеративной Республики, и его карьера охватывала четыре Германии. В Первую мировую войну Любке доблестно сражался за кайзера (Железный крест 1-го и 2-го класса), во Вторую мировую работал у Альберта Шпеера и руками заключенных концлагеря расширил испытательный центр ВВС в Пенемюнде на Балтике. К счастью, Любке также был католиком и в последний год Веймарской республики заседал в Прусском парламенте от Центристской партии. На его счету было двадцать месяцев тюремного заключения при нацистах в 1933–1934 годах по обвинению в коррупции. Это были идеальные условия для карьеры в новом Христианско-демократическом союзе, к которому он сразу же присоединился в 1945 году. Любке стал министром сельского хозяйства при Аденауэре, и его канцлер выбрал на смену Теодору Хойсу в 1959 году.

Работа президента Германии – в основном церемониальная, но занимающие этот пост выбирают общественные дела, близкие их сердцу. За несколько недель до Рождества 1961 года Любке провозгласил: “Больше уважения к пожилым людям”. Сегодня, по его словам, молодость переоценена, а старость недооценена. Страна упускала свой жизненный опыт – эта мысль повторила открытие пожилых людей как “национального достояния” и “активного старения” в Соединенных Штатах десятью годами ранее⁶¹. Любке начал кампанию за социальную интеграцию пожилых. “Пожилые люди не должны оставаться в стороне” – стало ее девизом. Был создан фонд (Deutsche Altenhilfe) для борьбы с их изоляцией, привлечения молодых людей в качестве спонсоров (Paten) и организации помощи на уровне районов. Фонд также получал доходы от телевизионной лотереи (“Друг с другом – друг для друга”). Решающим лозунгом был “Дух сообщества” (Aktion Gemeinsinn), и это означало необходимость волонтеров.

Кампания началась с пробного запуска в трех городах в первые десять месяцев 1962 года. Вряд ли что-то могло быть хуже. Кёльн – город с 85 тысячами пожилых жителей – по крайней мере мобилизовал десять духовых оркестров и карнавальных клубов, а также несколько школьных классов. Мангейм – с 30 тысячами пожилых людей – предоставил менее 500 помощников, Западный Берлин – с 400 тысячами жителей старше шестидесяти пяти лет – едва 900. Организаторы вынесли удручающий вердикт: “…привлечь на свою сторону людей для активной волонтерской деятельности становилось все труднее”⁶².

Они ошибались. Вместо того чтобы быть подавленным эгоцентричным потребительством и расширяющимся государством всеобщего благосостояния, волонтерство за прошедшие полвека расцвело пышным цветом. Без него немецкое общество развалилось бы. Мы встречали волонтеров и раньше: от детей, собирающих пфенниги для немецких изгнанников, до молодых людей, постящихся за “третий мир”, присматривающих за военными захоронениями во Франции или проводящих отпуск на работах в Аушвице и Израиле, вплоть до миллионов людей, принявших беженцев в 2015 году. В начале 1960-х годов волонтеров (Ehrenamtliche) насчитывалось около 2,5 миллиона; тридцать лет спустя их было 12 миллионов; в 2019 году – 29 миллионов, что составляет 45 % взрослых на бывшем западе и 37 % на бывшем востоке⁶³.

Волонтерство столь же разнообразно, сколь и обширно. Поэтому его изучение сопряжено с проблемами. В 1996 году исследование, проведенное в десяти европейских государствах, опустило Германию на дно, вызвав панику в стране, которая гордится своими Vereine (клубами). Последующие исследования вывели ее на вершину рейтинга. Опрос Евростата, проведенный в 2011 году, показал, что каждый пятый немец регулярно занимается волонтерством – в остальных странах Европейского союза это был только каждый девятый человек. Только нидерландцы и датчане были более преданны делу. Цифры в Германии отчасти столь велики потому, что в стране существует обширная сеть спортивных клубов и других ассоциаций, которыми управляют их члены. Сегодня около 8 миллионов человек состоят в 92 тысячах клубов и миллион работает в одних только добровольных пожарных командах. Конечно, существует огромная разница между человеком, который каждое воскресенье помогает в доме престарелых, и человеком, который организует Рождественскую лотерею для своего местного клуба или общины. Временные обязательства сильно различаются. Типичный немец тратит на волонтерство не более семи минут в день. Для сравнения, уход за детьми занимает всего на шесть минут больше. Активные же участники посвящают ему два часа тридцать две минуты каждый день. Сегодня более 50 тысяч человек заняты в программе “добровольный социальный год” – на практике его продолжительность составляет от шести до восемнадцати месяцев. Наконец, необходимо отметить, что волонтерская работа не всегда полностью бесплатна – хотя она и не предусматривает зарплаты, многие помощники получают некоторую компенсацию в виде социального страхования, денег на проезд или небольшого гонорара за свои усилия⁶⁴.

Важным событием стал Diakonische Jahr (год служения), учрежденный протестантским епископом Баварии Германом Дитцфельбингером в 1954 году. Волонтер должен был быть подобен Христу в общине. Разделяя страдания менее удачливых людей и помогая нести их бремя, молодежь обучается искусству солидарности и жертвенности. Первыми тремя записавшимися помощницами были две офисные служащие и швея – все молодые женщины. Caritas последовала этому примеру и надеялась, что волонтерство поспособствует развитию материнских инстинктов у девочек, чьи матери были развращены нацизмом и материализмом. Католический епископ Эссена заверял родителей: “…ваши дочери вернутся к вам с непредубежденным пониманием и полезными знаниями, позволяющими преодолеть многие невзгоды болезней и старости. Они будут лучше подготовлены как будущие жены и матери к выполнению своей врожденной задачи бескорыстной помощи семье, нации (Volk) и церкви”⁶⁵. Постоянно сокращающееся число диаконисс усугубляло необходимость поиска помощников для церковных больниц и домов престарелых.

В 1961 году был объявлен Добровольный социальный год, который вскоре распространился и на светские организации, такие как Ассоциация социального обеспечения трудящихся (AWO). Три года спустя правительство дало этим инициативам свое юридическое благословение и приравняло их к обучению, что означало, что родители могли продолжать претендовать на детские и налоговые льготы. Федеральный молодежный план оплачивал социальное страхование и давал немного карманных денег. Несколько лет спустя Нидерланды и Финляндия реализовали подобные схемы у себя. К моменту воссоединения в 1990 году свой добровольный социальный год завершили более 100 тысяч западных немцев⁶⁶.

Гораздо большим (о чем часто забывают) было число подростков, которые посвящали свои выходные другим. AWO предложила идею “социального обслуживания в свободное время” (Freizeitdienste) в 1962 году. В тот год в Касселе сто пятьдесят старшеклассниц каждые выходные отправлялись в дома престарелых, чтобы накормить пожилых людей. В Эссене целое профессиональное училище пожертвовало своим воскресным утром, чтобы надеть белые фартуки и помочь в местной больнице. К 1968 году таких краткосрочных или “воскресных помощников” насчитывалось десятки тысяч⁶⁷.

Вначале девять из десяти, отслуживших по целому году, были молодыми женщинами; мужчины до 2011 года должны были проходить обязательную военную службу (или гражданскую, если они отказывались от военной по убеждениям), хотя значительное меньшинство избежало ее как непригодные. Большинству добровольцев было от восемнадцати до двадцати пяти лет. Что касается протестантов, то самая большая группа была офисными работниками, четверть из них продолжили работу в сфере ухода. В католической Caritas половина добровольцев в 1963 году была офисными служащими, еще треть – ремесленниками. В конце социального года почти половина волонтеров продолжила работу в социальной сфере или сфере ухода.

Одной из привлекательных сторон волонтерского года было то, что он предлагал альтернативу нелюбимой работе или ступеньку на пути к желанной – особенно в стажировке были заинтересованы девушки, которые хотели выучиться на медсестру, но не достигли необходимого для этого минимального возраста восемнадцати лет. Электрик – один из немногих мужчин – присоединился к AWO на год, потому что нашел в социальной работе свое истинное призвание⁶⁸. Главным препятствием были родители, которые часто не одобряли такую перемену карьеры или хотели, чтобы их дочери начали зарабатывать или сразу записывались на профессиональную подготовку. “Снова и снова мы наблюдаем, что 50–60 % приходится преодолевать серьезное сопротивление со стороны родителей”, – отметила женщина-викарий из Рейнской области. Двадцатиоднолетняя девушка вспоминала, как мать перестала с ней здороваться, когда она ушла из дома, чтобы заняться волонтерством⁶⁹.

История волонтерства с тех пор отражает меняющиеся реалии образования и рынка труда. К началу 1970-х годов большинство волонтеров были выпускниками школ, а не офисными работниками. По мере роста безработицы в конце 1970-х годов росла и привлекательность “промежуточного года” между учебой и работой. К 1996 году почти у двух из трех добровольцев уже был Abitur. К этой схеме присоединялось все больше молодых людей, хотя они по-прежнему составляли лишь четверть. С 2000 года волонтерство снова привлекало больше молодых людей с неполным средним образованием. Именно они преимущественно кормят и моют пожилых людей, в то время как их коллеги, выбравшие академический путь, предпочитают заниматься экологическими и культурными проектами⁷⁰.

Заманчиво рассматривать эти изменения как переход от традиций к постмодерну, когда благотворительность в отношении других уступает место личным интересам и дополнению к резюме. Розвита из Рейнской области откровенно рассказала о своих мотивах. “Для меня, – призналась она Diakonische Werk, протестантской зонтичной организации соцобеспечения, – смысл Добровольного социального года лежит в исключительно личных, почти эгоистических причинах”. Он дал ей “значительно больше свободы с точки зрения времени и денег, чем под бдительным оком родителей”. По словам девушки, это был удобный “компромисс между моей жаждой приключений, желанием быть независимой и их заботами”. Она могла наслаждаться “относительно беззаботной жизнью” и избежать “давления” на рынке труда, по крайней мере на какое-то время. И это расширило ее “географический и умственный горизонт, потому что можно узнать других людей и другие сферы жизни”, что, как она надеялась, даст ей “новый импульс для планирования будущего и карьеры”. Волонтерство сделало Розвиту более “зрелой” и придало ей “уверенности”. Это подвергло испытанию “всю ее личность”⁷¹. Однако она написала это в 1971 году, в разгар индустриальной современности и социал-демократии, а не в постмодернистские, неолиберальные 1990-е.

На самом деле собственные интересы и сострадание к другим всегда переплетались. Что менялось, так это их форма. С самого начала волонтерам обещали самопознание и удовлетворение. “Удовольствие, которое вы доставляете другим, вернется в ваше сердце”, – уверяли католики Аахена в 1960-х годах. Caritas призывала молодежь относиться к помощи другим как к “подарку самому себе”⁷². В конце концов, милосердие и благотворительность действительно делали человека на шаг ближе к Богу. Такие трансцендентные цели дополнялись практическими достижениями на пути личностного развития. Например, в рекламном буклете “Письма богатых девушек” 1964 года стажеры рассказывали о том, как они повзрослели и научились терпению, самодисциплине и лучшему пониманию человеческой природы⁷³. Помощь другим, вероятно, никогда не была бескорыстной, но с конца 1960-х годов она стала более явно связана с помощью самому себе. Как выразился один из организаторов, было меньше “ангелов” и “больше трезвых реалистов”, которые надеялись извлечь уроки из своего опыта и почувствовать вкус “реальной жизни”⁷⁴. Хотя волонтерство все больше осознавалось как “развлечение”, оно также продолжало быть связано с самопознанием и чувством долга по отношению к другим. Действительно, национальный опрос волонтеров указывает на “возрождение” долга. В первом десятилетии XXI века доля молодых добровольцев (от четырнадцати до тридцати лет), заявлявших, что их главной мотивацией является “общее благо” (Gemeinwohl), выросла с 18 до 30 %, опередив приобретение личного опыта и осознание того, чем хочется заниматься⁷⁵.

В XIX веке добровольные ассоциации получили признание за воспитание демократических талантов путем обучения своих членов искусству управления собой. Однако в Веймарской Германии процветание клубов еще больше подорвало слабую демократическую систему, настроив группы друг против друга. В 1960-е годы “социальное государство” и права на социальное обеспечение возродили признание демократических качеств волонтера. В 1966 году историк Перси Эрнст Шрамм в нескольких публичных выступлениях утверждал, что “каждый обязан пожертвовать частью своей рабочей силы ради общего блага – добровольно, потому что сообщество создало предпосылки для его собственного существования”⁷⁶. Социальное государство сделало волонтеров более, а не менее важными. Гарантируя всем гражданам базовый уровень жизни, Sozialstaat позволило людям посвятить свое внимание другим. Самым ценным пожертвованием становилось время, а не деньги. Католическая молодежь в конце 1960-х годов подчеркивала, что Добровольный социальный год давал участникам возможность “думать и действовать ответственно”⁷⁷. Для головной организации независимых благотворительных организаций (Deutscher Paritätischer Wohlfahrtsverband, DPWV) более широкое привлечение волонтеров преследовало “в первую очередь социально-политическую и социально-педагогическую цель”, а именно – “создать тренировочную площадку для демократических добродетелей и поведения, которые пробуждают и укрепляют общественный дух и чувство ответственности человека за более слабых членов общества”⁷⁸.

В середине 1960-х и еще раз в середине 1990-х годов некоторые подумывали о том, чтобы сделать социальный год обязательным для девочек, смягчив тем самым кризис в сфере ухода. Помимо того, что это предложение вызвало воспоминания об Имперской службе труда Гитлера, оно было уничтожено двойной озабоченностью по поводу демократии и субсидиарности. В церквях и организациях социального обеспечения не было добровольцев, которые могли бы заполнить пробелы в секторе ухода. Их вклад состоял в солидарности, уважении и самоопределении. Свободно отдавая свое время, они также проявляли уважение к нуждающимся как к “партнерам”. Введение обязательного социального обслуживания лишило бы их этого. К тому же работников по уходу, занятых полный рабочий день, не воодушевила перспектива дешевой конкуренции. Обязательный год обучения для девочек также угрожал закрепить традиционные гендерные роли, когда для женщин считаются естественными уход и забота, а для мужчин – воинское мужество. И в довершение всего были опасения, что это может задушить гражданскую ответственность, внушив людям ошибочное представление о том, что государство автоматически обо всем позаботится. Чтобы быть свободным, демократическому обществу нужны добровольцы. Без них граждане оказались бы во власти безликого бюрократического государства⁷⁹. Добровольцы были частью общественного договора, лежащего в основе демократии.

Ассоциация социального обеспечения трудящихся (AWO) в конце 1960-х собрала отзывы своих первых сотрудников, которые дают представление о том, насколько близок к идеалам добровольный социальный год в реальности. Большинство работало в детских домах или домах престарелых. Некоторые потратили первые несколько месяцев на готовку и уборку, а не на уход, как они ожидали. Одной из них была Бригитта Х. Для нее этот год был “временной паузой”, потому что она была слишком молода, чтобы учиться на медсестру. Она начала в доме престарелых, где первые полгода провела “почти исключительно на кухне”. Дела пошли веселее, когда ее перевели в детский дом отдыха на острове Зюльт. Когда воспитатели детского сада были заняты, она могла взять на себя заботу о детях. По ее словам, ей было “очень радостно”. “В этом году, – написала другая восемнадцатилетняя девушка, – я стала более независимой и уверенной в себе”. Она многому научилась из повседневного общения с коллегами: “Я могу взять себя в руки и в то же время высказаться, когда это необходимо”. Большинство из этих волонтеров работали в детских домах или домах престарелых. Некоторые считали, что начальство могло бы возложить на них больше ответственности и меньше вмешиваться в их личную жизнь. Однако в целом отзывы были положительными. Чувство, что ты нужен, и возможность изменить ситуацию к лучшему были достаточным вознаграждением. Даже те, кто в течение года сменил планы на будущее с работы санитаром на работу в банке, ни о чем не жалели⁸⁰.

Однако профессионализация и демократическое признание клиентов как равных также создавали новое давление. Помощники, раньше настроенные патерналистски (и слишком самоуверенно), теперь часто были застенчивыми, тревожными или потерянными. В Кемпен-Крефельде, текстильном регионе с населением в четверть миллиона человек, с 1920-х годов действовала социальная служба мужчин-католиков. В 1973 году штатные социальные работники отмечали проблемы с местными волонтерами. “Они уклоняются от выполнения задач, потому что чувствуют себя перегруженными. Снова и снова они выражают страх потерпеть неудачу. «Принимают ли меня, ценят ли мою помощь?» – такие вопросы они задают часто”. Добровольцы все больше задач оставляли социальному работнику как “эксперту, который, в конце концов, прошел соответствующую подготовку”⁸¹. Несколько лет спустя группа студентов, которые вызвались стать волонтерами в проекте автономного терапевтического жилья недалеко от Марбурга, рассказали о своих трудностях. В то время как их сердца рвались к психиатрии, им было трудно “получать какое-либо удовольствие от необходимой организации повседневной жизни”, например, от походов по магазинам или планирования досуга. Они признавались, что испытывают “тревогу и неуверенность”, и часто покидали групповые собрания “удрученными и разочарованными”. Только на встречах с руководителями они преодолевали свой “стыд” и могли выразить ощущение от себя как от “беспомощных помощников”. Частично проблема заключалась в конкуренции: “Кто лучший волонтер; кого больше всего любят жильцы?”⁸²

Тем не менее приток добровольцев в эти годы был впечатляющим. Отчасти это было восстановлением после упадка в годы нацизма. Католики набирали волонтеров в сельской местности еще до Гитлера. В 1962 году Социальная служба мужчин-католиков (Sozialdienst Katholischer Männer) восстановила свою численность; особенно активно они работали с сиротами и безработными. Католическая миссия на вокзалах, основанная в 1895 году, в 1950 году присматривала за 2 миллионами человек и раздавала полмиллиона обедов. Также новые группы заменяли старые. Количество организованных добровольцев, помогавших пожилым людям в своих общинах (Pfarrercaritas), упало с 750 тысяч в 1949 году до половины этого числа в 1962-м. Их место заняли Caritas, Diakonie, Красный Крест и другие. В 1975 году полмиллиона штатных сотрудников различных независимых организаций социального обеспечения могли рассчитывать на поддержку 4,5 миллиона добровольцев. Увеличение государственных расходов на социальное обеспечение увеличило количество волонтеров. Это было еще одним отражением смешанного характера немецкой системы социального обеспечения.

По другую сторону границы, в ГДР, патерналистское государство взяло на себя задачу самостоятельно заботиться о своих гражданах и отменило субсидиарность. Однако это не означало конец волонтерства. Скорее место буржуазных и церковных благотворительных организаций заняла “Народная солидарность”. Хотя Volkssolidarität никогда не достигала размеров независимых организаций соцобеспечения на западе, она не была несущественной. В первые послевоенные годы она мобилизовала более 2 миллионов “помощников по восстановлению” (Aufbauhelfer), которые расчищали разбомбленные города от завалов и строили новые дороги, жилые дома и школы. Жизнь изгнанных из Германии и беженцев из Греции и Кореи была тяжелой, но она была бы еще тяжелее, если бы не волонтеры Volkssolidarität, которые собирали пожертвования и раздавали им одежду и еду⁸³.

В 1950-х годах режим превратил Volkssolidarität в массовую организацию – отчасти для того, чтобы оттеснить церкви. Теперь главным объектом ее внимания стали пожилые люди – как получатели помощи, так и сами активные помощники. “Народная солидарность” организовала социалистический вариант “обедов на колесах”. Veteranenklubs предлагали общение, игры, а иногда и вечеринки и экскурсии. Волонтеры помогали пенсионерам по хозяйству – самими помощницами зачастую были женщины лет шестидесяти-семидесяти. В 1970 году помощники по дому и “пенсионерские бригады” посвящали волонтерству 11 миллионов часов своего времени.

Разумеется, в условиях диктатуры “добровольная” помощь не была полностью свободной. “Народная солидарность” была подчинена режиму и его вспомогательным партиям (Blockparteien). Ключевые чиновники могли быть лояльными сторонниками режима, но рассредоточенные местные группы привлекли множество членов, которые в партии не состояли. В 1960 году существовало 7400 местных групп, насчитывавших более миллиона платных членов; 103 тысячи были активными добровольцами, так называемыми “народными помощниками” (Volkshelfer). К 1988 году их численность удвоилась. Как мы уже видели, с точки зрения общих потребностей в уходе за пожилыми людьми все это было каплей в море. В районе Котбуса – в регионе, где проживал почти миллион человек, – волонтеры доставляли 2 тысячи обедов шесть или семь дней в неделю ⁸⁴. Однако для самих помощников местные клубы и культурные мероприятия, пенсионерские бригады и кампании “Присоединяйтесь” (Mach mit) по украшению кварталов становились важной частью их идентичности. Они высвобождали энергию, типичную для добровольных ассоциаций в других местах, но в условиях диктатуры имевшую меньше возможностей для реализации, смешивая чувство делания добрых дел с возможностью формировать сообщество по собственному образу.

Падение стены положило конец существованию привилегированной ниши Volkssolidarität. За год после 1989 года количество членов сократилось вдвое. К 2000 году число добровольцев упало до 36 тысяч. Среди немногих групп, которые росли, были спортивные и туристические клубы. “Народной солидарности” теперь приходилось конкурировать в предоставлении социальных услуг с западными организациями социального обеспечения. Поскольку аренда мест для встреч пожилых людей, обеды и помощь по дому – хлеб с маслом – не компенсировались западной системой социального обеспечения, это ускорило падение. Caritas, Diakonie и Красный Крест выиграли от захвата востока западом в такой же степени, как и западные элиты и инвесторы. К 2014 году Volksolidarität обслуживал менее 34 тысяч человек в домах престарелых и амбулаторных центрах⁸⁵.

Будущее заботы

Сегодня Германия больше, чем когда-либо, является страной добровольцев. За последние двадцать лет число волонтеров в возрасте шестидесяти пяти лет и старше увеличилось почти вдвое. Больше всего волонтерством занимаются люди на западе с высоким уровнем образования и не имеющие мигрантского происхождения. Спорт, культура и образование продолжают привлекать наибольшее количество людей. Тем не менее волонтерство по-прежнему имеет большое значение и для оказания помощи. Diakonie выбрала 2011 год Годом волонтерства. На тот момент ее штату численностью 450 тысяч человек помогали 700 тысяч волонтеров. Половина из них занималась уходом за престарелыми; остальные работали с инвалидами, детьми, больными и зависимыми.

Степень приверженности делу была, конечно же, разной. По всей стране большинство уделяло ему всего два часа своего времени в неделю. Среди волонтеров Diakonie каждый третий отдавал от одиннадцати до двадцати часов в неделю, а каждый десятый помогал более сорока часов. Большинство говорили, что стали волонтерами потому, что хотели сделать что-то “значимое” и “развеяться”, и эти причины были намного более распространенными, чем стремление больше общаться с людьми, религиозные убеждения и возможность учиться. Половине помощников оплачивались расходы, а треть получала небольшое пособие. Типичным волонтером была женщина старше шестидесяти лет, которая посвящала работе десять часов в неделю⁸⁶.

Пандемия Covid-19 сильно ударила по волонтерскому сектору. Хотя еще слишком рано говорить о том, каким будет ее долгосрочное наследие, исследование 2020 года, проспонсированное несколькими землями, указывает на тревожные расхождения. Клубы, благодаря постоянным членам и стабильным взносам, пострадали меньше всего. Но молодежные и культурные центры, группы самопомощи и религиозные центры, которые полагались на пожертвования или доходы от кафе и мероприятий, пострадали несоизмеримо – это справедливо как для протестантских, католических, так и для исламских объединений. Появились новые виды деятельности, такие как отправка электронных писем одиноким людям, или были открыты заново уже известные, например, помощь соседям с покупками. В то же время ограничения и страх перед физическим контактом больше всего навредили группам, наиболее нуждающимся в этом: пожилым людям, беженцам, зависимым и умирающим. Существующие благотворительные организации получали относительно хорошую поддержку, а участники официального добровольного социального года имели право на отпуск. Тогда как те, кто управлял местным продовольственным банком или местом встреч, оказались на грани банкротства. С одной стороны, пандемия подчеркнула центральную роль волонтера как общественного спасателя жизни в кризисные времена. С другой – как те, кто находился на передовой, так и спонтанные помощники чувствовали, что политики игнорируют и недооценивают их. “Люди, формирующие государственную политику, – говорится в исследовании, – не смогли признать гражданское общество своим партнером”⁸⁷.

Субсидиарность оказалась чрезвычайно прочной опорой системы социального обеспечения страны. За последние семьдесят лет она пережила рост разводов, выход большего количества женщин на работу и появление нового семейного уклада, рост благосостояния и увеличение продолжительности жизни, массовую безработицу и воссоединение. В Германии неолиберальные реформы с их акцентом на ответственности были не столько разрывом с послевоенным социал-демократическим порядком, сколько его продолжением, основанным на идеале самопомощи в семье и обществе. Большой вопрос заключается в том, какую пользу такая помощь “снизу вверх” сможет дать в будущем, когда число людей, нуждающихся в уходе, будет расти, а число семей – сокращаться.

В отдельных областях этот принцип уже отступил. В 1980-е и 1990-е годы Конституционный суд пришел на помощь семьям с детьми; родителям засчитывали часть времени, потраченного на уход, и с 1998 года налоговые льготы покрывали расходы на образование, а также на пропитание⁸⁸. Субсидиарность разбавлялась идеей справедливости, передаваемой между поколениями: не только родители, но и все общество должно платить за воспитание детей, потому что именно новое поколение гарантирует его будущее. Традиционно инвалидам также приходилось тратить почти все свои средства, прежде чем они могли претендовать на социальные пособия. В 2011 году и эта категория граждан одержала крупную победу, когда суды предоставили им (и их родителям) право отказаться от наследства, чтобы не съедать богатство своих родителей⁸⁹. Если прежде их критиковали за неэтичную попытку уклониться от своих обязательств, то сегодня такие “завещания для инвалидов” являются нормой. Голоса пожилых людей также становятся все слышнее, когда те отказываются отдавать свое с трудом заработанное состояние для оплаты дома престарелых и тем самым загружают социальные суды работой. Личная инициатива и уверенность в своих силах могут служить идеалом на протяжении большей части жизни, но теряют свой блеск, когда человек сам нуждается в заботе.

Пандемия показала, насколько “системно значимы” лица, ухаживающие за теми, кому это необходимо. Летом 2021 года парламент принял новый пакет реформ, который увеличил поддержку как амбулаторной, так и институциональной помощи. Чем дольше человек находится в доме престарелых, тем меньше доля его собственного вклада; в первый год он получит субсидию в размере 5 %, через двадцать четыре месяца – в размере 45 %. Многое было сделано для увеличения числа тех, кто ухаживает за другими, и медсестер – за двадцать лет, прошедших с 1999 года, количество персонала выросло почти вдвое⁹⁰. Однако, по данным одной из крупнейших страховых компаний, этого все равно будет недостаточно. В 2021 году 4,5 миллиона человек нуждались в уходе у себя дома или в доме престарелых. По прогнозам, к 2030 году их количество достигнет 6 миллионов, что приведет к нехватке 182 тысяч профессиональных сиделок, занятых полный рабочий день⁹¹.

Немецкая медицинская система имеет много положительных сторон, но кадровое обеспечение не входит в их число. Забота официально считается важнейшей “узкой” сферой деятельности. Чтобы достичь нынешнего уровня медицинской помощи Норвегии или Дании, немецким больницам потребуется нанять дополнительно 270 тысяч врачей и медсестер; даже для того, чтобы соответствовать уровню американских больниц, нужно 146 тысяч новых сотрудников⁹². Будут ли жены, дочери, а иногда и сыновья готовы и способны в будущем взять на себя растущее бремя ухода, сомнительно.