В 1956 году на торговой улице провинциального города встретились две женщины. “Фрау Мюллер, как вам удалось позволить себе шубу?” – спросила одна. “Ну, фрау Майер, – начала объяснять другая, – я экономила каждый пфенниг”. Эта сцена была изображена на одной из работ, представленных школьниками на конкурс Недели сбережений в том же году, и демонстрировала ценность сбережений для четырнадцатилетней девочки. Бережливость часто приравнивают к скромности. Здесь же она становилась путем к роскоши. Более того, молодая художница поместила двух женщин перед витриной магазина с модными платьями, которым управляет Neckermann, одна из новых компаний по доставке товаров по почте, предлагавших кредит и рассрочку¹.

Экономия стоит в центре мифа о том, что значит быть немцем: бережливым, дисциплинированным и сдержанным, готовым противостоять искушениям сейчас ради безопасности и удовлетворения потом. В отличие от расточительных англо-американцев, которые не могут устоять перед мгновенным удовольствием и живут не по средствам, бережливые тевтоны поклоняются алтарю стабильности. У многих до сих пор нет кредитной карты, но сберегательные банки есть повсюду – их около четырехсот, с более чем 15 тысячами филиалов. Это коммерческие предприятия, но их основными акционерами являются города или благотворительные организации, и они действуют по общественному мандату, служа своим сообществам. У других наций есть королева и Статуя свободы, а у немцев – немецкая марка, осязаемая икона экономического чуда. Они были “патриотами немецкой марки”². Прошедшая выставка типичным образом представляла бережливость как особую “немецкую добродетель”, укоренившуюся настолько глубоко, что она стала “самоочевидной”³. Однако это явно было не так для немецкой девочки-подростка, в воображении которой бережливость представала в виде экстравагантной шубы, и для некоторых из ее сверстников, восхвалявших своих бабушек и дедушек как образцовых вкладчиков, которым довелось построить свое солидное существование с помощью ипотеки (противоположность сбережениям)⁴. Сбережения также не были чем-то уникальным для немцев. В 1950-х и 1960-х годах американцы, итальянцы и японцы откладывали большую часть своих доходов.

Что действительно нуждается в объяснении, так это то, почему люди, чьи с трудом заработанные сбережения недавно были уничтожены не один, а два раза – гиперинфляцией 1923 года и конвертацией валюты после Второй мировой войны, – тем не менее начали откладывать снова, а затем продолжали это делать, в то время как почти все остальные в 1980-е годы делали это реже и реже. Норма сбережений немецких домохозяйств выросла с 3 % в 1951 году до 10 % в 1964-м году и с тех пор колеблется около этой цифры; единственной крупной страной с таким же высоким постоянным показателем в последние десятилетия является Франция⁵.

Культ стабильности был продуктом политики и интересов. Это подкрепляло особое представление о справедливости, основанной на заслугах: успех достается тем, кто много работал и жил в умеренности. Это был идеал. В действительности такие добродетели подверглись серьезному испытанию, самым драматичным из которых стали экономическое чудо и расширение возможностей для досуга и потребления с середины 1950-х годов, а также безработица, бедность и растущее неравенство с начала 1990-х годов. Культ порождал как победителей, так и проигравших.

Евангелие бережливости

В нашу эпоху легких кредитов бережливость может показаться традиционной и устаревшей. На самом же деле экономия была современным изобретением, столь же революционным, как паровой двигатель и самолет. “Если вы хотите быть богатым… научитесь не только зарабатывать, но и быть экономным”, – советовал американским колонистам Бенджамин Франклин в середине XVIII века. В следующем столетии бережливость стала мантрой буржуазных либералов и социальных реформаторов: дисциплина и сдержанность освободят людей от рабской зависимости от кредиторов и вместо этого научат их самостоятельности, сделав прививку против социалистов и революционеров. Почтовые и национальные сберегательные кассы распространились по Европе, Америке и Японии, служа рабочим и фермерам, католикам и протестантам. Дети начали получать карманные деньги, а школы открыли собственные сберегательные фонды. Предполагалось, что, обучая детей самоконтролю с юного возраста, бережливость воспитывает в них характер в той же мере, что и создает капитал. Ожидалось, что домохозяйки будут домашними менеджерами, чье рациональное ведение хозяйства спасет их семьи от бедности. В Первую и Вторую мировые войны воевали не только бронированными танками, но и сберегательными облигациями⁶.

Немцы вышли из Второй мировой войны без особого вкуса к сбережениям. Нацисты использовали сберегательные счета людей для погашения своего огромного военного долга. В то же время они напечатали много рейхсмарок. Результатом стала безудержная инфляция на фоне нормирования и черного рынка. В 1948 году западные союзники провели денежную реформу в своих зонах, чтобы проложить путь к свободной рыночной экономике. Немецкая марка (Deutschmark) заменила рейхсмарку. (Купюры печатались в США и отправлялись в деревянных ящиках в Германию.) Каждый житель получил 60 немецких марок наличными за 60 рейхсмарок. Все суммы свыше этого конвертировались в соотношении один к десяти. Конверсия стала отличной новостью для всех, у кого были долги или ипотека, поскольку мгновенно списала 90 %. Для вкладчиков же это обернулось катастрофой: 1000 рейхсмарок на сберкнижке в один день превратились в 100 немецких марок. Людям, владевшим недвижимостью или материальными активами, повезло больше. Цены резко взлетели, как и безработица, что привело к требованиям разворота, нового контроля и национализации. Людвиг Эрхард, человек, отвечавший за экономику, сохранил самообладание. Цены начали стабилизироваться, экономика повернула за угол.

Введение немецкой марки сейчас помнят как старт экономического чуда, но это было делом будущего. Все, что знали современники, – это прошлое в руинах и сомнительное настоящее. Более половины опрошенных в то время сказали, что они точно не станут больше делать сбережения или не были уверены, что станут⁷. Корейская война 1950 года добавила новые волнения. Зачем копить на неопределенное будущее и снова рисковать? Веселитесь сейчас! Церкви и банки – близнецы-хранители нравственной экономики – были в отчаянии. Через год после денежной реформы архиепископ Кёльна Йозеф Фрингс раскритиковал роскошную жизнь, азартные игры и неуместные вечеринки, которые “ставят под угрозу нашу молодость, разрушают брак и семью, ослабляют нашу рабочую силу и подрывают нашу волю к сбережениям”⁸. Люди обманывают себя, предупреждали в 1950 году сберегательные банки Гессена. “Мы продолжаем делать вид, будто не проиграли войну. На самом деле мы нищие. Самообман является результатом того, что мы потребляем весь свой доход – в некоторой степени даже влезая в долги”⁹.

Через десять лет после окончания войны социальные исследователи спросили рабочих и служащих, считают ли они, что имеет смысл строить планы на будущее. “Nein, – сказал им один из них, – государство достаточно часто нас обманывало… две денежные реформы, плохое социальное страхование”. “Мои родители дважды пытались откладывать на черный день, – сказал другой, – и оба раза все пошло прахом”¹⁰. Каждый третий из опрошенных был настроен глубоко скептически. Даже среди тех, кто придерживался более осторожной точки зрения, лишь небольшая часть имела сберегательный счет. Тот факт, что банки в эти годы сообщали о внезапном всплеске депозитов во время популярных кампаний, таких как Всемирный день сбережений (30 октября), позволяет предположить, что многие люди копили наличные дома¹¹.

Гиперинфляция не побуждает людей автоматически делать сбережения ради стабильности. В Венгрии в 1946 году и Югославии в 1994-м году ситуация была еще хуже, но люди там не стали бережливыми аскетами, в то время как в странах, переживших длительные периоды высокой инфляции, таких как Аргентина (1974–1991) и Бразилия (1980–1995), желание населения делать сбережения сильно колебалось¹².

Экономии необходимо обучать, и ее надо поощрять и усваивать. Сберегательные банки проводили маркетинговые кампании и заманивали новых клиентов “призовыми” и “премиальными” счетами, которые позволяли получать денежные призы и облегчали планирование более крупных покупок, таких как мебель, иногда с добавлением кредита. По всей стране на школьных соревнованиях пытались заинтересовать детей. Так, в 1958 году в маленькой земле Гессен в мероприятиях приняли участие более 300 тысяч детей. Помимо цветных карандашей и календарей каждый новый ученик получал сберегательный купон¹³.

Важно, что у бережливости были влиятельные друзья в политике и финансах. Президент Теодор Хойс обратился к общественности во Всемирный день сбережений в 1952 году, объясняя, что экономия объединяет частные и общественные интересы. “Думая о себе, человек, делающий сбережения, помогает другим”¹⁴. Уверенность в своих силах означала, что человек не был обузой для общества. Экономия заключалась не только в нескольких марках и пфеннигах: она давала людям свободу. И это сообщало им заинтересованность в стабильности и порядке, в отличие от людей, которые следовали за авантюристами, потому что им нечего было терять. Подобные взгляды были не новы, но они имели дополнительный вес в молодой демократии после многих лет нацистской диктатуры. Теперь к ним добавилась и необходимость восстановления экономики. Германия, так же как Япония и Италия, отчаянно нуждалась в капитале для восстановления промышленности. Людям нужно было экономить, а не тратить, чтобы банки могли вкладывать средства в промышленность. Правительство подталкивало своих граждан целым рядом стимулов, больших и малых, от щедрых налоговых льгот до сберегательных ваучеров для новорожденных, которые банки раздавали молодоженам при регистрации брака¹⁵. В отличие от Японии Германия получала средства американского плана Маршалла, но сберегательные банки предупреждали, что нельзя допустить, чтобы это парализовало “волю к самопомощи” и поставило страну в зависимость от “изменчивой воли иностранного народа”. Если немцы не хотят стать “илотами” (рабами в Спарте), им необходимо заново открыть для себя бережливость. “Здоровые люди помогают себе сами”, – пришли они к выводу, который совпал с лозунгом нацистской “Зимней помощи”¹⁶.

Наконец, существовал центральный банк, Бундесбанк, денежный первосвященник умеренности. Борьба с инфляцией сделала его естественным союзником вкладчиков. Однако это не было его основным мотивом. В то время, когда обменные курсы были фиксированными, а торговых барьеров не существовало, контроль над ценами и заработной платой был способом дать немецкому экспорту преимущество перед конкурентами – форма “денежного меркантилизма”¹⁷. Немецкая марка была не такой стабильной, как часто думают. За первые два десятилетия существования Федеративной Республики она потеряла треть своей стоимости. Но все равно была сильнее британского фунта и французского франка, которые за те годы лишись почти половины своей цены. Этот разрыв частично объясняет экономическое чудо. Для иностранного покупателя “фольксваген-жук” неуклонно становился дешевле, чем “моррис-минор” или “ситроен” deux chevaux[17].

О власти Бундесбанка буквально ходили легенды. Союзники стремились иметь независимый центральный банк, а Аденауэр хотел, чтобы тот стал подразделением его правительства. Это была одна из немногих битв, которые канцлер проиграл. При любой возможности Банк немецких земель и Бундесбанк, пришедший ему на смену в 1957 году, использовали призрак инфляции для защиты своей автономии. Из гиперинфляции 1923 года с ее ужасающими картинами людей, кативших по улице тачки, полные обесцененных банкнот, чтобы заплатить за буханку хлеба, мог быть только один урок: для того, чтобы придерживаться курса на долгосрочную стабильность и противостоять сиюминутным выгодам, центральный банк должен был быть независимым. На ранней стадии формирования своего образа Бундесбанк даже специально нанял одного журналиста для распространения этой истории¹⁸. Его версия прошлого была скорее мифической, нежели исторической. В 1923 году Рейхсбанк был независим от правительства. Но и сохраняющаяся независимость не гарантировала стабильности; последние кризисные годы Веймарской республики, приведшие к власти Гитлера, были весьма сомнительной рекламой.

В конечном счете сила позиций Бундесбанка объяснялась относительной слабостью молодого демократического государства. Аденауэр раскритиковал центральный банк за то, что тот не подотчетен ни парламенту, ни правительству. Но именно в этом и было дело. Банк представлял себя слугой общественных интересов вопреки интересам всех групп, которые думали только о себе. “Мы не служим промышленности, – объяснил в 1955 году первый президент Банка немецких земель Вильгельм Фоке, – мы не служим ни рабочим, ни сельскому хозяйству, ни какой-либо другой группе… Даже самые крупные группы являются меньшинствами по сравнению с общей численностью нашей нации, которой мы служим безраздельно; в нее входят домохозяйки… чиновники, пенсионеры и, наконец, что не менее важно, вкладчики”. Важно было подавить инфляцию в зародыше, что Фоке и сделал, повысив процентные ставки. “Твердую валюту” нельзя было защитить “мягкими мерами”¹⁹. Только независимый центральный банк был способен уберечь нацию от планов экстравагантных расходов как правых, так и левых. Когда в 1957 году возникла необходимость обновления договоренностей, гарантировавших независимость, руководители центральных банков могли рассчитывать на Эрхарда, министра экономики Аденауэра, для которого зависимый банк означал инфляцию.

Ключевым словом в те годы было masshalten (умеренность) в отношении как доходов, так и расходов. Бизнес, профсоюзы и потребители – всем им необходимо проявить сдержанность. Это была не только экономическая, но и культурная проблема. Преемник Фоке, Карл Блессинг, беспокоился, что “танцы вокруг золотого тельца” подорвут ценности Bürgertum. Был ли технологический прогресс “благословением или проклятием”, спросил он на публичном выступлении в разгар бума в 1962 году. Пока он способствовал “культурному развитию [Bildung] и этическому совершенствованию”, его следовало приветствовать. “Но потребитель до кончиков ногтей, которому все недостаточно, – зрелище не из приятных”. К счастью, заключил он, появились признаки того, что “уважение к вечным этико-моральным ценностям” возрождается²⁰.

Насколько преуспел Бундесбанк во внедрении этого идеала в сердца и умы людей дома? Жак Делор, президент Европейской комиссии, был уверен, что знает ответ. “Не все немцы верят в Бога, – сказал он в 1992 году, – но все они верят в Бундесбанк”²¹.

На самом деле позиции немцев были более противоречивыми и изменчивыми, чем банкиры хотели признавать. В 1963 году, в разгар холодной войны, немцы заявляли социологам, что инфляция пугает их даже больше, чем конец света. Семь лет спустя, напротив, при росте безработицы, более чем в два раза больше респондентов хотели, чтобы государство тратило средства и создавало рабочие места, а не экономило и удерживало цены на низком уровне²². Похожая история будет и во время рецессий середины 1970-х, 1986-го и конца 1990-х годов. Не все вкладчики также были убеждены, что Бундесбанк защищает их интересы или что немецкая марка настолько тверда, насколько ее представляли. В 1968 году центральный банк подвергся нападкам за “преступления против вкладчиков”, лишившие их 50 % покупательной способности²³. В 1990 году только 30 % немцев знали, что Бундесбанк независим. Стабильность немецкой марки считало заслугой промышленности такое же число людей, какое ставило ее в заслугу центральному банку. Больше людей чувствовало, что Бундесбанк служит другим банкам, а не общественным интересам. В конце 1990-х годов большинство немцев хотели, чтобы европейский центральный банк подчинялся Европейскому парламенту, а не был независимым, как их собственный²⁴.

Также остается дискуссионным вопрос о том, проявляют ли немцы особое неприятие инфляции. В 1976 году европейцев начали спрашивать о том, что они считают наиболее важной задачей своего государства: политическую стабильность, борьбу с инфляцией или защиту свободы слова. В течение следующих двух десятилетий 41 % бельгийцев и 31 % французов ставили стабильность цен на первое место. Среди немцев таких было всего 19 %, и тенденция была нисходящей. Неудивительно, что страны с низкой инфляцией, такие как Германия и Дания, как правило, меньше заботились о стабильности цен – до тех пор, пока те не взлетели.

Легко предположить, что немцы знают о финансах больше, чем на самом деле. Согласно исследованию банков, проведенному в 2011 году, лишь четверть населения смогла назвать приблизительный уровень инфляции; среди молодежи количество осведомленных составило шокирующие 6 %²⁵. Все это не означает, что немцы не беспокоятся о росте цен, просто стабильность цен не является таким уж фетишем, как часто думают.

За железным занавесом, в Восточной Германии, сбережения были не менее официальной мантрой, хотя и с социалистическим подтекстом. Советы закрыли все банки в своей зоне, но уже осенью 1945 года вновь открыли коммунальные сберегательные кассы, чтобы способствовать экономии. Когда в 1948 году Восточная Германия провела собственную денежную реформу, это нанесло вкладам меньше вреда, чем на Западе: у сберегательного банка в Дрездене на востоке осталось 25 % депозитов по сравнению с 5 % в Вюрцбурге на западе. Для Карла Маркса сберегательные кассы были “золотой цепью”, с помощью которой капиталистические режимы контролировали рабочий класс. Обеспечивая жилье, здоровье и безопасность в старости, социализм освободит от необходимости быть бережливым. Вместо того чтобы откладывать деньги на черный день, люди смогут отложить немного денег на что-то особенное. Это был идеал. В действительности нехватка товаров и капитала делала сбережения национальной необходимостью. В 1960-х годах четверть общего объема инвестиций приходилась на сбережения. ГДР повышала заработную плату людям, но поскольку вещей было мало, сберегательные вклады были нужны для поглощения избыточной ликвидности.

Как и у западного соседа, в ГДР проводились сберегательные акции для родителей и школьников с путевками и лотерейными розыгрышами; подростки из Союза свободной немецкой молодежи (FDJ) откладывали деньги на экскурсии, а родители, у которых родился пятый ребенок, получали от президента “почетный крестный подарок” в размере 500 марок, которые нужно было положить на счет и сохранить до достижения ребенком школьного возраста. В отличие от Западной Германии вклады не были полностью добровольными. Это был социалистический долг. Начиная с 1951 года фирмы требовали от рабочих отчислять 3 % своей заработной платы в Национальный фонд реконструкции – в обмен они получали лотерейный билет на одну из современных квартир на монументальном новом бульваре столицы – Сталин-аллее (сегодняшняя Карл-Маркс-аллее).

Кредит также был слугой социалистического планирования. С 1971 года молодые пары с низкими доходами могли подать заявку на беспроцентный кредит на сумму до 5 тысяч марок для обустройства своего гнезда – каждый новорожденный уменьшал их обязательства до тех пор, пока третий ребенок не списывал их полностью. (Политика была скопирована с аналогичной у нацистов.) К моменту падения стены этими дешевыми кредитами воспользовались почти 3 миллиона граждан. Однако в других областях стимулы остались без изменений. ГДР спонсировала вклады в строительных обществах даже больше, чем на Западе, предлагая работникам беспроцентный кредит на большую часть их строительных расходов. Программа была так малопопулярна, что в 1970 году ее отложили. Что хорошего в плане строительного общества без строительных материалов в продаже?

В целом восточные немцы не только откладывали меньше, чем их собратья на западе, но и делали это по-другому. Когда их заработная плата снижалась – как это произошло в 1962 и 1980 годах, – они не затягивали пояса, а начали забирать свои сбережения. Экономия была частью ожидания того момента, когда дефицитные товары вдруг выбросят в продажу. Режим пытался извлечь из этого максимальную выгоду, введя специальные планы закупок ненужных проигрывателей и моделей мебели, которые пылились на складе, – с ограниченным успехом. Вместо этого большинство людей предпочитало хранить несколько тысяч марок под матрасом²⁶.

Семейные ценности

В современном обществе деньги являются символическим маркером жизни людей, отражающим их достижения и амбиции. Тратите ли вы то, что зарабатываете, и живете одним днем, откладываете ли на неопределенное будущее или покупаете сейчас, а платите позже, потому что рассчитываете на большие успехи в долгосрочной перспективе? Экономисты рассматривают сбережения как рациональную реакцию на финансовые возможности (такие как высокие или низкие процентные ставки), а также на взлеты и падения на жизненном пути, поскольку благоразумное предвидение среднего возраста уступает место старости, когда человек опустошает копилки (“растрачивание денег”). Это многое объясняет, но не все. Такой подход игнорирует то, что люди могут иметь принципиально различные представления о том, что рационально, в одной и той же ситуации. И эти различающиеся денежные культуры являются результатом воспитания, памяти (и амнезии) и представлений как о характере, так и о рынках.

В 1996 году группа социологов опросила более ста немцев трех поколений: самые старые из них родились около 1900 года и пережили гиперинфляцию 1923 года, их дети застали конвертацию валюты и экономическое чудо, а внуки выросли в 1960-е годы и стали свидетелями падения стены и замены немецкой марки на евро в 2002 году. Примечательно, что половина первого поколения заявила, что не извлекла никаких уроков из того, что их сбережения были уничтожены в 1923 году, и только четверть пыталась вбить своим детям в головы некое предостережение. Многим это казалось “ударом судьбы”, находящимся за пределами их понимания, не говоря уже о контроле. “Посмотри, как вы справитесь с этим, и извлеки максимум пользы из всей этой истории” – таковы были единственные мудрые слова, которые один человек получил от своего деда.

Семьи, для которых их потери стали уроком, пришли к диаметрально противоположным выводам. У герра Зиттлера (который родился в 1908 году) был только один девиз для жены: “Покупай! Покупай! <…> Я не хочу копить деньги… Я хочу их превращать во что-то другое, чтобы мы что-нибудь с них имели”. Их дочь и внучка соглашались с этим, хотя внучка все же вложилась в пенсионный план и оформила страхование жизни. Другие семьи придерживались “довольно позитивного” взгляда на кредит.

Напротив, фрау Мёллер каждый удар по семейным финансам делал только более бережливой. Ее отец потерял свою небольшую транспортную фирму в 1924 году, а муж – магазин в 1948 году. “Nein, nein, nein”, сказала она исследователям, до чего бы докатился мир, если бы вместо того, чтобы экономить, люди просто тратили или, что еще хуже, набирали кредиты? “Морально это было бы ужасно, потому что страдали бы другие… у них бы отбирали вещи, nein, я считаю это мошенничеством”. Конвертация валюты уничтожила сбережения каменщика, но не повлияла на ценности, на которых он был воспитан: “Прусские ценности… верность, доброта, искренность, чувство долга”. Фрау Менне потеряла не только мужа на войне, но и 10 тысяч рейхсмарок в 1948 году. Но ее бережливость оставалась непоколебимой и помогала ей продолжать работу в магазине фарфора, которым она теперь управляла одна. Экономия в этих случаях была скорее психологической стратегией выживания, чем оценкой финансовых рисков. Бережливость защищала ценности добра и зла в хаотичном мире, который потерял моральные ориентиры, и давала людям ощущение, что они сохраняют над своей жизнью некоторый контроль. Это возвращало чувство гордости. Ей это удалось, сказала фрау Менне: “потому что мы не предъявляли к жизни больших претензий… Всегда довольствуемся тем, что имеем… честность – лучшая политика”²⁷.

Однако на практике экономия и кредиты не обязательно исключали друг друга. Они все больше дополняли друг друга по мере того, как в Западной Германии начинало разворачиваться экономическое чудо. В то время как заработная плата росла медленно, витрины магазинов были битком набиты товарами. Кредит с рассрочкой и помощь родителей восполняли этот пробел. В конце 1952 года почти каждая четвертая семья носила рубашки и платья, купленные в рассрочку – это был настолько прибыльный рынок, что на него перешли сберегательные банки, предлагая кредиты, например, на покупку мебели. В следующем году 15 % всех розничных продаж финансировалось за счет кредита – вдвое меньше, чем в Соединенных Штатах, но вовсе не незначительное число²⁸. И чем крупнее была покупка, тем важнее становился кредит. “Как вы заплатили за свое самое дорогое приобретение в прошлом году?” – спрашивали людей в ходе опроса, проведенного в 1957 году. И если 31 % честно откладывал деньги, то 27 % покупали в рассрочку²⁹.

Ханс Г., молодой печатник из Мюнхена, рассказал о своих финансовых бедах в 1961 году. Он недавно обручился и наконец получил возможность приобрести свою первую квартиру. Ему едва исполнилось двадцать два года, и денег не хватало ни на залог, ни на мебель. Ведение домашнего хозяйства для этой молодой пары было настоящим жонглированием всеми доступными инструментами: сбережениями и кредитами, подарками и расходами. Сначала Ханс обратился к теще, но тщетно. Эта овдовевшая изгнанница потратила все, что получила от “разделения бремени”, на своих детей, новую швейную машинку и “очень дорогой аккордеон”. Больше молодому человеку повезло с местным кооперативным банком, который одолжил ему 2 тысячи марок. Однако после уплаты арендной платы за несколько месяцев вперед у него осталось всего 25 марок, на которые он купил электрический утюг – “гладильная доска появится позже”. Домовладелец предоставил плиту, невеста – постельное белье, а теща – стереосистему, которая ей была не нужна, поскольку у нее теперь был аккордеон.

Каждую неделю пара ходила в магазины, чтобы сравнивать цены. Ханс составлял “длинные списки” того, что им нужно, разделяя на “абсолютно необходимое, нужное и то, что можно купить позже, если понадобится”. Жена коллеги работала в мебельном магазине и продала им стол и четыре стула за половину обычной цены – это по-прежнему было вдвое больше, чем они планировали, но, поскольку мебель была прочной и могла прослужить долго, “мы лучше обойдемся без холодильника”.

На свадьбу коллеги подарили им наличные, которые Ханс потратил на фотографа, а также на черный “мерседес” и “шевроле-импала”, которые он арендовал на один день. Хранение еды оказалось проблемой, потому что в их подвале было слишком тепло, чтобы он мог служить кладовой. Если бы только они подождали с мебелью! Самый дешевый холодильник стоил 475 марок. Теперь уже жена Ханса хотела купить его сразу в рассрочку, он не мог этого себе позволить. В конце концов, ему все еще нужно было вернуть 2 тысячи немецких марок, которые они взяли в долг, и он не был уверен, сколько сверхурочной работы будет в ближайшем будущем. Заработок его жены-продавщицы едва покрывал арендную плату, косметику и походы в парикмахерскую. Ритуал вручения подарков все больше его раздражал: в августе начинали копить на Рождество. “Если сложить все это, я всегда трачу больше, чем планировал. Я покупаю вещи, в которых не нуждаюсь, и тогда у меня не оказывается денег на то, что мне действительно нужно”. Попытки найти подходящие подарки по цене, которую молодой человек мог себе позволить, утомляли его – за исключением подарка жене, которая любила духи Chanel № 5. В феврале настроение Ханса улучшилось, и они с женой отправились на неделю покататься на лыжах в Австрии.

Для этой молодой пары бережливость, осмотрительное планирование и чувство “основных потребностей” сосуществовали со скромной роскошью, импульсивными покупками и погоней за “хотелками”³⁰. Хансу едва ли недоставало гражданского мужества; он был одним из первых отказников от военной службы по соображениям совести и участвовал в Пасхальных маршах за мир. Но ему было неловко, когда приходилось идти в отдел кадров, чтобы получить справку с места работы, необходимую для подачи заявления на кредит в банке: “Это отстой: теперь все женщины там знают, что мне нужны деньги, а у меня их нет”³¹.

В этом отношении Западная Германия еще не догнала Соединенные Штаты, где потребительский кредит стал восприниматься как признак многообещающих мужчины и женщины. Возможность покупать в кредит продолжали называть “приданым маленького человека”. Тем не менее характер кредита теперь менялся, как можно видеть из колонки советов в Hörzu, теле- и радиожурнале, который каждую неделю читали миллионы людей. Покупка женой шубы в рассрочку в 1959 году вызвала бурный спор. Один читатель предупреждал об “американских условиях” и революции полов: чтобы платить за такую роскошь, домохозяйкам придется сменить фартук на оплачиваемую работу. Другие защищали кредит как стимул к действию и самосовершенствованию – аргумент, который американские пророки изобилия выдвигали после 1900 года. Фрау Ирена, популярный обозреватель газеты, придерживалась либеральной точки зрения – в реальной жизни за этим именем скрывался Вальтер фон Холландер, писатель, который еще в веймарские годы выступал за брак как партнерство равных; его nom de plume был самым охраняемым секретом в немецких издательствах. “Строгая экономия весьма похвальна для молодых людей”, говорила читателям фрау Ирена в 1959 году, но если “время лишений длится слишком долго, они устают”. Экономить каждую копейку, пока не будет достаточно, чтобы вместе построить комфортный дом, означало жертвовать многими годами счастья. Ирена сообщала девятнадцатилетней горничной, что вопреки желанию родителей та абсолютно вправе распоряжаться жалованием по своему усмотрению, а не отправлять его домой для сбережения: некоторые могли бы счесть это “безрассудным”, но в деньгах, как и в жизни, “каждый должен быть свободен стремиться к своему собственному счастью”, пока не становится обузой для родителей³². Этот хорошо известный девиз был придуман Фридрихом Великим в поддержку религиозной терпимости. Более спокойное отношение к деньгам теперь также ссылалось на “прусские ценности”.

Накопи себе богатство!

Активисты сберегательных кампаний были в отчаянии из-за морального упадка, который они вокруг себя наблюдали. Исследование, проведенное Союзом сберегательных банков в 1961 году, показало, что, помимо карманных денег, родители, бабушки и дедушки баловали большинство детей дополнительными наличными на “сладости, мороженое, книги, пластинки, запчасти для велосипедов, экскурсии, духи и чулки”. Хуже всего были дети, у которых было двое работающих родителей. Вместо того чтобы отправить их в школу с приготовленными дома бутербродами, им разрешалось купить пирожное! “Принципы по большей части утрачены”, – вздыхал автор. Средняя школа в Кёльне подарила родителям двести вещей, от которых их дети отказались, не оценив их ценности, в том числе совершенно новые кроссовки. Две трети восьмиклассников регулярно ходили в кинотеатр, чтобы посмотреть фильмы для взрослых. “Знают ли родители, что они делают со своими детьми?” Они создавали “мягкое” поколение. Хвастовство, расточительность и недостаток самообладания были неизбежными побочными эффектами такого “неправильного отношения к деньгам”. Только бережливость могла научить здоровому среднему пути между крайностями расточительности и скупости³³.

В действительности сберегательные банки в Западной Германии сыграли активную роль в переходе к более гедонистическому и материалистическому отношению к деньгам. Вместо того чтобы проповедовать бережливость как признак личной добродетели и осторожности, они рекламировали сбережения как путь к богатству. Лозунги сберегательных кампаний в эти годы рассказывают историю: “Будь бережлив и помогай себе” (1954) превратились в “Кто экономит, тот впереди” (1961) и “Богатство начинается со сбережений” (1965). К началу 1970-х годов сберегательные кассы ориентировались на молодые семьи как на “богатых завтрашнего дня”. Сберегательная книжка стала “книгой желаний”³⁴.

Два события способствовали появлению идеи “Накопи себе богатство!”. Одним из них было расширение персонального банковского обслуживания. С середины 1950-х годов заработная плата все чаще выплачивалась непосредственно на счета “saver-giro”, которые включали в себя текущий счет и предлагали удобную оплату и “кредит для всех”, как объяснялось в рекламе³⁵. Новые “контрактные” и “целевые” сберегательные счета автоматически списывали определенную сумму каждый месяц. Сбережения здесь больше не были функцией силы воли и привычки: однажды созданные, они стали постоянным порядком. Второй и решающий импульс исходил от правительства. В начале 1950-х годов все партии, включая либералов и христианских демократов, продвигали совместное владение фирмами как способ предоставления гражданам доли в создании богатства. Понятно, что фирмы, как и многие профсоюзы, не были заинтересованы в этом. Специальные налоговые льготы для вкладчиков предлагали альтернативный путь создания активов; депозиты в строительных обществах пользовались налоговыми льготами с 1934 года. С конца 1950-х годов ряд мер поощрял людей откладывать деньги на дом или создавать будущее богатство; акции Volkswagen стали доступны в 1960 году. Сотрудники могли попросить свою фирму перевести до 312 немецких марок из своей ежемесячной заработной платы в сберегательную кассу или строительное общество без вычета социального страхования; в 1970 году эта сумма была увеличена вдвое. Выдавались субсидии на строительство дома. В общей сложности эти схемы принесли 128 миллиардов немецких марок “экономии на строительстве” (Bau-Sparen) в период с 1950 по 1974 год, что обошлось государству в 37 миллиардов немецких марок (1950–1974)³⁶.

Зачем государству, не славящемуся своей щедростью, так легко раздавать столько денег? Поощрение сбережений частично объяснялось привлечением капитала для промышленности. Речь шла также об особом идеале хорошего общества: справедливости, основанной на заслугах. Придя к власти в 1949 году, Аденауэр сформулировал этот принцип: “предоставление прилежным и трудолюбивым людям всех возможностей для продвижения вперед” было “необходимым условием” социального мира³⁷.

Немецкое “социальное государство” (Sozialstaat) было гибридным существом, и, возможно, уместнее было бы говорить о бюджетно-социальном государстве. Одна рука помогала бедным и уязвимым, другая – способствовала богатству среднего класса³⁸. Бонусы вкладчикам вознаграждали тех, кто хотел “выдвинуться вперед”, встать на ноги и жить в собственном доме. Целью была республика граждан-собственников. Для христианских демократов схемы сбережений и строительства выступали противовесом социализму: они обещали людям большее богатство без необходимости его перераспределения. “Богатство для всех” – таков был знаменитый лозунг Эрхарда, но трудолюбивые люди особенно заслуживали лучшей жизни. Привилегированные сбережения и владение жильем были финансовым эквивалентом пенсионной реформы Аденауэра: вознаграждение привязывалось к “результатам” (Leistung).

В действительности вознаграждения поддерживались государством – это также справедливо и в отношении пенсий, где государство вмешивалось в виде специальных грантов (Sonderzuschuss), сумма которых к моменту воссоединения достигла 26 миллиардов евро в год и после этого еще больше раздулась. К 1969 году более трети всех домохозяйств имели сберегательную книжку с налоговыми льготами, и почти у четверти был “строительно-сберегательный” счет. Наибольшим преимуществом воспользовались более состоятельные люди: 44 % государственных служащих вложили деньги в “строительные сбережения”, но среди рабочих физического труда – только 20 %³⁹. Налоговая политика поощряла людей с высокими доходами покупать недвижимость.

Очевидно, что не все вкладчики были одинаковыми. Возник разрыв между старомодными благоразумными сберегателями и новой породой, накапливавшей богатство. Первые помещали свои деньги на базовый процентный счет, где их поедала инфляция, вторые вкладывались в землю, дом, а с 1970-х годов – в ценные бумаги, и их капиталы росли. Простая вера в ценность сбережений скрывала их роль в усилении неравенства.

Тревоги изобилия

Призывы к бережливости основывались на более глубоких страхах перед материализмом. По сравнению с соседними торговыми империями, такими как Великобритания и Нидерланды, Германия в раннее Новое время осваивала мир товаров медленно. Гильдии и церкви были мощными бастионами против моды и новинок, которые угрожали подорвать господство мужчин и слово Божье: женщин, носивших яркие экзотические хлопчатобумажные шарфы из Индии, штрафовали или бросали в тюрьму в Вюртемберге еще в XVIII веке⁴⁰.

Для критиков американизация в 1950-х и 1960-х годах была просто последней из личин их старого врага Маммоны. Подозрение в отношении потребительской культуры было тем, что объединяло церкви, консерваторов и левых образца 1968-го. Экономическое чудо одновременно угрожало христианству, Kultur и подлинному “я”. Как предупреждал в 1964 году уходящий в отставку глава протестантской благотворительной организации Evangelisches Hilfswerk, жертва Христа столкнулась с беспрецедентной конкуренцией с потребительскими желаниями. Чем большего хотели люди, тем меньше они думали о своем Спасителе. Задача становилась все серьезнее с каждым днем, потому что “с помощью миллиардов и умнейших умов” капитализм “искусственно поддерживал ненасытный человеческий спрос на товары”. Люди теряли способность идти на жертвы, поскольку потребительский кредит побуждал их покупать больше, чем они могли себе позволить. Они вступали в одинокий механизированный мир, в котором все продавалось⁴¹. В том же году брошюра, поощряющая волонтерство, предупреждала об опасностях материализма. Молодым читателям говорили, что то, что называется “прогрессом”, на самом деле является “производством изобилия… тираном, к которому обращено все мышление и планирование и который неустанно размахивает своим кнутом над массой потребителей”. Авторы надеялись, что молодые восстанут против “бездушной диктатуры” и найдут себя в семье. Только “жертва, страдание и сострадание” делали жизнь достойной того, чтобы ее прожить⁴². Эти взгляды поддерживались Федеральным министерством по делам семьи и молодежи и церквями.

Поменяйте свободную любовь на ранние браки и добавьте несколько отсылок к Марксу, Фрейду и нацистам, и это будет мало чем отличаться от того, что проповедовали молодые радикалы в своих коммунах и на “хеппенингах”. Консюмеризм промыл людям мозги и оттолкнул их от их истинной сущности и друг от друга. В 1963 году группа “подрывных” антиавторитарных художников атаковала “высокоиндустриальное общество потребления как полностью интернализованную фашистскую систему, которая понимает рождение как начало обусловленности через гипноидальное состояние транса” – гипноидальное состояние было причиной истерии, вызванной сексуальными фантазиями, согласно отцам-основателям психоанализа Йозефу Брейеру и его протеже Зигмунду Фрейду. Людей “обусловливали с помощью рекламы”. Год спустя листовки были нацелены на “массажистов души”, прививавших потребности, которых у людей не было⁴³. Эти тексты были вдохновлены ситуационистом Ги Дебором и неомарксистом Гербертом Маркузе, которые распространили марксовский анализ превращения в товар с труда на потребительскую культуру, чтобы показать, как отчуждение стало всепроникающим. Люди были рабами телевидения, писал Маркузе, настолько зацикленными на удовлетворении своих потребностей, что их самих было легко контролировать и подавлять. Его коллеги по Франкфуртской школе Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер в 1944 году, находясь в американском изгнании, уже предупреждали, что “культурная индустрия” радио и кино вводит своих слушателей и зрителей через “ретроактивные потребности” в состояние пассивного конформизма⁴⁴. Эти идеи привлекали международную аудиторию, но предполагаемая близость между потребительством и фашистской личностью вызвала особый отклик у молодежи в стране преступников. Когда в 1967 году “Одномерный человек” Маркузе вышел на немецком, он сразу же стал бестселлером.

Антипотребительство началось с игривых насмешек над рекламой и призывов к бойкоту. “Подрывная акция” обновила библейскую историю Рождества следующим образом: “И случилось, что во времена экономического чуда каждый был классифицирован как потребитель”. “Сегодня любовь рождается как товар, что означает Gleichschaltung [нацистскую тотальную координацию общества] и эксплуатацию”. Людей призывали “гасить свечи” на Рождество, “подумать об убожестве” своей жизни и “объединиться в сопротивлении” таким потребительским ритуалам⁴⁵.

Вскоре акция приняла жестокий характер. Радикальный художник Дитер Кунцельманн стал главным провокатором первой коммуны Берлина. Будучи сыном директора сберегательного банка, Кунцельманн знал слабые места буржуазного общества. Одно из них – секс, другое – коммерция. В 1962 году он и его коллеги-художники по ситуационистской группе Spur (“След”) были осуждены за богохульство и порнографию. В 1968 году, через год после того, как триста человек погибли в результате случайного пожара в универмаге в Брюсселе, Kommune I спрашивала: “Когда же сгорят берлинские универмаги?” Настоящие зажигательные бомбы взорвались в универмаге Франкфурта, хотя никто и не пострадал. Среди арестованных были Андреас Баадер и Гудрун Энслин, которые основали террористическую “Фракцию Красной армии”. “Потребительство терроризирует вас, мы терроризируем товары” – таково было их оправдание⁴⁶. Война против Konsumterror и американского империализма распространилась на сионизм и евреев. 9 ноября 1969 года, в годовщину Kristallnacht – погрома 1938 года, была заложена бомба замедленного действия, чтобы взорвать еврейский общинный центр в Берлине. Сотни людей были спасены благодаря устаревшему детонатору. Ответственность за нападение взяла на себя группировка “Черные крысы”. Ее лидером был Кунцельманн. Инцидент не привел к судебному преследованию. Однако в следующем году Кунцельманна приговорили к трем годам тюремного заключения за нападение с “коктейлем Молотова” на виллу берлинского журналиста.

Богатство беспокоило больше, чем экстремисты. В 1962 году, через полгода после возведения Берлинской стены, чувствительный девятнадцатилетний школьник записал в дневнике: “Наше политическое мышление разрушается ужасной борьбой за золотого тельца”. В приближающейся войне с “красными” какой “прок от всего технического прогресса, если мы гнием духовно? Наш век – век излишеств”⁴⁷. Девять лет спустя школьный журнал в Билефельде поместил на обложке изображение обнаженного мужчины, привязанного к телевизору, рядом стоял мальчик с автоматом. У фото было название “Konsum KZ [концлагерь]: прибыль от манипулирования досугом”. Статьи в журнале критиковали коммерческую рок-музыку и манипуляции модной индустрии. Отчеты о “третьем мире” и слова Че Гевары задавали контекст для немецкого изобилия⁴⁸. На своих конференциях молодые реформаторски настроенные христианские демократы также предупреждали, что чрезмерное потребление загрязняет воздух и разрушает города частными автомобилями и торговыми центрами. Реклама была ориентирована на имидж, а не на продукт. Список виновных (Schuld) был длинным, его возглавлял универмаг “Вертхайм” и его рог изобилия – продуктовый зал, переполненный 8 тысячами товаров⁴⁹. Подобные сетования получили новый импульс в докладе Римского клуба о “пределах роста”, опубликованном в следующем, 1972 году, что совпало по времени с открытием в Мюнхене первого в Западной Германии “Макдональдса”.

Беспокойство по поводу богатства не означало, что люди стали потреблять меньше, – наоборот. Образованные и обеспеченные современники осуждали материалистические “массы”, но редко обращали критику на самих себя. Когда hoi polloi расстилали свои полотенца на Коста-Брава, это был потребительский подход. Когда образованный Bürger или радикальные студенты ехали в Италию на прожорливом “мерседесе”, это была Kultur и самопознание. Сосредоточившись на эстетическом характере личности, критически настроенные элиты одновременно утверждали свое отличие от “масс” и затушевывали собственные материальные аппетиты. На самом деле взыскательный вкус пришел с появлением большего количества автомобилей, большего количества авиарейсов и более просторных домов; в 1971 году, например, топ-менеджеры и государственные служащие ездили в отпуск в два раза чаще, чем рабочие⁵⁰. Яростные противники Konsumterror были столь же непоследовательны. Террорист Баадер любил быстрые роскошные автомобили и в итоге был арестован за рулем эксклюзивной “исо-ривольта”. Переезд в коммуну не означал автоматически, что делятся большим, а потребляют меньше. Исследование, проведенное в 1974 году, показало, что в коммунах было больше телевизоров, стереосистем, стиральных и сушильных машин, чем в других домохозяйствах, – возле одной из коммун было припарковано три личных автомобиля⁵¹. Короче говоря, совесть Германии, возможно, и была нечиста, но сама страна по-прежнему оставалась в значительной степени обществом потребления.

В результате экономического чуда реальная заработная плата отставала от роста, но тем не менее все равно быстро увеличивалась, и это расширяло спрос на все: от автомобилей и телевизоров до губной помады и спиртных напитков. Норма сбережений выросла всего до 12 %, и это оставляло много возможностей для расходов. “Не так давно было достаточно игристого вина, – писал один молодой сержант, – но сегодня на столе должно быть шампанское”. Никто, жаловался он в 1963 году, больше не делает подарки на день рождения своими руками⁵².

Такая ностальгия удобно игнорировала долгосрочные тенденции. Культура потребления не была внезапным американским вторжением в страну скромных, самодостаточных людей. В кайзеровской Германии были универмаги. До этого в магазинах мануфактуры проводились распродажи и были скидки. Досуг и развлечения стали источниками самореализации задолго до 1960-х годов, как это показывают женские дневники⁵³. Идеализированная трудовая этика была не более чем идеалом. Уже в 1929 году исследование среди молодых рабочих показало, что половина из них рассматривает работу как “принуждение” (Zwang), а еще четверть – просто как средство “выдвинуться”. Двадцать четыре года спустя, когда экономическое чудо едва началось, другое исследование пришло к выводу, что “радость от работы или смысл жизни как стимул для работы, безотносительно зарабатывания денег и комфортной жизни, не фигурируют в ответах респондентов”⁵⁴. Одной из причин, по которой последовавшее за этим товарное цунами так легко пронеслось по стране, было то, что моральная защита от наводнения уже была в значительной степени смыта.

В 1960-е годы расходы на косметику увеличились более чем в три раза, и к концу десятилетия женщины в Мюнхене и Франкфурте использовали столько же губной помады и подводки для глаз, сколько в Париже и Лондоне. Немецкие тинэйджеры следовали по пятам за американскими собратьями со своей особой музыкой и модой. “Подростковая ярмарка” в Дюссельдорфе в 1969 году собрала 300 тысяч из них всего за неделю – немецкие певцы теперь делили сцену с The Small Faces; два месяца спустя Pink Floyd и Fleetwood Mac произвели фурор в Эссене⁵⁵. Вопреки неомарксистской антиутопии все большего единообразия и неподлинности, потребительская культура диверсифицировалась на сегменты и субкультуры, которые предлагали новые идентичности и новый опыт – фиксация на отчуждении труда сделала марксистов слепыми к освободительному использованию вещей в процессе самоопределения.

“Зеленые” добавили новую экологическую критику, но едва ли обуздали тягу к большему. Между 1965 и 1975 годами количество автомобилей увеличилось вдвое – с 10 до 20 миллионов; к 1989 году оно достигло 31 миллиона, приблизительно одна машина на двоих. Падение продаж новых автомобилей после первого нефтяного кризиса 1973 года было недолгим. Воскресенье без автомобилей, впервые введенное в ноябре того же года, оказалось настолько непопулярным, что головная организация экологических групп (Deutscher Naturschutzring) изменила свою стратегию и обратилась к личным интересам водителей как потребителей: если снять ногу с педали газа и время от времени пересаживаться на велосипед, то это позволит сэкономить на топливе деньги, которые они потом “смогут потратить на другие вещи!”. Новым девизом этой экологической организации в 1981 году стал “Optimismus”⁵⁶.

Финансируя города-спутники, государственное жилье, транспортную и энергетическую инфраструктуру, государство активно продвигало новую культуру мобильности и комфорта. Именно после первого нефтяного кризиса большинство немцев начали принимать душ и ванну чаще одного раза в неделю. Муниципальные поставщики энергии провели рекламные кампании, чтобы донести, что ежедневный горячий душ – это “забавно!” и “прекрасно”, и развеять подозрения, что частое мытье “истончает кожу”⁵⁷. Горячая вода – а также газ, нефть и (вырабатываемая с помощью угля) электроэнергия, необходимая для топки котлов, – это тоже потребление.

К середине 1970-х годов большинство немцев не только потребляли больше, но и чувствовали себя от этого хорошо. Исследование 1975 года показало, что 64 % итальянцев и 52 % французов относятся к обществу потребления скептически или враждебно. Среди немцев таких набралось 39 %⁵⁸. “Революционные ячейки” продолжили борьбу с Konsumterror в конце 1980-х годов нападениями на офисы Международного валютного фонда и Siemens, а также на универмаги (лозунг сохраняет свою силу среди некоторых активистов-антиглобалистов по сей день). Однако в целом критически настроенные группы все больше приспосабливались к миру товаров.

Борьба против потребления превратилась в битву за более этичное потребление. Кампании за “справедливую” цену для мелких производителей имеют долгую историю, восходящую к бойкоту сахара, выращенного рабами, еще в 1800-е годы. Движение за торговую справедливость, возникшее в 1960-х и 1970-х годах, черпало свою силу из трех источников: миссионерских сетей, католической и протестантской заботы о “третьем мире” и студенческой солидарности с антиколониальной борьбой. Магазины “Dritte Welt” (“Третий мир”), открывшиеся в Германии в начале 1970-х годов, были вдохновлены нидерландским примером. Первоначально отсталость стран Глобального Юга и процветание богатого Севера казались двумя сторонами одной медали. Как объясняла группа Kritischer Konsum (“Критичное потребление”) накануне Рождества 1970 года, немцы могли наслаждаться большим количеством дешевого шоколада только “потому, что фермеры в Камеруне или Гане получают плату на грани выживания”⁵⁹. Чтобы помочь бедным во всем мире, требовалась простая жизнь на родине, а также “справедливые” цены за рубежом. Как мы видели, студенты и церковные группы верили, что они могут научиться равновесию и смирению у “третьего мира”⁶⁰.

Первые магазины “Dritte Welt” считали себя школами более ответственного, альтернативного образа жизни. Однако к 1990-м годам их вытеснил сертифицированный лейбл “справедливой торговли”, который стал мейнстримом. Справедливая торговля превратилась в бренд. “Справедливые” кофе, шоколад и бананы появились в супермаркетах рядом со сладостями и безалкогольными напитками мировых корпораций. В 2009 году Саарбрюккен стал первым в Германии городом справедливой торговли – сегодня к нему присоединились 1400 других городов и школ. Сейчас в продаже имеется почти 8 тысяч продуктов справедливой торговли. В свою защиту сторонники такого подхода могут указать на рост продаж после перехода из тусклых альтернативных магазинов на прилавки ярких, больших супермаркетов и договоров с такими кофейными гигантами, как Tchibo и Darboven. Их оборот вырос со 190 миллионов евро в 2003 году до 2 миллиардов евро в 2019-м. Тем не менее все эти покупки занимают в корзинах людей лишь крошечный уголок. В среднем немецкий покупатель тратит всего 22 евро на товары справедливой торговли за год (по данным 2019 года), что немного больше, чем французы и итальянцы, но меньше, чем ирландцы, шведы и особенно швейцарцы (80 евро). Какую бы шкалу мы ни применяли, экономическую или этическую, 22 евро в год – это капля в море⁶¹.

Растущая моральная ценность денег не ограничивалась потребительскими расходами. Она распространилась по всему обществу. Иммануил Кант, отец немецкой философии, провел резкую грань между деньгами и достоинством. “В царстве целей, – писал он в конце XVIII века, – все имеет или цену, или достоинство”⁶². То, что имеет цену, может быть заменено чем-то эквивалентным. Человеческое достоинство превыше денег. Гражданский кодекс Германии, вступивший в силу в 1900 году, уделил возмещению нематериального ущерба (здоровью или репутации) единственную статью, и сочувствия в ней не было. В то время была популярна поговорка: у человека немного чести, если он надеется восстановить ее, предъявив денежный иск.

В 1960-х годах ветер подул в другую сторону. В 1961 году Сорайя, бывшая жена иранского шаха, подала в суд на немецкий бульварный журнал за публикацию фальшивого интервью с ней. Окружной суд присудил ей компенсацию в размере 15 тысяч немецких марок. Знаковое решение позже было подтверждено Конституционным судом. Но это было только начало. Каролина Монакская в 1996 году получила 180 тысяч немецких марок за сфабрикованное объявление о своей свадьбе в иллюстрированном журнале Bunte. Поскольку гражданское право оказалось бесполезным, судьи обратились к конституционным принципам “неотчуждаемого” человеческого достоинства и права на развитие личности для доказательства причиненного ущерба. Финансовая компенсация была призвана принести удовлетворение и предотвратить подобные вторжения. По британским и американским меркам суммы были скромными – актриса Ку Старк получила от одной британской газеты 300 тысяч фунтов за выдуманную историю о возобновлении романа с принцем Эндрю, а Эльке Зоммер, немецкая модель, ставшая голливудской актрисой, – феноменальные 3,3 миллиона долларов от суда Лос-Анджелеса, когда ее гламурная партнерша по фильму Жа Жа Габор публично очернила ее (в немецких журналах) как настолько бедную, что ей пришлось продавать свитера ручной вязки (по общему признанию, практически все были бедными в сравнении с Габор, которая жила в особняке площадью 9 тысяч квадратных футов в Бель-Эйре). Тем не менее шлюзы были открыты. В 2015 году метеоролог получил от таблоида рекордные 635 тысяч евро в качестве компенсации за ложные обвинения в изнасиловании. В следующем году бывший канцлер Коль подал в суд на своего бывшего литературного негра и запросил 5 миллионов евро в качестве компенсации за нарушение его права на личность путем публикации более сотни приписываемых ему цитат; одна из них заключалась в том, что Меркель не умела есть ножом и вилкой. Коль умер в 2017 году, не успев получить присужденный ему 1 миллион; его вдова продолжила борьбу, но ей пришлось узнать, что такие награды не передаются по наследству⁶³.

Канта перевернули с ног на голову. Мало того, что достоинство больше не считалось бесценным, превентивная функция таких исков (нацеленная на СМИ) означала, что нематериальный ущерб стал стоить дороже, чем физический вред. Шестнадцатилетняя беременная женщина, которую неоднократно насиловали и запугивали в течение семидесяти двух часов, когда она находилась под контролем своего мучителя, в 2013 году получила всего лишь 50 тысяч евро за свои испытания и шрамы, которые они оставили после себя, – и это вдвое больше суммы предыдущих дел. Когда умственно и физически неполноценная женщина была изнасилована своим отцом и забеременела, суд постановил, что ей причитается лишь часть этой суммы, поскольку она не может получить “удовлетворение” от возмещения ущерба. В 2007 году рекордная сумма за “полное разрушение” личности составила 620 тысяч евро, и она досталась ребенку, который десятью годами ранее получил серьезное повреждение головного мозга при родах из-за врачебной халатности⁶⁴.

Имущие и неимущие

С 2010 года Бундесбанк начал каждые три года проводить исследования благосостояния немецкой нации. Первые результаты были ошеломляющими. В 2013 году 10 % самых богатых владели 60 % всего чистого богатства. В то же время нижние 9 % вообще не имели средств или были в долгах. Среди беднейших 25 % средняя семья располагала всего лишь 5400 евро – по сравнению с 6600 евро четырьмя годами ранее. Коэффициент Джини, который измеряет неравенство, составил 76 %, что значительно выше среднего показателя по Европе (63 %). Если мы проведем линию между самой богатой и самой бедной половиной Европы, то совокупные активы домохозяйства на медиане составят 140 тысяч евро. В Германии эта цифра доходила лишь до 51 400 евро. Одна из самых богатых стран Европы оказалась в первых рядах и по уровню неравенства⁶⁵.

Измерение неравенства – чрезвычайно сложное дело, поскольку то проявляется во многих формах: доход, богатство, здоровье, образование и многое другое, – и эти вещи часто не складываются в единую картину. Например, немецкая система здравоохранения обеспечивает высококачественную и доступную медицинскую помощь независимо от дохода. Школьная система, напротив, как мы видели, продолжает подводить детей и внуков “гастарбайтеров”. В том, что касается экономического неравенства, Германия была частью более широкой тенденции к поляризации на Западе с 1970-х годов, что было вызвано глобализацией, дерегулированием финансовых рынков и рынков труда, а также сокращением хороших рабочих мест⁶⁶. В Германии неравенство доходов начало увеличиваться вскоре после воссоединения, вместе с ростом уровня безработицы; доля рабочих в валовом доходе упала с 55 до 48 %. При Меркель доходы были такими же неравными, как и при кайзере столетием ранее⁶⁷.

Разрыв в доходах перестал увеличиваться примерно в 2008 году. Однако рост унаследованного богатства и налоговых льгот для богатых привел к еще более глубокому укоренению неравенства; в 2005–2020 годах 10 % самых богатых получали половину всего наследства⁶⁸. Однако статистика может дать преувеличенную картину, поскольку данные не учитывают значительные пенсионные накопления немцев и множество недавних беженцев (которые, как правило, беднее)⁶⁹.

Со стороны обеспокоенность немцев по поводу неравенства может показаться преувеличенной. В стране по-прежнему действует одна из самых щедрых в мире систем здравоохранения и социального обеспечения. В 2019 году, накануне пандемии коронавируса, страна направила на социальные выплаты 30 % своего ВВП, что больше, чем в 1990-е (27 %), 1980-е (25 %) или 1970-е годы (23 %)⁷⁰. Театры и концертные залы получают щедрые государственные субсидии и предлагают дешевые билеты для бедных, студентов и пожилых людей. Если бы такие льготы и трансферты были приняты во внимание, неравенство доходов (которое касается заработной платы) выглядело бы менее выраженным.

Однако внутри страны признаки неравенства разъедают самооценку Германии как справедливого общества. В течение долгого времени она отрицала неравенство⁷¹. Крайности считались англо-американской болезнью. Теперь и в Германии появились еще более богатые наследники и начальники с огромными зарплатами, с одной стороны, и низкооплачиваемые рабочие и пенсионеры, которые ходят в продовольственные банки, – с другой. Неравенство, как и бедность, бывает как относительным, так и абсолютным. Европейский союз считает, что люди живут “на грани бедности”, если они зарабатывают менее 60 % медианного дохода в своей стране. В 2020 году это был почти каждый четвертый немец (23 %), но только каждый восьмой чех (12 %); средний показатель по ЕС составлял 22 %⁷². Можно возразить, что немец с 2 тысячами евро в месяц не по-настоящему бедный и считался бы в Чешской Республике зажиточным. Но, конечно, люди в основном оценивают себя как бедных по отношению к своим согражданам, а не к далеким чужакам, не говоря уже о тех, кто страдает от абсолютной бедности на Глобальном Юге.

Одновременное увеличение богатства и бедности в период экономического роста и (с 2006 года) снижение безработицы привели к столкновению двух основных принципов “социальной рыночной экономики”: вознаграждать успех и предприимчивость – и в то же время гарантировать равные возможности и базовый минимум для всех. Что случилось с заслугами и справедливостью, если родители передают все большую часть богатства своим детям, которые и пальцем не пошевелили? Именно поэтому расширение границ богатства (а не доходов) стало таким чувствительным вопросом.

Бремя долга

Неравенство имело в Германии некоторые ярко выраженные черты: глубокое убеждение, что должников следует наказывать; большое уважение к семейным фирмам и консолидации семейного богатства; приостановку взимания налога на богатство в 1997 году; обширный рынок аренды и малая доля владения домами; небольшое накопленное богатство в бывшей ГДР; и широко распространенный страх перед риском. Давайте начнем снизу, с тех, у кого было меньше, чем ничего.

В общественной морали, как и в законе, грешный должник представляется противоположностью добродетельного сберегателя. “Man macht keine Schulden” – широко распространенная поговорка: влезать в долги нельзя. Должников нужно наказывать за безответственность – иначе все остальные тоже станут жить не по средствам. До 1999 года к неплатежеспособному лицу в Федеративной Республике относились так же, как и во времена кайзера Вильгельма I. Согласно закону о банкротстве (Konkursordnung) 1877 года, должники должны были исполнять требования своих кредиторов в течение тридцати лет. Даже после реформ 1999 и 2013 годов должник в Германии должен был быть “честным” (redlich) и демонстрировать “хорошее поведение” (Wohlverhalten) в течение шести лет, прежде чем он будет очищен от остаточной задолженности. Облегчение долгового бремени нужно было заслужить.

Во времена кайзера такой карательный подход к моральной угрозе был международной нормой. Однако столетие спустя положение Германии стало исключительным, поскольку все больше и больше стран склонялись к либеральному кредитованию и давали должникам второй шанс. США ввели правило “нового начала” с 1898 года, Дания перешла к быстрой реинтеграции в 1984 году, Швеция проверяла “честность” человека отдельно, а Франция (с 2003 года) позволяла даже в самых безнадежных случаях встать на ноги через два года. В то время как другие страны оказывали должникам помощь, Германия продолжала их стигматизировать. Приоритетом была защита кредиторов, и если это означало исключение “провалившихся” граждан из социальной и коммерческой жизни, то эту цену стоило заплатить. Шесть лет “хорошего поведения” были современной версией средневековой долговой тюрьмы⁷³.

История еще не создала ни одной “хорошей” системы получения и расходования средств. Несмотря на все свои преимущества, легкий кредит вызвал множество проблем, как это обнаружили миллионы американцев во время кризиса высокорискового ипотечного кредитования после 2007 года. Но то же самое произошло и с немецкой демонизацией долга. Во времена кайзера Вильгельма банкротство в первую очередь касалось бизнесменов. Ко времени Гельмута Коля это был кошмар миллионов потребителей. В 1980-х и 1990-х годах произошел взрывной рост числа граждан, неспособных погасить свои долги. Когда в 1970-х годах открылись первые консультационные центры по долгам, они предназначались бывшим заключенным и группам, принадлежащим к маргинальным слоям общества. К концу столетия более тысячи таких центров консультировали широкие слои общества. В 1999 году почти 3 миллиона домохозяйств (7 % населения) имели чрезмерную задолженность, то есть были не в состоянии обслуживать свои непогашенные обязательства – средний долг составлял 40 тысяч немецких марок на западе и 20 тысяч немецких марок на востоке. В 2017 году у 3,4 миллиона домохозяйств, в которых проживало около 7 миллионов человек, была чрезмерная задолженность, несмотря на почти десятилетие устойчивого роста и падения безработицы⁷⁴.

Вопреки общественному восприятию, большинство должников попадали в беду не потому, что были безрассудными или расточительными. Бесчисленные исследования показывают, что шоппинг был проблемой меньшинства – каждого девятого должника, по данным Национального статистического управления в 2015–2016 годах. Подавляющее большинство изо всех сил пыталось выплатить ипотеку или непогашенные налоги; долги компаниям, занимающимся доставкой по почте, были ничтожными по сравнению с этим⁷⁵. Основной причиной было внезапное падение доходов после потери работы, болезни, развода или смерти партнера: другими словами, факторы, часто находящиеся вне контроля человека. Родители-одиночки были особенно уязвимы, поскольку у них, как правило, была менее стабильная и низкооплачиваемая работа, особенно женщины, которые ко всему прочему иногда после развода наследовали часть долгов своих бывших мужей. Восточные немцы, имевшие мало активов, легко оказывались на грани безработицы. К 2010-м годам долги, последовавшие за ростом фриланса и работ с частичной занятостью, также разъедали средний класс.

Моральная стигма, связанная с долгами, дорого обходилась людям: они чувствовали стыд и отдалялись от друзей и общества только для того, чтобы еще глубже погрузиться в долги. В Саксонии это касалось каждого третьего должника. “Мне было стыдно, и по этой причине я не хотел просить помощи”, как один человек говорил исследователям⁷⁶. По данным органов социального обеспечения, двое из трех предпочитают пропустить визит к врачу вместо того, чтобы попросить друзей одолжить им 10 евро. Долги приводили к депрессии и одиночеству, а алкоголь и азартные игры часто были их следствием, а не причиной. Семьям среднего класса, которые больше не могли платить по счетам, было трудно отказаться от “нормальной” жизни. Матери беспокоились, что их дети будут исключены из компаний друзей, если они заберут их из теннисного клуба или частной школы. Вместо того чтобы сокращать расходы или искать помощи, пары брались за вторую работу⁷⁷. Даже тем, кто отваживался обратиться за консультацией, было трудно вырваться из порочного круга долгов, зависимости и стигматизации. В 2008 году официальное исследование показало, что после восьми месяцев помощи лишь меньшинству удавалось сократить свои обязательства и только 10 % находили работу. Большинство надеялись на то, что в итоге их признают неплатежеспособными и снимут с их шеи камень остаточной задолженности. Тем временем они были обречены жить на прожиточный минимум. Четверо из десяти чувствовали себя исключенными из общества⁷⁸.

Когда дело доходило до долгов, в Германии проигрывали все. Кредиторы за шесть лет “хорошего поведения” редко видели хоть пфенниг или цент, экономика теряла потенциальные стартапы, а государство – драгоценные налоги. В 1999 и 2013 годах правительство предприняло первые шаги по освобождению должников, облегчив списание остаточной задолженности. Однако эти реформы были нацелены главным образом на неплатежеспособных предпринимателей, чтобы дать им новый шанс в бизнесе. Политики опасались дать карт-бланш всем должникам. Для безработных, льготников, матерей-одиночек и многих других это не имело значения, как бы экономно они ни жили; у них даже не было денег, чтобы оплатить судебные издержки. В 2017 году 7 миллионов человек все еще имели чрезмерную задолженность, а 600 тысяч ждали списания остаточной задолженности⁷⁹. В итоге на помощь им пришел Европейский союз, представив рекомендации как для потребителей, так и для бизнесменов. В 2020 году в очередь попала и Германия: отныне все добросовестные должники через три года оказывались свободными, даже если они не внесли ни одного платежа⁸⁰.

Трудно сказать, относятся ли немцы к деньгам более ответственно, чем другие европейцы, поскольку кредит может стать шагом к светлому будущему и не обязательно закончится банкротством; тот факт, что страны определяют чрезмерную задолженность по-разному, еще больше усложняет сравнение. Как отмечают многие комментаторы, немцы по-прежнему настороженно относятся к кредитным картам. По сей день многие рестораны и магазины розничной торговли не принимают “пластик”. Даже когда пандемия увеличила онлайн-продажи в 2020 году, 32 % платежей осуществлялись по выставленным счетам, еще 18 % – по дебетовым картам, и 20 % – через PayPal (который часто связан с дебетовой картой)⁸¹.

Немцы берут кредиты, но делают это по-другому. В 1970-х и 1980-х годах доля потребительского кредита в располагаемом доходе удвоилась с 15 до 28 %, а в 1990-х годах удвоилась еще раз, достигнув в 2000 году 432 миллиардов немецких марок. Норма сбережений упала в 1999 году до 9 %⁸². Важной вещью был автомобиль. К 2000 году каждый четвертый немец покупал новую машину в кредит. Государственные служащие – эти традиционные глашатаи бережливости – взяли наибольшую сумму потребительских кредитов, как и наиболее обеспеченные граждане где бы то ни было⁸³. В 2009 году непогашенный потребительский кредит составил 14 % располагаемого дохода немцев, что является точным средним показателем в Европейском союзе; немного больше, чем во Франции и Италии, хотя и значительно ниже, чем в Великобритании и Венгрии. “Бережливые тевтоны” задерживали выплаты с такой же вероятностью (6 % в 2007 году), как и британцы, хотя и гораздо меньше, чем поляки или венгры. В 2008 году каждый десятый немец имел задолженность или непогашенные долги на сумму, превышающую 100 % его располагаемого дохода, – примерно столько же, сколько в Великобритании, тогда как среди датчан и французов в такой ситуации оказывается только один из пятидесяти⁸⁴. Родителям-одиночкам в Германии было особенно трудно сводить концы с концами.

Единственное отличие заключалось в том, что долг был настолько демонизирован, что немцы были плохо подготовлены к финансовому миру – один реформатор раскритиковал “антикредитное обучение в школах”⁸⁵. Однако большая разница заключалась в том, что меньше немцев покупали свои дома. Ипотека здесь доходила лишь до 47 % располагаемого дохода семьи, в то время как бум цен на жилье привел к тому, что она выросла до 135 % в Великобритании и до 243 % в Дании; средний показатель по ЕС составил 68 %⁸⁶.

Вот в чем была суть: в Германии недвижимым богатством и другими активами владело меньшее число людей, чем в остальной Европе. Отчасти это было наследием войны. Строительство на руинах создало множество доступных и субсидируемых квартир, сдаваемых в аренду. Нигде больше в Европейском союзе нет настолько малого количества людей, владеющих своим домом, как в Германии. В 2019 году таких был 51 %; средний же показатель по Европе составляет 70 %⁸⁷. Когда после 2009 года цены на недвижимость в Германии начали расти, неравенство, естественно, выросло вместе с ними⁸⁸.

Неравенство усугублялось преобладающей мантрой стабильности и бережливости, а также поведением с нулевым риском, которое она поощряла среди многих. Немцы разделились на три группы: не сберегающие, “глупые” сберегатели и сообразительные сберегатели, ориентированные на богатство. Первая группа либо не имела денег для сбережений, либо решила, что в свете инфляции и низких процентных ставок лучше их потратить – 19 % людей в исследовании, проведенном в 1980 году. Самой многочисленной группой была вторая (43 %): они откладывали деньги каждый месяц, но были настолько осторожны, что в итоге возвращали то, что вложили, только в том случае, если им повезет. Они считали акции чем-то для богатых и ужасались слову “кредит”. Третья группа вкладчиков пожинала плоды роста цен на акции и недвижимость: это были профессионалы, владельцы недвижимости, высокооплачиваемые работники и богатые наследники.

Исследование выявило непреодолимое чувство “неуверенности и страха”⁸⁹. Двое из трех немцев в то время хотели избежать риска любой ценой. Мало кто менял свое финансовое поведение, когда процентные ставки повышались или падали; по данным Бундесбанка, за двадцать пять лет после воссоединения изменения ставок имели “довольно незначительный” эффект⁹⁰. Банковское исследование 2015 года показало, что сберегательный счет по-прежнему является предпочтительной формой инвестиций (ее выбрал 31 %), значительно опережая недвижимость (18 %), акции (17 %) и золото (6 %)⁹¹. Все это наблюдалось в то время, когда вкладчики зарабатывали менее 1 % на депозитах, а фондовый рынок в течение шести лет рос как на дрожжах. Поразительно, но в 2015 году акции составляли меньший процент финансовых активов немцев, чем в середине 1990-х годов. В период умеренной инфляции на сберегательных счетах, не приносящих никакого процента, лежало в два раза больше денег, чем было вложено в акции на немецкой фондовой бирже⁹². Растущее неравенство было обратной стороной государственной политики, обещавшей людям невозможный мир стабильности без риска.

Нация наследников

Разрыв между богатыми и бедными усугублялся привилегированным положением наследников. В 2019 году доля унаследованного богатства в Германии была феноменальной – 31 %, в то время как во Франции – всего 23 %, а в США и Бельгии – около 15 %⁹³. Максима “Каждый человек – архитектор своего счастья” все больше превращалась в “Каждый человек – продукт состояния своей семьи”.

В последнем поколении многие страны снизили налоги на активы – из страха потерять компании и инвесторов из-за налоговых убежищ в странах Карибского бассейна и других местах. Германия применила крайний подход: она полностью приостановила взимание налога на богатство в 1997 году. Годом ранее Конституционный суд постановил, что обращение с другими активами (такими как акции, золото и автомобили) хуже, чем с недвижимостью, нарушает принцип равенства. Это был серьезный отход от прежнего понимания справедливости, которое уважало “производительность” (Leistung) и облагало налогом богатство, не требующее усилий. Налог на наследство также снизился до 1,7 % в 2010 году, что составило половину уровня 1960-х годов. Кроме того, в Германии крошечный налог на недвижимость. А очень богатые люди смогли снизить налоговое бремя, переведя активы в свои фирмы и семейные трасты. Все это означало, что к 2018 году только 2,6 % общего дохода страны приходилось на налоги, связанные с богатством, по сравнению с 11 % в США и 9 % во Франции⁹⁴. Тем временем все больше и больше налогов повышалось за счет НДС – регрессивный налог, который бьет по всем. Страна, гордившаяся тем, что избегает англо-американских крайностей, была также страной, которая меньше всего облагала налогом своих богатых. Это мало чем отличалось от неравного налогового режима, который благоприятствовал земельной элите в Англии XVIII века.

То, что приостановка взимания налога на богатство получила ошеломляющую политическую поддержку, многое говорит нам о моральном компасе современной Германии. Серьезное сопротивление оказали лишь крайне левые Die Linke и “Зеленые”: так, “Зеленые” предложили ввести пятнадцатипроцентный налог на богатство, который мог бы выплачиваться небольшими частями в течение десяти лет. Выдающийся юрист Эрнст-Вольфганг Бёккенфёрде предупреждал, что наступил тот момент, когда неравенство превратилось в несвободу, но его мнение было мнением меньшинства. Отто Шили, который начал свою карьеру в качестве адвоката террористов и был соучредителем партии “Зеленые”, а закончил министром от SPD при Шрёдере, осудил налог на богатство как “асоциальный, несправедливый и враждебный по отношению к среднему бизнесу”⁹⁵. Вероятный сценарий, что возвращение налога убьет семейную фирму – золотого гуся немецкой экономики, – наполнил ужасом почти всех, от секций SPD, либералов и христианских демократов до Alternative für Deutschland. Усилия предпринимателей должны окупаться, а это означало, что они должны иметь возможность передать свое богатство своим детям, объясняли либералы. Индивидуальные заслуги превращались в семейные права. Когда в конце 2021 года было сформировано новое коалиционное правительство SPD, “Зеленых” и либералов во главе с Олафом Шольцем, оно согласилось придерживаться существующей формулы: налога на богатство не будет. В отличие от послевоенных лет, призыв к богатым “разделить бремя” не находил поддержки.

В таком возвышении семейного состояния не было ничего естественного. Соединенные Штаты, возможно, и восхваляют миллионеров, заработавших свои деньги самостоятельно, но они также облагают налогом богатство, чтобы защитить демократию от могущественного лобби, хотя реализация этой задумки остается далекой от совершенства⁹⁶. В Германии, напротив, неравенство расширилось как побочный продукт экономической модели, ориентированной на семейные фирмы среднего размера, так называемого Mittelstand. Их налоговые льготы были обратной стороной сокращения пособий в рамках реформы рынка труда. “Mittelstand есть и будет двигателем роста”, – подчеркнул канцлер Шрёдер в парламентских дебатах по поводу своей реформы соцобеспечения, вызвав аплодисменты “зеленых” и христианских демократов (“Там, где он прав, он прав”)⁹⁷. Соответственно, их взнос в социальное обеспечение необходимо было сократить, а налоги – упростить.

В действительности же “средний размер” простирался от провинциального сантехника до гиганта-дискаунтера Aldi, принадлежащего миллиардерам Альбрехтам. Система была самовоспроизводящейся: семейным фирмам были предоставлены налоговые льготы для инвестирования в бизнес, что способствовало их росту, что, в свою очередь, увеличивало их богатство. В 2012 году крупные семейные фирмы инвестировали в исследования и разработки почти в два раза больше своего оборота, чем обычные предприятия⁹⁸. Успех вознаграждался успехом. Для новых участников и стартапов Германия была менее благоприятным местом.

Заслуженный десерт

Важно отметить, что эту модель защищали не только немногочисленные счастливчики, получившие от нее выгоду. Налогообложение богатства также не пользовалось широкой поддержкой масс. В опросах 2013 и 2015 годов двое из трех немцев считали налог на наследство несправедливым и выступали против его повышения, в то время как он затрагивал лишь небольшую элиту (2 % населения) и первые 2 миллиона евро налогом не облагались. Люди приводили разные причины: начнется бегство капитала на Багамы; государство просто растратит дополнительные доходы; более высокий налог на наследство будет дискриминировать вкладчиков и вознаградит тех, кто живет светской жизнью сейчас, чтобы не платить налоги позже. А главное, какое право имело государство на кровно заработанные деньги, которые люди планировали передать своим детям и внукам?⁹⁹

Моральные убеждения брали верх над финансовыми реалиями. Наследственное богатство пользовалось наибольшим одобрением со стороны людей с самым низким уровнем образования¹⁰⁰. Адам Смит заметил двумя столетиями ранее, как бедняк бывает “очарован далекой идеей своего счастья”¹⁰¹. Это была одна из причин, по которой бедные не перерезали горло богатым: в глубине души желание улучшить свое положение заставляло их восхищаться богатыми и подражать им, какими бы развращенными и отвратительными те ни были. Семейное состояние также рассматривалось задним числом как свидетельство добродетели прежних поколений. После того как журналистка Юлия Фридрихс в 2015 году опубликовала книгу с критикой наследников, ее почтовый ящик оказался переполнен гневными письмами: если она и ее родители ничего не добились в жизни, это не давало ей права отбирать заслуженное наследство у всех остальных. Снова и снова ей говорили: “Вы просто завидуете!”¹⁰²

Мы много знаем об отношении немцев к бедным, но на удивление мало об отношении к богатым. В одном из немногих исследований, проведенных в 2018 году, социологи проверяли социальную зависть в четырех странах. Один из вопросов был таким: поддерживают ли респонденты сокращение зарплат менеджерам и дележку полученной суммы между сотрудниками, даже если это означает всего лишь по несколько дополнительных долларов каждому? С предложением согласились 46 % опрошенных немцев, немного меньше, чем французов (54 %), но значительно больше, чем американцев (31 %) и британцев (29 %). В целом опрос показал, что социальная зависть более широко распространена (или понятна) во Франции и Германии, чем в Великобритании и США¹⁰³.

Это не обязательно означает, что усиление неравенства сделало немцев более завистливыми. Зависти нужен голос и оправдание, а также цель – в конце концов, это один из “смертных грехов”, который заставил Каина убить своего брата Авеля и которому нас призывали противостоять на протяжении тысячелетий. В Веймарской республике 1920-х левые хотели экспроприировать земли и богатство у княжеских семей, и их буржуазные соперники обвиняли их в апелляции к низменным мотивам. Нацисты преодолели такое смущение, возложив вину на жертву. Когда немцы забирали себе фирмы, дома и шубы своих еврейских соседей, они говорили, что таким образом просто защищали себя от этих чужеродных “паразитов”. После войны зависть утихла. Чудесные годы сделали победителями всех, хотя некоторых и больше, чем других. Как писала историк Ута Фреверт, “в стране изобилия, отмеченной новым пробуждением и оптимизмом в отношении будущего, было мало места для зависти”¹⁰⁴.

Для западных немцев те золотые годы остались эталоном и усилили общую веру в заслуги. Для многих восточных немцев, напротив, их борьба в 1990-е годы была доказательством обратного: успех, казалось, определялся тем, с какой стороны границы человек вырос, а не тяжелым трудом и предприимчивостью. С их точки зрения, богатство других людей выглядело менее заслуженным. Неудивительно, что идея налога на богатство была более популярна на востоке. Однако это также означает, что сами по себе западные немцы, возможно, не так уж сильно отличаются от американцев и британцев.

Другая причина относительного отсутствия недовольства в Германии заключается в том, что богатые, как правило, ведут себя сдержанно: некоторые – чтобы просигнализировать о своем ответственном богатстве через приверженность местному сообществу, другие – чтобы избежать публичного осуждения за обогащение своих предков во времена нацистов. Немецких мультимиллионеров скорее можно найти плывущими по Балтике на классической деревянной лодке, чем путешествующими по Карибскому морю на мегаяхте; Оливер Беркинг, чья семья заработала состояние на столовом серебре еще во времена Бисмарка, посвятил 15 тысяч часов восстановлению своего старинного 20-метрового кораблика. На юге главу семьи производителя станков Trumpf Николу Лейбингер-Каммюллер почитают как “Мадонну из Швабии” за ее заботу о своих работниках, от введения гибкого графика до приобретения коляски для беременной уборщицы. (Годовой оборот в 2 миллиарда евро определенно оставляет достаточно сдачи для покупки детской коляски.)¹⁰⁵

Хотя большинство немцев сегодня не могут договориться друг с другом по поводу неравенства, их вера в заслуженный десерт помогает им жить с этим. Двое из трех считают свои доходы справедливыми – так же, как и в 1980-х годах, – но обеспокоены тем, что общество в целом уже не такое. Прошли те времена, когда все знали, что такое “справедливая” заработная плата, потому что профсоюзы говорили об этом в общенациональных соглашениях. Сегодня справедливость стоит на более скользкой почве, где оправдание больших бонусов, с одной стороны, и “работы за один евро” – с другой, менее очевидно. (Эти субсидируемые мини-работы, за которые платили 1–2 евро в час, были введены в 2005 году, чтобы помочь безработным вернуться на рынок труда.)¹⁰⁶

Оценка людьми своего положения и общества вокруг них все больше расходится в противоположных направлениях. Когда в официальном опросе 2015 года людей спрашивали об источниках богатства, они скорее объясняли его выгодной отправной точкой и правильными связями, нежели упорным трудом. Была широко распространена обеспокоенность тем, что крайности вредят демократии. В то же время восемь из десяти согласились, что “хорошо, что каждый имеет право разбогатеть”, и что “справедливо, что человек может сохранить то, что заработал своим трудом, даже если это означает, что некоторые богаче, чем другие”. Двое из трех чувствовали себя “немного богаче”, чем остальное население. Структурные причины собственного успеха и тем более неудач других игнорировались. Почему люди были бедными? Наиболее часто упоминаемой причиной было “плохое обращение с деньгами” (67 %), за которой следовали необходимость заботиться о детях или других людях (65 %), “слишком большая честность” (56 %) и недостаточная поддержка со стороны семьи и друзей в трудную минуту (42 %) – иными словами, личные характеристики или семейные обстоятельства. Лишь 15 % указали на несправедливую экономическую систему. Чем выше был уровень образования респондентов, тем больше они обвиняли бедных¹⁰⁷.

Новый закон о бедных

Манья Вайслер была двадцативосьмилетней матерью двоих детей и жила в Рейнской области. Ее первый ребенок родился, когда она заканчивала свой Abitur. Она отказалась от намерения стать учительницей и вместо этого выучилась на специалиста по информации и СМИ. Несколько лет спустя она рассталась со своим жестоким мужем. Теперь, в 2012 году, когда она рассказывала свою историю исследователям, Манья работала двадцать часов в неделю в качестве замены декретного отпуска и ежедневно ездила на работу в Бонн. Она приносила домой 760 евро и получала пособие на ребенка в размере 500 евро, а также некоторые дополнительные социальные пособия для двух своих сыновей; сюда входит “аванс по алиментам” (Unterhaltsvorschuss), который немецкое государство выплачивает родителям-одиночкам, не получающим поддержки от другого родителя. “Это выглядит как большие деньги, – сказала она, – но их никогда не бывает достаточно”. И ей все равно пришлось выплатить часть студенческого кредита. Чтобы немного подзаработать, Манья начала мыть полы в своем доме. Она была настолько утомлена работой, уходом за детьми, домашним хозяйством и дополнительной подработкой, что у нее часто не было сил заполнить все необходимые формы в офисе социального обеспечения. Она изо всех сил старалась отдать должное всем, но с некоторыми счетами просто приходилось подождать. Каждый год она заранее начинала немного откладывать, чтобы устроить детям день рождения. “Я никогда не знаю, будет ли этого достаточно: я чувствую себя плохой матерью [Rabenmutter]”. Горячую еду они ели только по выходным. Ей было всего двадцать восемь лет, и она уже беспокоилась о том, что в итоге будет получать мизерную пенсию, и боялась впасть в депрессию. Она чувствовала себя “осьминогом, который извивается и крутится, чтобы получить немного денег здесь и там. Я почти ничего больше не делаю для себя. Ужасно, как мало осталось от меня самой”. Манья была бедна, и она и ее дети зависели от базовой поддержки со стороны государства, известной как Hartz IV¹⁰⁸.

“Нищих всегда имеете с собою”, – сказал Иисус (Мф. 26:11). В 1960-е годы, благодаря чудесному экономическому росту и щедрым льготам, западные немцы были близки к убеждению, что нищие исчезли навсегда. Но конец полной занятости означал возвращение бедности. В 1972 году около 800 тысяч человек зависели от базовой социальной помощи (Sozialhilfe). К 1984 году их число составляло 1,8 миллиона, а накануне воссоединения (1990 год) – почти 2,8 миллиона¹⁰⁹. Лицо бедности также менялось. Если в прошлом нищета была синонимом старости, то теперь она все больше затрагивала молодежь. К 1990 году вероятность получения пособий у детей была в два раза выше, чем у остального населения, а у мигрантов (старых и молодых) – даже в четыре раза.

В том же году католическая благотворительная организация Caritas запустила исследование среди многих тысяч людей, обратившихся за помощью в один из ее центров. “Бедные среди нас” нарисовали шокирующую картину. Две трети клиентов организации были безработными, но у одной трети была оплачиваемая работа. Каждый второй был в долгах и жил в квартире, где не было туалета и ванны. Четверть отдавала более 40 % своего дохода на квартплату. 5 % были бездомными; в 1988 году полмиллиона человек потеряло свои дома. Единственным светлым пятном было то, что бедность не означает отсутствия у людей социальных связей¹¹⁰.

Реформы Шрёдера – Харца в 2003–2005 годах обратили вспять нисходящую спираль безработицы, но не общие тенденции роста бедности: бедными все чаще становились дети, матери-одиночки, молодые рабочие и мигранты. Распространение рабочих мест с частичной занятостью усугубило фундаментальную проблему: все больше и больше людей были бедными, даже несмотря на то, что имели оплачиваемую работу. К 2014 году почти 8 миллионов работали на мини- или миди-должностях – одних (пенсионеров и матерей маленьких детей) это устраивало больше, чем других. Работающие бедняки составляли 10 % всех занятых – вдвое больше, чем десятью годами ранее, и больше, чем в Великобритании, Франции или Нидерландах. Только 20 % получателей пособия Харца были безработными: остальные работали (40 % – полный рабочий день), но им мало платили.

2014 год принес минимальную заработную плату и общий рост зарплат, за которым последовал ряд реформ. Родители-одиночки, ожидавшие алиментов, имели право потребовать часть их от государства. Матери получали в подарок год пенсионных отчислений в знак признания их работы по уходу. Инвалиды могли рассчитывать на повышенное пособие.

Некоторые из этих льгот были давними требованиями Caritas и других организаций социального обеспечения. Однако в целом их эффект был ограничен, поскольку корни проблемы новой бедности лежали не столько в государстве всеобщего благосостояния, сколько в меняющейся реальности труда. Мини-работа лучше, чем отсутствие работы, но она редко становится ступенькой к хорошей работе, которая все больше зависит от человеческого капитала и образования. Для долгое время остающихся безработными пропасть стала непреодолимой. Работа также становилась все более нестабильной. В Германии это особенно сильно ударило по молодежи; в отличие от Британии пожилые работники с большей вероятностью занимали рабочие места, которые все еще были защищены правилами профсоюзов. Поскольку у молодых людей было меньше резервов и пенсионных требований, они подвергались более высокому риску бедности¹¹¹. Для растущей армии работающих бедняков предполагаемое вознаграждение за Leistung (производительность) все больше кажется пустым звуком. Понадобилась пандемия, чтобы напомнить гражданам, насколько их жизнь зависит от низкооплачиваемых сиделок, уборщиц и кассиров.

Права и санкции

Во времена экономического чуда легко было поверить как в личные заслуги, так и в социальные выгоды. В условиях массовой безработицы дебаты о справедливости возобновились с удвоенной силой. Справедливость для кого: для получателя пособия или для налогоплательщика? Правильно ли ожидать, что кассир в супермаркете будет работать сверхурочно, чтобы другие могли жить за счет щедрых пособий? Людей возмущали термины “асоциалы” и “социальные паразиты” (Sozial-Schmarotzer), имеющие нацистские отголоски. “Рольф из Флориды” дал им лицо. Это был хронически больной человек, переживший тяжелые времена и зависевший от пособий: он жил в Майами, недалеко от пляжа. В 2003 году немецкий суд постановил, что, как и любой другой получатель социального обеспечения, он имеет право на шестимесячную поддержку в оплате аренды, пока ищет более дешевый дом. Дело стало знаменитым, его подхватил таблоид Bild (“он смеется над нами”), последовали телевизионные ток-шоу и даже обсуждение в парламенте¹¹². Когда Шрёдер настаивал на том, что никто не имеет права на лень, он использовал широко распространенные настроения. Реформы Харца положили таким привилегиям конец. “Рольфу из Флориды” пришлось вернуться на родину и довольствоваться “базовым социальным обеспечением” (Grundsicherung).

Однако насколько “базовой” должна быть такая поддержка? Это был острый вопрос. Если установить ее слишком низкой, это нарушит принцип социальной солидарности, если слишком высокой – саботирует принцип заслуг. Для христианских демократов не было никаких сомнений в том, что работа должна окупаться: тот, кто встает утром, чтобы пойти на работу, должен знать, что, когда он вечером вернется домой, у него в кошельке будет больше денег, чем у соседа, который не работал. Сокращение пособий по безработице вызвало массовые протесты: на пике их популярности в августе 2004 года на улицы вышло около 200 тысяч человек. Для многих старая система, согласно которой безработный продолжал получать 60 % своей прежней заработной платы, была правом, которое они заработали годами вкладов, а не социальным пособием. Неудивительно, что наиболее активными были группы, которые могли потерять больше всего. Те, кто ранее получал социальные пособия (Sozialhilfe), напротив, выигрывали от реформ, поскольку теперь они были охвачены медицинской страховкой.

В 2010 году, через год после мирового финансового кризиса, Конституционный суд постановил, что ставки, по которым рассчитывались пособия, были настолько низкими, что нарушали конституционное право на достойную жизнь (статья 1, параграф 1) и принцип социального государства (статья 20, параграф 1). Лидер либералов Гидо Вестервелле предупреждал, что страна находится на грани “позднеримского упадка” и скоро никто не станет ходить на работу¹¹³. Для других соответствующий урок истории имел место недавно – им было спасение банков. Оливеру Кюстеру было пятьдесят семь лет, он был холост и получал новое пособие по безработице. После оплаты счетов у него, квалифицированного механика, каждый месяц оставалось 320 евро на жизнь, “немного”, по его словам, но, по крайней мере, у него была крыша над головой и ему не приходилось идти на преступление, чтобы выжить. Как и многие в его положении, он устроился на неполный рабочий день с оплатой 1,50 евро в час – он надеялся купить на эти деньги самокат, чтобы вернуть себе мобильность. Он был рад существованию Sozialstaat. Что его возмущало, так это двойные стандарты, по которым государство распределяло деньги. Когда крупные банки обанкротились, их спасли с помощью миллиардов евро – “но когда маленькому получателю Hartz IV причитаются лишние 10 евро, это огромная драма. Я этого не понимаю. Надо высказаться и дать отпор”¹¹⁴.

Битва переросла в санкции. Санкции существовали и до реформы Харца, но (по сравнению с Великобританией или Данией) они использовались только в качестве крайней меры – например, пятидесятилетней женщине приостановили выплату пособий, когда она сперва решила, что для женщины неприемлемо приходить на собеседование в семь утра, а затем отклонила предложение работы, предполагающей помощь с покупками старикам, потому что, по ее мнению, это было бы безответственным, так как у нее не было опыта работы в сфере ухода¹¹⁵.

Реформы Харца следовали в русле более широкого европейского стремления “активизировать” претендентов на получение пособий, превратив их в людей, ищущих работу. Вместо системы поддержки система социального обеспечения должна была стать трамплином. Налоговые льготы и переподготовка помогли бы людям прыгнуть выше: домохозяйствам было предложено запускать стартапы и превращаться в “Familien-AG” (семейные фирмы), мини-версии Mittelstand. Санкции должны были держать их в напряжении, и их “дозировку” корректировали, как таблетки. Но даже тогда Германия не была особенно жесткой. В 2016 году под санкции попали “всего” 134 тысячи человек – даже не каждый тридцатый получатель пособий Харца. Великобритания наказывала в три раза больше, жестче оказались и Португалия, Хорватия и Эстония. Более того, большинство санкций были мягкими – в среднем они могли стоить получателю вычета в размере 108 евро в месяц – и только 8 % из этой суммы взимались за отказ устраиваться на работу. Тем не менее размер пособия повторным правонарушителям мог быть сокращен на 60 %¹¹⁶.

Такая судьба постигла безработного в Тюрингии, когда в 2014 году он отклонил предложение о работе на складе несмотря на то, что у него было специальное образование в области складского хозяйства и логистики, – вместо этого он хотел работать в сфере продаж. Центр занятости сократил ему пособие сначала на 30 %, затем еще на 30 %. Мужчина подал в суд и заявил, что сокращения являются нарушением Конституции. Социальный суд в Готе (Тюрингия) согласился и передал дело в Конституционный суд.

Государство утверждало, что личные интересы человека необходимо соотносить с интересами общества в целом, которое платило за его льготы: этот человек был обязан устроиться на работу, даже если она не входила в круг его любимых занятий. Истец и судья, напротив, ссылались на основные права, закрепленные в Конституции. Одним из них было право выбора профессии (статья 12, параграф 1). Другими – гарантия “человеческого достоинства” (статья 1, параграф 1), “право на жизнь и физическую свободу” (статья 2, параграф 2) и принцип, согласно которому Германия является “социальным государством” (статья 20, параграф 1). В совокупности, как утверждал судья Готы, это означает, что каждый гражданин имеет право на “минимум, необходимый для достойной жизни” (menschenwürdiges Existensminimum), и это включает в себя как его социальное и культурное существование, так и физическое. Когда центр занятости сократил базовое обеспечение мужчины сначала с 391 до 274 евро, а затем всего до 235 евро, он лишился этого минимума. Защитники санкций утверждали, что без этого люди не обратились бы за помощью, которая им необходима, чтобы встать на ноги. Судья установил: они только усиливали уязвимость истцов. Были случаи, когда попавшие под санкции люди кончали с собой, умирали от недоедания или были вынуждены заниматься проституцией. Возражение, что санкции нужны для защиты необходимого минимума налогоплательщиков, было отвергнуто как не имеющее ничего общего с богатством страны. В любом случае недопустимо противопоставлять одно человеческое достоинство другому¹¹⁷.

В 2019 году Конституционный суд наконец вынес решение по этому делу. С одной стороны, суд принял широкую точку зрения на необходимый минимум и признал сокращение на 60 % неконституционным. “Человеческое достоинство… не может быть утрачено даже из-за якобы «недостойного» поведения”. С другой стороны, он выступил в защиту сокращения на 30 %. Пока санкции были ограниченными, они были законными. Гражданин имел право на получение достаточного количества пособий, чтобы полноценно жить, но государство также имело право ожидать от него помощи в удовлетворении его нужд¹¹⁸.

Таков был закон. То, что люди имеют право на социальную поддержку, было преобладающей общепринятой доктриной с середины 1950-х годов и было закреплено в эпохальном законе о социальном обеспечении 1961 года (Bundessozialhilfegesetz). Вскоре после этого работные дома для “асоциальной” молодежи, бродяг и “распутных” женщин были объявлены в Западной Германии неконституционными; Восточная Германия продолжала применять уголовный кодекс 1872 года (статья 42 STGB) и собирала таких людей вместе. Однако иметь право и пользоваться им – это не одно и то же. В реальной жизни заслуги продолжали бросать тень на право бедных на помощь. По оценкам, в конце 1990-х годов каждый третий и, возможно, даже каждый второй гражданин не пользовался социальной помощью (Sozialhilfe), на которую он имел право¹¹⁹. Другими словами, 2 миллиона граждан (плюс полмиллиона иностранцев) жили ниже официального порога благосостояния.

Частично низкий уровень востребования помощи был результатом невежества. Caritas обнаружила, что две трети ее клиентов в то время ошибочно полагали, что им придется возвращать Sozialhilfe из последующих доходов, половина не знала, что может получать помощь в дополнение к своей заработной плате, а каждый пятый думал, что ему придется сначала израсходовать все свои сбережения. Еще одной причиной был стыд. В 1979 году более двух третей не хотели, чтобы их семьи, соседи и друзья знали, что они получают пособие. Идея “заслуживающих бедных” продолжала существовать, и не только среди рыночных либералов. Именно социал-демократ и министр труда из первой большой коалиции Меркель Франц Мюнтеферинг оправдывал реформы Харца Новым Заветом: “…если кто не хочет трудиться, тот и не ешь” (2 Фессалоникийцам 3:10)¹²⁰.

Одной из целей реформы Харца была борьба со “скрытой бедностью”: люди с небольшими пенсиями, те, кто долго находится без работы, и дети получили базовые выплаты социального обеспечения (Grundsicherung). Таким образом, люди были избавлены от отдельного унизительного визита в Sozialhilfe, а члены их семей – от необходимости помогать им. В 2007 году общенациональное обследование домохозяйств выявило удручающий факт. Из миллиона пожилых людей, имеющих право на базовую поддержку, ею воспользовалась только треть. Среди не достигших шестидесяти пяти лет охват был выше, но все равно лишь 61 %¹²¹.

Стыд так и не исчез полностью, хотя есть некоторые признаки того, что стигматизация, связанная с пособиями, с 1970-х годов ослабла. К началу 1990-х почти каждый второй сказал, что его это не беспокоит. Теперь “только” 11 % беспокоились о том, что их “разоблачат” дети, а 44 % – что друзья и соседи¹²². Большинство людей, живущих в скрытой бедности, имели такое же представление о своих правах, как и те, кто требовал пособий. Их самый большой страх заключался в том, что их детям (или родителям) в итоге придется их пособия возвращать. По закону дети несли ответственность за пожилых родителей и стоимость их дома престарелых – даже если они сами в детстве страдали от родительского пренебрежения¹²³. Однако на практике это редко соблюдалось, и львиную долю (98 %) оплачивало государство.

Вопреки широко распространенному образу похитителей благосостояния, бедняки часто разделяли идеал заслуг, производительности и независимости. Одной из таких была Марианна Хаузер, которая в основном жила на пенсию мужа. Другие могли подать заявку на “Fürsorge”, сообщала эта восьмидесятилетняя вдова исследователям, красноречиво используя старый, более постыдный термин для обозначения социальной помощи в межвоенные годы. Она обходилась без этого всю свою жизнь и не собиралась начинать сейчас. “Для меня самое главное, что мне не нужно полагаться ни на какой государственный орган”. Они станут просто оскорблять ее и выяснять, почему она проработала так мало лет. “Нет… я не буду просить милостыню”¹²⁴. В таком достоинстве и независимости есть много привлекательного. Но в случае с фрау Хаузер ее нежелание обратиться к государству за тем, что принадлежало ей по праву, обрекло ее на одиночество. После оплаты аренды и электричества у нее оставалось всего 450 евро в месяц на жизнь. Похороны ее мужа обошлись в 6 тысяч евро, а потом сломалась стиральная машина. Фрау Хаузер перестала ходить в театр, больше никуда не ездила и очень редко навещала сестру и двоюродную сестру, потому что поездка на автобусе требовала сложных пересадок, а такси было слишком дорогим. Ее философия заключалась в том, что она “не хотела быть обузой”.

Те, кто готовился к поездке в офис социального обеспечения, часто возвращались униженными. Женщина – зубной техник, работавшая неполный день, в 2018 году охарактеризовала рутинные приемы службы как психологический стриптиз¹²⁵. Она отправила 180 откликов на вакансии, и ей нужно было предоставить чиновникам доказательства всего, от счета за отопление до медицинской страховки. Когда она лежала в больнице, ее содержание сокращалось из-за обедов, которые она там ела, а те небольшие деньги, которые ее пятнадцатилетний сын приносил домой со случайных заработков, считались доходом семьи, а не карманными деньгами, и вычитались аналогичным образом. Пожилые безработные получатели пособий Харца воспринимали бесконечные отклики на вакансии, которые им приходилось отправлять, как бессмысленные и не более чем форму муштры со стороны государства. Безработная мать с двумя детьми за полгода заполнила бумагами шесть папок-скоросшивателей, чтобы задокументировать свои расходы. Для нее “это был круг страдания”. “Каждый визит к властям сопровождался позором, словно меня пороли… С повседневной жизнью с детьми я всегда могла справиться, но с властями я не справляюсь”. “Бедность не знает вечера, выходных или праздников”, – сказала пятидесятидвухлетний социальный педагог, рано вышедшая на пенсию из-за хронической болезни. Она не могла участвовать в жизни общества и чувствовала себя в ловушке “духовной бедности”: “У меня такое ощущение, что моя собственная личность медленно растворяется”.

Эти жизнеописания были собраны не радикальными социалистами, а Министерством труда и социальных дел земли Северный Рейн-Вестфалия в ходе официальных исследований в 2012 и 2016 годах. Реформа Харца, заключали они, “не обеспечивает поддержки во всем разнообразии жизненных ситуаций”. Стандартные ставки были слишком жесткими и не учитывали тот факт, что социальные контакты, такие как посещение кафе или концерта или прогулка с собакой, тоже стоят денег. Людям поручали задания, не учитывая их пригодность, а просто “исходя из того, что любая работа лучше, чем ничего”. Они теряли чувство собственного достоинства, а когда к бедности присоединялась болезнь, повседневная жизнь становилась практически неуправляемой. В сообщениях говорилось о “сегрегации”. Цель реформ – “поддержать” (fördern) людей – затерялась в ходе их реализации. Вместо этого встреча с бюрократами оставляла по себе “ярость, бессилие и разочарование”. Социальные суды были завалены почти 150 тысячами исков в год, в которых оспаривалось все – от санкций до недостаточной компенсации квартплаты, – половина из них была решена в пользу получателей пособий Харца¹²⁶.

Продовольственные банки в городах и поселках сделали социальную депривацию, как никогда прежде, заметной. По-немецки они называли себя Tafeln (“столы”), предлагая не только еду, но и социальную интеграцию. В начале 1990-х годов, в результате борьбы с пищевыми отходами, начали действовать три десятка подобных организаций. К 2000 году их число выросло до тысячи, десять лет спустя их было уже 2 тысячи, и основной функцией стала помощь нуждающимся. В 2014 году более миллиона человек регулярно посещали Tafeln. В дискаунтере Lidl покупатели могли пожертвовать продовольственным банкам свой залог за сданные бутылки, а Tchibo посвятил их поддержке специальную плитку шоколада (также называемую Tafel). В отличие от Северной Америки, большая часть продуктов питания поступала от мелких розничных торговцев по соседству – это была своего рода альтернативная местная экономика, поддерживаемая пожертвованиями в денежной и натуральной форме.

Впечатляющий рост количества продовольственных банков не стал результатом неолиберальной политики жесткой экономии, по крайней мере в Германии. Парадоксальным образом он произошел одновременно с увеличением государственной помощи и, как мы только что увидели, с официальным признанием того, что люди живут не хлебом единым. Обратившиеся к Tafeln были не теми, кто нуждался в них больше всего. Бездомные составляли лишь 1 % их клиентов. В Баден-Вюртемберге Tafeln охватили только 8 % бедняков. Самую большую группу составляли безработные получатели пособия Харца, за ними следовали просители убежища и бедные пенсионеры. Дело не в том, что бедные становились беднее, а в том, что все больше их сограждан обращали на них внимание. Фактически наибольшее количество продовольственных банков было в самых богатых частях страны: Баварии и Баден-Вюртемберге.

Чуть менее половины Tafeln представляли собой добровольные ассоциации, остальные действовали под эгидой независимых органов социального обеспечения; лишь в нескольких редких случаях их спонсировал город, как, например, в Магдебурге. По всей стране они привлекли 60 тысяч волонтеров. Помощники хотели объединить тех, кто был исключен или упущен из виду государством – объединение мигрантов и коренных немцев было частью социальной миссии. Раздавая судки с едой, они также раздавали общественное признание. В нескольких центрах помимо горячего питания предлагался уход за детьми и другие услуги. Во многих странах неолиберальные реформы государства всеобщего благосостояния требовали от претендентов продемонстрировать как свою ценность, так и свою боль¹²⁷. В продовольственных банках помощь и сочувствие не были обусловлены демонстрацией “ценности”. В 2017 году эти организации поддержали основные органы социального обеспечения в призыве к “достойной жизни” с лучшими рабочими местами, более справедливыми налогами и большим количеством пособий. Люди, которые работали всю свою жизнь, не должны жить в нищете. Те, кто ухаживал за детьми, заслуживали базовых пенсий в знак признания их заслуг в воспитании¹²⁸.

У системы Харца также были свои либеральные критики. В 2006 году Германия потратила на социальные пособия 700 миллиардов евро, или 8500 евро на человека. В том же году премьер-министр Тюрингии Дитер Альтхаус, христианский демократ, предложил правительству просто отменить такие трансферты и вместо этого выдавать всем взрослым “доход гражданина” в размере 800 евро в месяц, независимо от положения; каждый ребенок получал бы 500 евро.

Идея всеобщего базового дохода восходит к радикалам Великобритании и Франции 1790-х годов, стремившихся к большему социальному равенству¹²⁹. Ее восприятие в Германии в последнем поколении многое говорит нам об идеале справедливости, который продолжает преобладать в стране. Сторонники всеобщего базового дохода были в основном антиэтатистскими либертарианцами. Их целью было “откатить назад” государство, освободив претендентов от позора социального обеспечения. Покойный фармацевтический магнат Гётц Вернер сравнил систему Харца с “тюрьмой открытого типа”; он черпал вдохновение в антропософии и этическом индивидуализме Рудольфа Штайнера. Доход гражданина может дать людям достаточную подушку безопасности, чтобы заставить их идти на больший риск, и в то же время вознаградит лиц, ухаживающих за их детьми или пожилыми родителями. Предлагавшийся низкий единый подоходный налог в размере 25 % мог бы снять налоговое бремя с плеч многих предприимчивых людей. Идея универсального базового дохода получила некоторую поддержку со стороны католических богословов, которые видели в нем источник достоинства, а также со стороны либерально-радикальной Пиратской партии, которая включила его в свою избирательную программу в 2013 году¹³⁰.

Тем не менее поразительным образом эта идея вызвала если не откровенное неприятие, то по меньшей мере подозрение. (Пиратская партия получила 2 % голосов.) Профсоюзы и молодые социал-демократы опасались, что фирмы воспримут это как субсидию на дешевую рабочую силу. Если отсутствие работы вдруг станет равносильно выполнению оплачиваемой работы, зачем вкладываться в образование и профессиональное обучение? А кто будет защищать уровень зарплат и условия труда? Другие беспокоились, что наиболее уязвимые окажутся в еще худшем положении, потому что города и общины могут вообще перестать им помогать.

Прежде всего эта дискуссия иллюстрирует важность работы и производительности. Социальное государство предложило систему защиты, но при исключительных обстоятельствах, и у заявителей должны были быть основания, чтобы получить помощь. Ожидалось, что граждане будут твердо стоять на ногах. Солидарность основывалась на личной ответственности. “Всеобщий базовый доход” выглядел менее тревожно в странах (таких как США и Великобритания), где системы социального обеспечения были менее привязаны к прошлым показателям. В Германии, напротив, он был слишком эгалитарным и потому опасным, угрожающим нарушить тонкий баланс между правами и обязанностями, который зависел от индивидуальных достижений (Leistungsprinzip). Как прямо выразился один разгневанный гражданин, написавший в редакцию журнала, каждый, конечно же, имеет право ничего не делать, но это не значит, что государство и те, кто ходит на работу и платит налоги, обязаны поддерживать его в безделье¹³¹.

В 2022 году правительство Шольца выполнило свое обещание реформировать систему льгот. Для социал-демократов это был долгожданный шанс восстановить репутацию, похоронив меры, ассоциирующиеся с подлостью и карательными санкциями, которые их последний канцлер Герхард Шрёдер ввел два десятилетия назад. В 2022 году около 4 миллионов человек получили пособие по безработице II (Hartz IV). Широко оклеветанные льготы Харца должны были быть заменены “доходом гражданина” (Bürgergeld). Но радикальная реформа социального государства вскоре столкнулась с трудностями. Согласно опросам общественного мнения, проведенным в ноябре, большинство граждан считали, что даже скромное повышение пособий с 449 до 502 евро в месяц зашло слишком далеко, поскольку устранило бы стимул искать работу. Федеральный совет (Бундесрат), где христианские демократы контролировали большинство, заблокировал инициативу. В конце концов был достигнут компромисс. Те, кто получает льготы, в будущем могут рассчитывать на 502 евро в месяц – вряд ли это большой скачок во время инфляции, – но санкции остаются в силе для тех, кто не ищет работу или не приходит на собеседования. Первоначальная идея “доверять” новому безработному в течение первых шести месяцев была отменена. Льготный период, в течение которого нельзя трогать имущество и дом человека, был сокращен с двух лет, как первоначально предусматривалось правительством, до одного, а защищаемые активы – с 60 тысяч до 40 тысяч евро. Предусмотрена большая поддержка переобучению. Вызывающее разногласия имя “Харц”, возможно, и было похоронено, но его дух остался жить, хотя и на более щедрых условиях. Другой вопрос – будет ли новый “доход гражданина” достаточным, чтобы заглушить дебаты о бедности и праве на достойное существование. Это ясно показало, насколько широким остается консенсус в отношении принципа, согласно которому труд должен вознаграждаться.

Культ стабильности, бережливости и производительности, который помог Германии стать мощной державой, имел свою цену. Его сторонники обещали, что каждый придет к процветанию, проявляя сдержанность и настойчивость. На самом же деле богатые стали только богаче, еще сильнее оторвавшись от бедных. Поклонение личному тяжелому труду и бережливости усиливало неравенство. Не каждый хотел или мог откладывать, а многие, кто это делал, были настолько не склонны к риску, что получали обратно меньше, чем вложили. Превращение бережливости в проверку характера в конечном счете стигматизировало и исключало тех, кто не может сводить концы с концами, часто – по причинам, от них не зависящим.