Как будто проблемы внутри страны были недостаточно велики, объединенной Германии пришлось еще и найти свое место в резко меняющемся мире. Правящей мантрой со времен Аденауэра были сдержанность и невмешательство под прикрытием НАТО. Теперь страна столкнулась с новой волной глобализации, расширением Европейского союза на восток, войнами на Балканах и Ближнем Востоке, финансовыми кризисами, подъемом Китая и российско-украинским конфликтом.

Вопреки опасениям Маргарет Тэтчер, Германия не превратилась в великую державу, пристрастившуюся к территориальным завоеваниям. Роль, которую она взяла на себя, определить труднее. Ее действия (и бездействие) бросали вызов привычным категориям империи, гегемона или сверхдержавы. Аналитикам пришлось изобретать новые гибриды, такие как “полугегемон” и “гражданская власть” (civilian power)¹. Один из наиболее проницательных, Ханс Кунднани, поставил диагноз, назвав это “немецким парадоксом”: страна, столь же экономически “напористая” в Европе, сколь “ненапористая” за ее пределами². Германия может быть чемпионом мира по экспорту, но у нее нет геополитических амбиций Великобритании или Франции. Ее военные расходы были ближе к расходам Швейцарии, пока конфликт в Украине в 2022 году не вынудил правительство выделить 100 миллиардов евро в качестве дополнительного финансирования бундесвера; правда, еще неизвестно, какая часть этой суммы пойдет на танки и оружие.

На самом деле никакого парадокса нет. Германия смогла продавать свои товары миру (включая оружие), в то время как другие страны (в первую очередь Соединенные Штаты) платили цену за ее безопасность. Она повела себя как “безбилетник”. Деглобализация, пандемия и вызванный ею дефицит, а также конфликт в Украине выявили издержки этой стратегии: военную и экономическую уязвимость благодаря одновременной зависимости от американской военной мощи и от нескольких зарубежных рынков, поставщиков и источников энергии.

Военная интервенция продолжалась в формате шаг вперед и шаг назад. В 1994 году Конституционный суд постановил, что бундесвер может участвовать в военных и гуманитарных акциях за пределами территории НАТО, пока у него есть мандат ООН. Годом ранее канцлер Коль отправил в Боснию самолеты-разведчики. Война в Косово в 1999 году подняла ставки. В своем коалиционном соглашении новое правительство социал-демократов и “Зеленых” заявило, что “немецкая внешняя политика – это политика мира”. Теперь Йошка Фишер, непобедимый министр иностранных дел “Зеленых” в правительстве Шрёдера, умолял свою партию поддержать интервенцию НАТО с целью остановить сербский геноцид албанцев в Косово, несмотря на отсутствие мандата ООН. “Не повторим войну! Не повторим Аушвиц”, – сказал он делегатам; эти два пункта шли у него рядом. Мораль была перевернута с ног на голову: аргумент против оружия теперь использовался для того, чтобы взять оружие в руки. Германия отправила истребители.

Однако то, что Фишер использовал моральные принципы, чтобы привлечь на свою сторону партию и общественность, не означало, что они были движущей силой интервенции. Несколько месяцев спустя тот же Фишер заявил Немецкому обществу внешней политики (DGAP), что речь идет “не только о моральных ценностях, но и об интересах”, прежде всего о стабильности в Юго-Восточной Европе; признание Германией Словении и Хорватии в 1992 году внесло свою лепту в националистический распад Югославии, вызвавший волну мигрантов в Германию. Косово, подчеркнул Фишер, не было ни “прецедентом” одностороннего вмешательства, ни поворотным моментом во внешней политике Германии. Он выступал за дальнейшее самоограничение, многосторонность и европейскую интеграцию, что не сильно отличалось от свода правил Коля. Фишер сказал “нет” гуманитарному интервенционизму во всем мире. Действительно, для него “европейские предпочтения” Германии естественным образом возникли из “ее истории как неморской и неколониальной державы”, демонстрируя довольно любопытную амнезию насчет короткой, но жестокой эпохи Германии как колониальной силы³.

Канцлер Шрёдер пообещал президенту США Биллу Клинтону поддержку еще до того, как занял свой пост. И при этом Германия не просто выполняла свой долг верности, следуя за своим американским союзником, как было сказано немецкой общественности. Первоначально в мае 1998 года Министерство иностранных дел Германии призывало НАТО наращивать военную угрозу и планировать наземные операции, а также воздушные удары. Трудно сказать, какой была бы общественная реакция, если бы дело дошло до развертывания немецких сухопутных войск численностью 16 тысяч человек. В конце концов Сербия сдалась и в июне 1999 года приняла международный мирный план. Несмотря на все жаркие споры, фактическое военное участие Германии было крайне ограниченным, составив не более 3 % всех воздушных ударов⁴.

После терактов 11 сентября правительство Шрёдера немедленно выразило поддержку Соединенным Штатам. Первые немецкие солдаты были отправлены в Афганистан еще до конца 2001 года. Однако многосторонность и военное вмешательство имели четкие пределы. В 2002 году Шрёдер заверил немецких избирателей, что не будет поддерживать дальнейшие американские авантюры – это принесло ему победу на новых выборах. Одно дело – борьба с террористами, другое – смена режима. По его словам, он будет следовать “немецкому пути”, а не “американскому пути”, и это политика мира. Еще до заседания Совета Безопасности ООН (на котором в то время Германия не имела права вето) Шрёдер заявил, что не одобрит американское вторжение в Ирак⁵. Германия была спасена от изоляции благодаря последующей поддержке со стороны России и Франции.

Публичная напористость Шрёдера по отношению к Соединенным Штатам была бы немыслима во время холодной войны. Однако и предыдущие канцлеры не были вашингтонскими пуделями. Политика мира Германии использовала моральные принципы для продвижения национальных интересов, как недавно напомнил нам бывший редактор еженедельника Die Zeit Йозеф Иоффе, хотя можно поспорить, делает ли это страну “моральной сверхдержавой”⁶. Когда Брандт пал на колени в Варшаве, он провозгласил искупление и одновременно открыл восточную дверь для внешней политики Западной Германии. Европейская интеграция аналогичным образом драпировала национальные интересы в мантию мира. Именно Гельмут Шмидт, преемник Брандта, вместе с президентом Франции Валери Жискаром д’Эстеном добивался проведения первого мирового экономического саммита в 1975 году. Шмидт вместе с американцами бойкотировал Олимпийские игры в Москве в ответ на советское вторжение в Афганистан в 1979 году, но не применил экономические санкции. С Советском Союзом было заключено крупное соглашение о газопроводе. Как загадочно выразился Шмидт в разговоре с промышленниками: “Нормальный бизнес с Советским Союзом должен продолжаться, но он просто не может быть обычным бизнесом”⁷. Примечательно, что именно архитектор восточной политики Брандта Эгон Бар после воссоединения настаивал на том, что страна имела право проводить свою внешнюю политику, как и любая другая. Вместо особого пути (Sonderweg) у Германии был свой “нормальный” путь: преступления прошлого не должны быть препятствием для этого⁸.

По правде говоря, вновь обретенное военное участие Германии было далеко не “нормальным”. “Война” в немецком лексиконе оставалась ругательным словом. Шрёдер предпочитал говорить о “борьбе с терроризмом”. Его министр обороны Рудольф Шарпинг настаивал на том, что страна не находится в состоянии войны, а просто проводит “полицейские действия военными средствами”⁹. Кампания была представлена как гуманитарная миссия по стабилизации Афганистана.

Такое принятие желаемого за действительное разлетелось на куски ночью 4 сентября 2009 года, когда немецкие войска вызвали истребитель США для упреждающего авиаудара по двум танкерам, украденным повстанцами в провинции Кундуз. В результате также погибли сто мирных жителей поблизости. Начальник штаба и министр обороны были вынуждены уйти в отставку после того, как изначально преуменьшили вероятность гибели мирных жителей. Только после этого канцлер Меркель открыто заговорила о “боевой миссии”. Солдаты, которые раньше просто “умерли”, теперь признавались “павшими”.

Кундуз выявил не только кровавую реальность войны, но и системное противоречие, лежащее в основе немецкой политики. Еще годом ранее солдаты Германии были готовы строить дороги и сохранять мир, а не сражаться, если только они не подвергались нападению. Превентивные удары были исключены как контрпродуктивные для стабилизирующей миссии. Немецкие войска сидели в казармах и предоставляли сражаться союзникам. У них не было даже собственных вертолетов. Талибы воспользовались предоставленной им свободой в ходе наступления на север. Распространение повстанческого движения на деревни застало немецкие войска врасплох. И только в 2008 году командиры отправили их патрулировать улицы вместе с афганскими партнерами и дали им зеленый свет на то, чтобы воевать.

Афганская миссия стала жертвой непримиримых интересов Берлина, бундесвера и общественности: правительство Меркель не хотело терять лицо перед союзниками, но в равной степени рисковало потерять поддержку общественности, если превращало армию в реальную боевую силу. Результатом стала недоукомплектованная и недостаточно оснащенная армия без четкой стратегической задачи. Боевые войска были сокращены до семнадцати действующих пехотных батальонов, а силы безопасности пришлось собирать из других подразделений. В этих условиях сетевое гражданско-военное решение с низким уровнем риска имело смысл для немецких генералов и министров обороны. Просто так получилось, что оно не учитывало ситуацию на местном театре военных действий. После Кундуза даже четверть немцев не хотела, чтобы их солдаты продолжали участвовать в Международных силах содействия безопасности, и только 15 % считали, что миссия в Афганистане способствовала укреплению национальной безопасности¹⁰.

К моменту унизительного ухода союзников в 2021 году около 160 тысяч немецких солдат на том или ином этапе служили в Афганистане. Однако именно американцы после афганцев заплатили самую высокую цену. В Афганистане погибло 2442 американских солдата и только 58 солдат бундесвера, что меньше, чем количество убитых журналистов; Вашингтон потратил в семьдесят раз больше, чем Берлин. Разговоры о “немецком Вьетнаме” лишь показывают, что чувство войны в стране все еще странным образом искажено.

Солдаты могли рассчитывать на некоторое общественное признание своей храбрости и самопожертвования: Ральф Рёнкендорф потерял зрение, спасая товарища, и удостоился медиапремии Bambi в 2011 году, – но это по-прежнему далеко от того, что является “нормальным” где-нибудь в другом месте. В то время как Соединенные Штаты, Великобритания и Франция поминают своих павших “героев” огромными памятниками в столицах, мемориал солдатам бундесвера, открытый в 2014 году, спрятан в “лесу памяти” на территории казарм под Потсдамом¹¹.

Зов востока

За воссоединением последовала глобальная переориентация. В то время как старая Федеративная Республика заглядывала через Атлантику, новая все больше смотрела на восток, на рынки Восточной Европы, России и Китая. Трансатлантический альянс начал ослабевать задолго до того, как Дональд Трамп назвал его “устаревшим” в 2017 году. Причина была проста: с исчезновением общего врага – Советского Союза – Германия и Соединенные Штаты стали меньше нуждаться друг в друге.

Значительная часть новообретенного мирового благосостояния Германии была чистой удачей. Революции в Восточной Европе в 1989–1990 годах открыли доступ как к новым рынкам, так и к дешевой квалифицированной рабочей силе; в 1991 году VW приобрел чешскую Škoda. Заниженный курс евро дал немецкому экспорту конкурентное преимущество вопреки тому, чего опасались защитники немецкой марки. Прежде всего, китайское экономическое чудо создало миллионы новых клиентов среднего класса, жаждущих немецких автомобилей и продуктов. Больше, чем когда-либо, Германия жила за счет своего экспорта; к 2010 году экспорт составлял половину ВВП, а десятью годами ранее – только треть. Хотя торговая статистика преуменьшает степень зависимости страны от иностранных рынков, поскольку игнорирует растущее число заводов, перемещающихся за границу. Глобальная Германия больше не означает “сделано в Германии”, она включает и немецкие продукты с надписью “сделано в Китае”. В 2017 году Mercedes впервые собрал за границей больше автомобилей, чем дома.

Однако для того, чтобы заработать на глобализации, также требовалась удача смелых. Это выпало на долю социал-демократа Герхарда Шрёдера, который реализовал самый крупный пакет социальных реформ со времен Аденауэра. В конце 1990-х годов Германия получила прозвище “больной человек Европы”, так как была угнетена из-за низких темпов роста, высокого уровня безработицы и растущих затрат на заработную плату и налоги и изо всех сил пыталась нести расходы на воссоединение. В 1996 году безработица превысила отметку в 4 миллиона человек и составила 10 %. Шрёдер сделал ее снижение проверкой для своего канцлерства. Отвлеченный внешней политикой в свой первый срок (1998–2002), он посвятил свой второй срок (2002–2005) “Agenda 2010” – программе, направленной на создание более гибкого (и более дешевого) рынка труда. Ее центральным элементом были “реформы Харца”, названные в честь руководителя отдела кадров VW Петера Харца, старого друга Шрёдера еще со времен пребывания того на посту премьер-министра Нижней Саксонии, родины VW. Харц имел смелость мечтать о четырехдневной рабочей неделе, в 1993–1995 годах она была введена в тестовом режиме. Реформы облегчили увольнение людей и найм их на низкооплачиваемую работу с частичной занятостью; взносы на социальное обеспечение были отменены для тех, кто зарабатывает менее 400 евро в месяц. Кроме того, щедрые пособия по безработице были резко сокращены и объединены с базовыми социальными пособиями. Если безработный отказывался от работы, можно было удерживать его пособие независимо от того, насколько низкооплачиваемой или не соответствующей приобретенным навыкам была новая работа. Официальным девизом было “Поддержка и требование” (Fördern und Fordern).

При Коле накопилось множество так и не проведенных реформ. Но зачем социал-демократу проталкивать их? В наше время, пожалуй, мало случаев, когда политика и личность так тесно связаны. Вдохновленный голландскими реформаторами и Тони Блэром в Великобритании, Шрёдер следовал “третьему пути”, полагая, что единственный способ спасти социальное государство – это его либерализация. Личная ответственность должна была прийти на смену перераспределительной социальной справедливости. В отличие от привилегированного представителя среднего класса Блэра, который ходил в частную школу, Шрёдеру пришлось подтягиваться собственными силами. “Третий путь” был такой же частью его личной биографии, как и политическая философия. Ему едва исполнилось шесть месяцев, когда его отец погиб на фронте в Румынии в 1944 году. Шрёдер вырос в бедности и бросил школу в четырнадцать лет, чтобы работать сначала помощником в хозяйственном магазине, а затем в магазине в маленьком городке. Вероятно, он единственный из ныне живущих лидеров, умеющий украсить витрину. Ему пришлось пойти в вечернюю школу, чтобы получить школьный аттестат, необходимый для изучения права. Его карьера была свидетельством достоинств личной ответственности, железной дисциплины и творческой гибкости. “В нашем обществе не существует такого понятия, как право на лень”, – заявил он таблоиду Bild в 2001 году. Шрёдер защищал введение низкооплачиваемых “мини-работ” на основе личного опыта: без случайных подработок по уборке, по его словам, его мать никогда не смогла бы воспитать своих детей¹².

За пределами своего кабинета Шрёдер столкнулся с мощной оппозицией со стороны рядовых членов парии, профсоюзов и молодых социалистов, которых он возглавлял в конце 1970-х годов. Для проведения реформ ему нужна была поддержка оппозиции. Для многих социал-демократов он в одиночку убил вековую традицию социальной справедливости. Рабочие почувствовали себя преданными сокращением пособий по безработице, а безработные – униженными угрозой санкций. Однако бизнес ликовал. К 2007 году безработица упала ниже 10 %, а четыре года спустя – ниже 7 %.

То, что немцы считали справедливым вознаграждением, для других было результатом несправедливого “демпинга”. Вместе с дешевым евро реформы сделали немецкую рабочую силу самой дешевой в Европейском союзе. В 2008 году в Германии затраты на рабочую силу, не связанные с заработной платой (в частности, отчисления на социальное обеспечение и отпускные), были более чем на четверть ниже, чем в Испании и Греции, и даже десять лет спустя, после еврокризиса и последовавших за ним сокращений, они все еще были ниже на 10 %¹³.

Шрёдеру пришлось наблюдать за происходящим, покинув канцлерский кабинет. Он спас немецкую экономику, но при этом расколол SPD. На выборах 2005 года Шрёдеру удалось сыграть вничью с Ангелой Меркель, но он был вынужден оставить поле своему сопернику, поскольку не было никаких шансов на создание коалиции с отколовшимися левыми. Меркель сформировала свою первую большую коалицию с SPD в качестве младшего партнера. Голоса за SPD упали с 39 % в 2002 году до 23 % в 2009 году и так и не восстановились полностью (в 2021 году за партию проголосовали 25,7 %).

Результатом экономического пробуждения стала растущая асимметрия между коммерческими интересами страны, поворачивавшимися на восток, и ее безопасностью и моральными принципами, укорененными на западе. Профицит текущего счета не только вызвал проблемы с европейскими партнерами, но и увеличил разрыв внутри страны, поскольку на востоке было меньше промышленности, богатства и экспорта. Процветал бизнес с авторитарными режимами Китая и России. Шрёдер предпочел “идти на восток” и поручить поездки через Атлантику своему министру иностранных дел Фишеру. Шрёдер посетил Поднебесную шесть раз за шесть лет; Коль за свои шестнадцать лет на посту канцлера побывал там пять раз, а Шмидт – лишь однажды, в 1975 году. Эти годы стали известны как период расцвета неолиберализма. Но, по правде говоря, успех Германии был в такой же степени детищем меркантилизма. В 1999 году Шрёдер заключил контракт на строительство высокоскоростного поезда из Пекина в Шанхай на сумму 6 миллиардов немецких марок, но только после того, как выделил немецкую субсидию, снизившую цену. В дальнейшие поездки Шрёдер брал с собой своего партнера по теннису – Хайнриха фон Пирера, главу Siemens¹⁴.

В России Шрёдер сразу же нашел общий язык с Путиным: оба происходили из бедных семей, оба изучали право, и оба были альфа-самцами. В январе 2001 года он взял жену с частным визитом в Москву, чтобы вместе с Путиными отпраздновать православное Рождество. Результат их партнерства появился в октябре 2005 года, за десять дней до национальных выборов, когда правительство Германии подписало соглашение о строительстве гигантского трубопровода “Северный поток – 1”, идущего через Балтику для доставки российского газа напрямую в Германию. Проиграв выборы, Шрёдер вернулся в качестве председателя его правления. Второй трубопровод, “Северный поток – 2”, добавила его преемница Ангела Меркель.

С самого начала эти проекты вызывали споры. Для их сторонников они были важным источником дешевой и безопасной энергии, которая свяжет Россию с Европой. Для критиков они были дорогостоящим отвлечением от возобновляемых источников энергии и приносили в жертву Путину Польшу и Украину. “Северный поток – 2” был согласован в июне 2015 года, через год и четыре месяца после присоединения Россией Крыма, и угрожал отрезать Украину от российского газа. Строительство началось в 2018 году. 22 февраля 2022 года новое коалиционное правительство под руководством социал-демократа Олафа Шольца приостановило сертификацию “Северного потока – 2” в ответ на признание Путиным народных республик Донбасса. Но было слишком поздно. Два дня спустя развернулся полномасштабный конфликт. Включая и отключая передачу газа в рамках “Северного потока – 1”, Путин требовал от Германии выкуп. Критики оказались правы.

Бизнес с авторитарными режимами велся под официальным лозунгом “перемен через торговлю” (Wandel durch Handel). Идея, стоящая за этим, имеет внушительную историю. Она восходит к Монтескье и другим мыслителям Просвещения, которые верили в douceur[15] коммерции, которая своим мягким, цивилизующим прикосновением могла бы уменьшить агрессию и способствовать взаимопониманию. Шрёдер и Меркель, напротив, были реалистами, а не идеалистами. Оба доверяли “видимой руке”, заключая крупные сделки, гарантированные государством. В 2005 году Шрёдер сказал президенту Джорджу Бушу, что он “убежден, что Путин действительно хочет демократизации”: ему просто нужно сначала построить сильное государство на руинах коммунизма¹⁵. Эрдогана аналогичным образом представляли как начинающего демократа. Имея дело с Китаем, правительства Германии приняли политику “одного Китая” и вместо того, чтобы поднимать вопросы прав человека, предпочитали сосредоточиться на коммерческих правах своих фирм и их патентах.

Принцип Wandel durch Handel наивно предполагал, что авторитарные режимы каким-то образом станут больше похожи на своего торгового партнера – Германию, но после двух десятилетий роста торговли и инвестиций Путин и Китай стали еще более авторитарными и агрессивными, а Шрёдер превратился в лоббиста Путина, занимая с 2017-го до мая 2022 года место председателя правления “Роснефти”, энергетической компании, контролируемой российским правительством. Даже российско-украинский конфликт в феврале 2022 года не заставило Шрёдера дистанцироваться от своего российского друга. В мае того же года парламент лишил его привилегий бывшего канцлера, а Немецкая футбольная ассоциация – почетного членства. От почетного гражданства Ганновера Шрёдер отказался прежде, чем родной город смог его у него отобрать. За бывшим канцлером сохраняется почетная докторская степень Санкт-Петербургского университета.

Внешняя политика Германии после воссоединения пошла по кругу. Каждые несколько лет ведущий политик призывает страну повзрослеть и отстоять свои моральные принципы. Затем следует реакция тех, кто призывает к сдержанности и осторожности, за которой идет еще один тревожный сигнал. В 1999 году президент Хорст Кёлер заявил, что страна больше не может просто требовать соблюдения прав человека – ей нужно за них бороться. За этим последовали “изменения через торговлю”. Министр иностранных дел при Меркель, либерал Гидо Вестервелле, в 2012 году выступил против “необеллицизма” (“neo-bellicism”) и так называемых хирургических ударов, которые могли бы привести к гибели мирных жителей. Два года спустя, во второй большой коалиции Меркель, его преемник (и предшественник) Франк-Вальтер Штайнмайер, социал-демократ, объявил, что Германии пора набрать вес и играть более важную роль в кризисном регулировании: культуре сдержанности нельзя позволять превратиться в пассивное наблюдение со стороны. Президент Йоахим Гаук был еще более откровенен: время сдержанности прошло – теперь стране предстоит бороться за демократию и против диктаторов, а если необходимо, то и “взять в руки оружие”¹⁶.

Призыв остался без внимания. Внешнее участие остается незначительным по любым историческим меркам. В 2015 году бундесвер обучал курдские войска на севере Ирака, а в следующем году отправил шестьсот пятьдесят солдат в Мали для помощи французским войскам в борьбе с “Исламским государством”[16]. Там разбился их боевой вертолет “Тигр”. Дома все подводные лодки ждали ремонта в доках, а подавляющее большинство истребителей стояли на земле. Многочисленные вышедшие из строя самолеты и штурмовые винтовки, которые не стреляют точно, возможно, отражают и некомпетентность, и удобство. В 2019 году расходы на оборону составляли всего 1,1 % ВВП, что ниже, чем во Франции (1,7 %), Италии (1,3 %) и даже Дании (1,2 %) и далеко от требований Америки и НАТО достичь доли в 2 %. В 2020 году они были повышены до 1,5 %, хотя на 2023–2025 годы уже планировались “значительные сокращения”.

Потребовался конфликт в Украине, чтобы заставить правительство Шольца взять на себя обязательство выделить 2 % и пообещать давно назревшую модернизацию вооруженных сил. Но даже эту цифру следует рассматривать в исторической перспективе: в годы Аденауэра она составляла более 4 % и даже при Брандте – 3,5 %. Первоначально промедлив, к августу 2022 года Германия отправила Украине десять самоходных гаубиц (Panzerhaubitze 2000), 14 900 противотанковых мин и 3 тысячи противотанковых средств (Panzerfaust 3), а также палатки, каски и готовую еду. Лишь в январе 2023 года к этому добавились боевые танки “Леопард-2”. Насколько большую военную поддержку готова предоставить страна и на какой срок, еще предстоит увидеть. Только правая популистская партия Alternative für Deutschland (AfD) хочет вернуть армейский призыв. И генералы, и министры исключают такую возможность¹⁷.

Санкции последовали аналогичному маятнику. Шрёдер призвал ЕС отменить оставшиеся санкции на экспорт оружия, которые были наложены на Китай после бойни на площади Тяньаньмэнь в 1989 году. В 2014 году Меркель поставила европейскую безопасность выше национальных экономических интересов, когда поддержала санкции против России в ответ на присоединение ею Крыма. Однако, хотя экспорт оружия в Россию был остановлен, Меркель одновременно выступила против американского плана военной помощи со стороны НАТО. Каждый из этих случаев можно рассматривать исходя из конкретных условий. Тем не менее они следуют определенной схеме. Когда моральные принципы служили немецким интересам, их выставляли напоказ, когда они мешали, от них отказывались. После насильственного переворота в Мьянме весной 2021 года Германия и ЕС быстро ввели санкции. Когда Китай напал на Гонконг, они этого не сделали. Весной 2022 года Германия присоединилась к санкциям против России, но при этом продолжала покупать у нее газ. Спустя полгода немцы поровну разделились на тех, кто был готов нести издержки санкций, и тех, кто призывал к их прекращению¹⁸.

Отношения с Израилем являются исключением. Когда Меркель заявила Кнессету в 2008 году, что безопасность Израиля никогда не станет для нее предметом переговоров, она пошла по стопам Аденауэра и Коля. Корни непоколебимой поддержки Израиля со стороны Германии очевидны. Но это уникальное обязательство требует своих моральных компромиссов. Вопрос о том, насколько отправка Израилю атомной подводной лодки согласуется с “мирной политикой” Германии, остается предметом дискуссий. В 2021 году министерство иностранных дел оспорило право Международного суда расследовать военные преступления на палестинских территориях и было сразу же подвергнуто критике за то, что пожертвовало приверженностью Германии универсальным правам человека¹⁹.

Суровая любовь

Воссоединенная Германия составляет пятую часть населения и четверть экономики Европейского союза. Она слишком мала, чтобы руководить, но слишком велика, чтобы от нее отмахнуться. Общая европейская армия и внешняя политика были бы очевидным выходом из этого тупика. К сожалению, единство, необходимое для таких геополитических амбиций, было принесено в жертву на алтарь политики жесткой экономии во время финансового кризиса и кризиса еврозоны 2007–2015 годов. Германия с ее дисциплинарным кризисным управлением действовала как центрифуга. Вместо того, чтобы сблизиться, Европейский союз почти распался. Часть ответственности лежит на Ангеле Меркель. Ее осторожный, медлительный стиль руководства не подходил для кризиса, требующего быстрых действий.

В глубине души Меркель была атлантисткой: будучи подростком в ГДР, она мечтала посетить Соединенные Штаты, и когда рухнула стена, одним из первых дел, которые она сделала, была поездка с мужем в Калифорнию²⁰. Понятно, что для человека, выросшего за стеной, европейская интеграция никогда не была велением сердца, как для Коля. Вместо еще более тесного союза с федеральным центром Меркель стремилась сохранить власть национальных правительств – и достигли это, заключив Лиссабонский договор 2007 года, который сделал Европейский совет голосом их представителей. Если Коль был машинистом европейского поезда, то Меркель нажимала на тормоза.

Однако сводить это к вопросу личности было бы слишком просто. В своем подходе к кризису Меркель сформулировала нормы и интересы, которые широко разделяли по всей Германии средства массовой информации, эксперты и население в целом, а также ее кабинет министров и парламент. Они раскрывают своеобразное немецкое понимание мира финансов и достоинств хорошего ведения домашнего хозяйства. Глобальный кризис ликвидности и долга превратился в пьесу с моралью. Пакеты помощи были направлены не только на спасение других, но и на защиту немецкого образа жизни и имиджа Германии.

Финансовый кризис 2007–2008 годов был спровоцирован кризисом субстандартного ипотечного кредитования в США. Однако основная причина была глобальной: везде банки имели чрезмерную задолженность, а межбанковский кредит перестал работать. Однако когда 7 октября 2009 года Меркель проинформировала парламент о кризисе, она связала его с “жадностью, безответственными спекуляциями и неэффективным управлением в финансовом секторе” и закончила похвалой социальной рыночной экономике страны как “лучшей экономической и социальной модели” в мире²¹. Ее правительство поспешило оказать помощь мюнхенскому банку Hypo Real Estate, но возложило вину на “плохие” американские банки, чья халатность заразила в остальном “солидных” немецких коллег. Христианские демократы восхваляли надежные инвестиции семейных фирм (Mittelstand), социал-демократы – многие местные сберегательные банки (Sparkassen) и государственные Landesbanken (региональные банки, поддерживаемые налогоплательщиками) как альтернативу англо-американскому капитализму казино. В отличие от спекулятивной анархии по ту сторону Атлантики, немецкое государство, с этой точки зрения, гарантировало стабильность и порядок²².

Все это игнорировало то, что правительства Германии также провели дерегулирование рынков капитала после 1990 года. Немецкие банки больше не были копилками, предоставлявшими кредит горстке местных бизнесменов: они присоединились к миру высокорискованной торговли и были глубоко вовлечены в глобальное обеспечение безопасности. И никто в большей степени, чем Deutsche Bank, который выжил благодаря щедрости Федеральной резервной системы США; в рамках программы количественного смягчения он продал ФРС больше ценных бумаг, обеспеченных ипотекой, чем любой американский банк²³. Сберегательные банки действовали немногим лучше. Газеты сообщили, что местная сберегательная касса уговорила женщину из Франкфурта купить сертификаты Lehmann Brothers как безопасный способ пополнить свой пенсионный план – за ночь она потеряла 20 тысяч евро.

По официальному мнению, банкиры были не инвесторами, стремящимися к прибыли, а поставщиками услуг, которые предоставляли кредиты достойным клиентам. Авторитетная газета Frankfurter Allgemeine Zeitung отличала “реальные деньги” (наличные) от “виртуальных денег” деривативных рынков²⁴. Такие идиллические взгляды могли бы соответствовать жизни в провинциальном немецком городке веком ранее, но они были совершенно оторваны от мира капитализма с 1970-х годов. Немцы могли быть чемпионами по экспорту, но когда дело касалось финансов, они были фактически неграмотны.

В то время как Федеральная резервная система США взяла на себя роль глобального кредитора последней инстанции, европейцы вступили в препирательства. 5 октября 2008 года Меркель и ее министр финансов Пеер Штайнбрюк выступили по телевидению, чтобы заверить граждан Германии, что их сбережения в безопасности, тем самым застигнув своих европейских партнеров врасплох и вызвав на рынках панику вместо того, чтобы их успокоить. Каждое правительство теперь формировало свои собственные гарантии и фонды для капитализации. Германия наложила вето на “трансферный союз” и разделение бремени. После национальной помощи пришла пора жесткой экономии. Вместо того чтобы потушить пожар, Германия распространила его по всей еврозоне. Когда кризис ликвидности перерос в кризис государственного долга, состав злодеев сменился с “безответственных” банкиров на “экстравагантные” правительства – сначала Греции в 2010 году, затем Португалии, Испании и Италии (PIGS). Лишь в 2012 году Европейский центральный банк начал применять лекарство ФРС после того, как его президент Марио Драги пообещал “сделать все возможное, чтобы сохранить евро”²⁵.

В экономическом отношении Греция была периферийной страной: ее ВВП не составлял и десятой части ВВП Германии. Однако с политической точки зрения она стала решающей проверкой правил, регулирующих еврозону. В конце 1990-х годов страны ЕС согласились поддерживать дефицит своего бюджета ниже 3 %, а долг – ниже 60 % ВВП. Первыми странами, нарушившими соглашение, были Германия и Франция в 2003 году. Однако им это сошло с рук. Греции так не повезло. В октябре 2009 года выяснилось, что ее дефицит превысил 12 %, а общая долговая нагрузка достигла 115 % ВВП – и страна была неплатежеспособна. Ради выживания ее долг необходимо было реструктурировать с помощью европейских партнеров. Более богатые северные страны – Нидерланды, Финляндия и в первую очередь Германия, – тем не менее, хотели быть уверены, что они не выбрасывают приличные деньги на ветер и не подвергаются риску со стороны тех, кого считали расточительными южанами. Без гарантии проведения реформ Греция могла создать опасный прецедент. В начале 2010 года министр финансов Вольфганг Шойбле выдвинул идею создания федерального европейского фонда по образцу Международного валютного фонда. Меркель отвергла это предложение: она не была заинтересована в переносе финансового контроля из Берлина в Брюссель.

Дальше последовали пять лет ожесточения и боли, когда один европейский пакет помощи за другим подвергал Грецию глубоким сокращениям государственных расходов и социальных пособий. Демократическое государство и член ЕС оказалось отдано на милость Европейской комиссии – неизбираемого органа. Повторное кровопролитие означало обвал спроса и рост безработицы (25 % к 2015 году), бедности и гнева. Другие средиземноморские страны с высоким уровнем долга столкнулись с аналогичными мерами жесткой экономии, хотя здесь операция проводилась менее агрессивно.

Произошло возрождение националистических предрассудков и враждебности, невиданное с 1950-х годов. Вместо посла мира и демократии Европейский союз оказался бархатной перчаткой, скрывающей железный кулак Четвертого рейха. Германии не забыли ее жестокую оккупацию Греции во время войны. В Афинах на плакатах Меркель была изображена с гитлеровскими усами, в Лиссабоне ее приветствовали словами “Гитлер, убирайся домой!”. Не превращалась ли европейская мечта в антидемократический кошмар? Юрген Хабермас, самый влиятельный из ныне живущих мыслителей, сетовал на то, что Греция была сведена на уровень “протектората”²⁶.

Почему Германия была так упряма, что почти разрушила европейский дом, который так тщательно строила? “Нет дефицита” и “нет инфляции” превратили стабильность в светскую религию, которая исключала более интервенционистские или кейнсианские меры, способные избавить молодых греков и испанцев от многих лет боли. Лауреаты Нобелевской премии по экономике и международные организации, такие как МВФ, в отчаянии качали головами. Однако существовали взаимосвязанные убедительные причины, по которым немецкие политики и общественность придерживались домашнего средства.

Во-первых, страна справилась с проблемой относительно хорошо. Она быстро оправилась от мировой рецессии 2008 года. В следующем году в Конституцию был включен федеральный “долговой тормоз”, призванный сбалансировать федеральный бюджет. В то время как по Средиземноморью пронесся шторм, Германия наслаждалась устойчивым ростом, устойчивыми финансами и почти полной занятостью. Зачем менять то, что работает? Вместо этого больным соседям нужно было дать дозу немецкого лекарства. В целях защиты от многочисленных иностранных критиков в 2017 году министерство финансов подчеркнуло, что увеличение государственных инвестиций окажет лишь незначительное влияние на текущий счет и что в любом случае фискальная стабильность не является скупостью, а позволяет увеличить государственные инвестиции на 4,5 % в год с 2015 года²⁷. Чиновники, по-видимому, никогда не ездили на поезде и не ступали на порог школы. Задержки поездов, нехватка линий электропередачи, отсутствие ноутбуков и Wi-Fi, сломанные туалеты были лишь верхушкой айсберга многих лет недофинансирования; государственные инвестиции выросли, но только потому, что выросла вся экономика.

Во-вторых, финансовая дисциплина отражала особую экономическую философию, которая стала доминировать в Западной Германии после Второй мировой войны, – “ордолиберализм”. С этой точки зрения здоровая экономика требует строгих правил и порядка. Нарушьте правила, и последует хаос²⁸. Греции пришлось преподать урок и заставить ее почувствовать боль, чтобы она могла изменить свое поведение. В 2014 году Шойбле с гордостью объявил, что со следующего года дефицит федерального бюджета останется в прошлом. “Мы не хотим быть образцовыми учениками, – объяснял он в ордолиберальном духе, – но мы думаем, что было бы неплохо, если бы все в Европе придерживались правил. Мы не ожидаем от других ничего такого, чего не выполняем сами”²⁹. Если бы правила принимались только для того, чтобы их нарушать, всякое доверие исчезло бы. Но эта точка зрения игнорировала то, что правила не применялись на равных условиях. Они оказались на стороне Германии благодаря дешевому евро, который давал ей преимущество перед соседями, а также большому положительному сальдо торгового баланса. Для Греции, Италии или Испании, напротив, евро и сбалансированные бюджеты были смирительной рубашкой, которая в условиях экономического спада не позволяла им снижать процентные ставки, увеличивать государственные расходы или девальвировать валюту для стимулирования экономики³⁰.

Более того, внутренняя политика препятствовала нарушению правил в Европе. Поскольку в результате реформы Харца немцам урезали их собственные льготы, они не были склонны проявлять добросердечие к своим греческим и итальянским соседям. Фактически европейский кризис обсуждался на том же языке, что и предыдущие реформы внутри страны. Шойбле призывал к “помощи другим, чтобы помочь себе”. 17 июля 2015 года, в свой день рождения, Меркель обосновала перед депутатами последний европейский кредит Греции на сумму 86 миллиардов евро. Помощь, подчеркнула она, предоставлялась с условиями и проверками и только на основе quid pro quo (“услуга за услугу”). Ее принципами были “уважение к хорошей работе – ответственность и солидарность”. Это был международный эквивалент “поддержки и спроса” для своих безработных. “В долгосрочной перспективе, – сказала Меркель, – Германия будет преуспевать только в том случае, если остальная Европа также будет преуспевать”. Другой вопрос, верно ли и обратное³¹.

Что в итоге скрепило эти различные аргументы и сделало их такими несокрушимыми, так это простое моральное убеждение, что экономический успех страны отражает добродетели ее граждан. Когда премьер-министр Греции Георгиос Папандреу посетил Меркель в Берлине 5 марта 2010 года, таблоид Bild приветствовал его открытым письмом, в котором говорилось, что он въезжает в страну, где люди работают до достижения шестидесяти семи лет, “на заправочных станциях есть кассовые аппараты, таксисты выдают чеки, а фермеры не выманивают у ЕС субсидии на миллионы несуществующих оливковых деревьев”. У немцев тоже были долги, но им удалось их погасить: “потому что мы встаем рано и работаем весь день… и всегда откладываем копеечку на черный день”³². Для каждого, кто когда-либо стоял возле немецкого офиса, закрытого на один из, казалось бы, бесконечных “кофе-брейков”, это было странное заявление. У немцев было больше отпусков, чем у греков и большинства других смертных, и они выходили на пенсию в среднем на несколько месяцев раньше достижения шестидесяти двух лет, как и обычные греки; греческие пенсии казались такими большими, потому что других льгот было мало.

Самым бестактным замечанием было то, что немцы всегда расплачивались с долгами. Это был миф, который не только преуменьшал значение растущих проблем с частной задолженностью. Это также была замечательная форма коллективной амнезии, поскольку, когда дело дошло до дефолта, именно Германия оказалась величайшим грешником XX века. На Лондонской конференции по долгам в 1953 году Западная Германия списала половину своей задолженности, что позволило ей начать творить свое экономическое чудо, имея на шее на 15 миллиардов немецких марок меньше. Греция не могла ожидать такой щедрости. Напротив, Германия изо всех сил боролась против попыток Греции вернуть долги и расходы, связанные с ее военной оккупацией. В 2016 году Греция оценила долги Германии в 270 миллиардов евро – примерно 10 % от общих затрат на воссоединение. Правительство Германии отвергло эти требования, сославшись на “глобальные соглашения”, достигнутые в 1960-х годах, когда оно заплатило Греции сумму, эквивалентную 60 миллионам евро, главным образом за убийство греческих евреев. В последние годы родственники взрослых и детей, убитых СС в 1944 году, подали собственные гражданские иски, а итальянский суд приступил к конфискации активов, принадлежащих Deutsche Bahn, национальной железнодорожной компании. Во всех этих случаях Германия продолжала ссылаться на государственный иммунитет (который, согласно международному праву, защищает одно государство от преследования в судах другого) независимо от связанных с этим преступлений против человечности³³.

Меркель считала хорошо управляемую семью микрокосмом сильной экономики. Почему финансовые рынки оказались на грани краха, было “на самом деле довольно просто”, сказала канцлер своим партийным делегатам в Штутгарте в 2008 году: “швабская домохозяйка” напомнила бы им простую житейскую мудрость, что “невозможно жить не по средствам. Вот это кризис в двух словах… (Аплодисменты)”³⁴. Для любого, кто немного разбирается в истории или экономике, эти слова звучат как утверждение, что Земля плоская: так, государственный долг Великобритании в период с 1750 по 1850 год всегда превышал 100 % ВВП, а именно в это столетие она стала мировой сверхдержавой. Национальное хозяйство не похоже на домашнее. Государства могут печатать деньги и закачивать их в экономику. Как отметил лауреат Нобелевской премии по экономике Джозеф Стиглиц, когда швабская домохозяйка затягивает пояс, ее муж не теряет работу, но когда это сделает вся нация (режим жесткой экономии), работы лишатся многие³⁵. У этого простого морального трюизма есть еще один недостаток. Добродетельное частное поведение не обязательно приносит общественную пользу, как заметил еще Бернард Мандевиль в своей “Басне о пчелах” (1714): напротив, колеса коммерции часто вращают “частные пороки”, такие как роскошь и тщеславие.

По всей Европе политика жесткой экономии распределяла моральную вину, но первенство в этом принадлежало Германии. Тот факт, что евро благоприятствовал Германии за счет Греции, исчез из поля зрения, а вместе с ним исчезло и чувство солидарности, согласно которому более сильные должны помогать более слабым. Вместо этого понадобилась “суровая любовь”. Среди газет высоколобая Handelsblatt была единственной, кто выступал за помощь и реструктуризацию долга. Согласно опросу, проведенному весной 2010 года, трое из четырех немцев считали ответственным за проблемы Греции правительство этой страны, а не глобальный финансовый кризис, тогда как в Великобритании, Франции и Италии с этим был согласен только каждый второй. Лишь четверть немцев была готова поддержать Грецию. 55 % чувствовали, что они выше всякого кризиса и находятся в безопасности, – в других странах настолько самоуверенны (или наивны) были только 36 %. В 2015 году, когда был собран третий пакет помощи, большинство немцев хотели, чтобы Греция осталась, но половина считала, что “Грексит” не окажет никакого влияния на Европейский союз³⁶. Их главной заботой было то, что эти пакеты сделали не с греками, а с ними самими – “честными” трудолюбивыми немцами, которые жили в соответствии с добродетелями “ответственности” и не были обузой для государства. Только финны относились к кризису еврозоны еще жестче, но тогда кредиты Греции составляли 10 % их национального бюджета, и в начале 1990-х годов они пережили разрушительную рецессию.

Немцы считали себя казначеями Европы, а не ее бенефициарами. Как писала Bild: “Мы снова – дураки Европы!” В 2017 году бывший главный экономист Deutsche Bank – того самого банка, который спасли Соединенные Штаты всего восемь лет назад, – предупреждал: “мы будем вечно платить за Грецию”, как будто европейские кредиты были подарками немецких налогоплательщиков³⁷. Тот факт, что Германия извлекла из греческой трагедии выгоду в размере 100 миллиардов евро, был удобно проигнорирован; инвесторы, ищущие безопасного убежища, потянулись к Bunds (долговые ценные бумаги, выпущенные правительством Германии) и в процессе этого снизили процентные выплаты³⁸.

Немцы гордятся тем, что являются “хорошими европейцами”, и они менее евроскептичны, чем их соседи. Но какой Европы они хотят? Осенью 2018 года социал-демократический Фонд Фридриха Эберта исследовал ожидания людей от Европейского союза. Для четверти преимущества членства в ЕС перевешивали его недостатки, для другой четверти все было наоборот, а оставшиеся не определились. Особенно скептически относились к ЕС пожилые люди и группы с низкими доходами. Для большинства немцев ЕС был символом мира, демократии, прав человека и экономического успеха. Солидарность и толерантность заняли последнее место в списке. В идеале ЕС должен был заботиться об окружающей среде, преступности и внешней безопасности, но оставить пенсии, социальное обеспечение, образование, здравоохранение и долги каждому государству-участнику. Более половины рассматривали ЕС как организацию, управляемую банкирами для банкиров. Две трети считали, что европейская политика “не заботится о таких людях, как я”³⁹. Противодействие облегчению долгового бремени было столь же сильным, как и поддержка европейского налога на выбросы углерода и минимальной заработной платы. Некоторые комментаторы стремились к тому, чтобы их страна взяла на себя роль “дружественного гегемона” и действовала как “американцы Европы”, то есть примерно как Соединенные Штаты с их планом Маршалла после войны⁴⁰. Но именно этого и не хотело большинство немцев. Поскольку Европа для них не означала солидарности, то и особого желания распределять бремя у них не было.

“Мы можем это сделать”

31 августа 2015 года на пресс-конференции возле лагеря беженцев недалеко от Дрездена Ангела Меркель заявила: “Нам удалось столь многое – мы можем это сделать”⁴¹. Это станет определяющими словами ее шестнадцати лет пребывания в должности. Четыре дня спустя вместе с Австрией она открыла границу для тысяч беженцев, направлявшихся из Сирии, Албании и Афганистана через Балканы и Венгрию. К концу года в Германию добрались 890 тысяч человек, многие из них, хотя и не все, были беженцами. Еще 310 тысяч последовали в 2016 году. К концу 2017 года Германия стала убежищем для 1 миллиона беженцев; еще 300 тысяч человек получили ограниченное разрешение на пребывание или ждали решения о предоставлении убежища. По сравнению с Турцией и Ливаном это были не особо большие цифры – по отношению к их населению эти страны приняли в четыре и в десять раз больше беженцев соответственно⁴². Однако для Европы они были экстраординарными – только Швеция приблизилась к этому числу.

Призыв Меркель к европейским партнерам разделить это бремя остался без внимания. Ограниченная солидарность во время финансового кризиса вернулась бумерангом при кризисе беженцев. Точно так же, как Германия заблокировала “трансфертный союз” по долгам, остальные страны ЕС теперь торпедировали планы по переводу людей, ищущих защиты. Германия была предоставлена сама себе.

Решение Меркель резко разделило мнения. Для многих беженцев, иностранных журналистов и гуманитарных деятелей Германии это превратило канцлера в святую. Германия, казалось, завершила свою метаморфозу и, столкнувшись лицом к лицу со своим темным прошлым, вновь стала моральным маяком. “Когда дело доходит до помощи другим, мы – чемпионы мира”, – с гордостью заявила парламенту в сентябре 2015 года глава Партии зеленых Катрин Гёринг-Эккардт⁴³. Однако для других это было безрассудством, угрозой национальной целостности, закону и порядку. По словам премьер-министра Венгрии Виктора Орбана, канцлер была эгоистичным агентом “морального империализма”. Как будто грехи отцов заставили немцев думать, что мораль – их собственность. Были ли они действительно “лучше”, чем другие европейцы?⁴⁴ В самой Германии критики, в основном правые, обвиняли Меркель в том, что государство “потеряло контроль” (Kontrollverlust). Эти крайние взгляды выражали сильные мнения, но для истории они не особенно убедительны. Каждое из них больше искажает, чем объясняет. Если начать с последнего обвинения, то, возможно, государство и потеряло контроль над ситуацией, но это произошло в августе 1992 года, когда полиция и политики отстранились, пока толпа правых в Ростоке под аплодисменты тысяч зрителей бросала в просителей убежища камни и бутылки с зажигательной смесью.

Что заставило Меркель сделать этот исторический шаг? Он не был результатом глубоко укоренившегося гуманизма. Всего за год до этого Меркель говорила с прихожанами церкви Марии Магдалины в Темплине, где она выросла, об этике работы канцлера. Она рассказала о военной интервенции, об ассистированном суициде и о том, имеет ли лидер одной страны право критиковать главу другой. После этого члены парламента начали давить на Меркель по поводу тогдашней ограничительной политики правительства в отношении беженцев. Вывоз беженцев в безопасные страны, ответила она, возможно, на первый взгляд не выглядит по-христиански, “но, вероятно, было бы еще менее по-христиански принять слишком много людей и затем не найти места для тех, кто действительно подвергается гонениям”⁴⁵. Это была версия старого подхода “лодка полна”, но с любопытным вывертом, позволяющим с якобы нравственных позиций отказывать в помощи тем, кто сейчас терпит бедствие, на том основании, что в будущем помощь будет нужнее кому-то другому. Это было далеко от библейской истории о самаритянине, которую Меркель могла слышать в детстве.

Ее решение в сентябре 2015 года в первую очередь было связано с управлением все более хаотичной ситуацией. Тысячи людей уже двигались по автомагистралям в сторону Германии. Выбор был между тем, чтобы впустить их, и тем, чтобы дать им отпор и вызвать гуманитарный кризис и потенциальное насилие у порога страны, что повлекло бы за собой политические издержки. Меркель выбрала первый вариант как наименее плохой – классическая демонстрация ее стиля антикризисного управления. Как и в случае с финансовым кризисом, она реагировала на события, а не пыталась их предупредить с помощью стратегического руководства.

“Кризис” беженцев назревал уже давно, но, удобно расположенная в центре Европы, Германия попыталась умыть руки. После многострадального “компромисса по предоставлению убежища” 1993 года беженцы, прибывшие из другой страны ЕС, больше не могли просить убежища в Германии; фактически это оставило им возможность попасть в страну только через короткую береговую линию или самолетом. Десять лет спустя Дублинский регламент превратил беженцев в проблему того государства Европейского союза, в которое они первым прибыли, например Греции. Короче говоря, европейское ядро передало проблему периферии. Глубокая рана вряд ли помогла греческому государству справиться с растущей численностью беженцев. И только прочувствовав проблему на собственной шкуре, Германия дозрела до идеи совместной европейской системы квот – и лишь в 2023 году ЕС сделал первые шаги в том направлении. Когда Меркель заявила: “Мы можем это сделать”, остальные европейцы отошли в сторону.

Кем же тогда были “мы” и чего именно они должны были достичь? Открытие границы было авантюрой, но она была мыслимой и осуществимой, поскольку Меркель могла рассчитывать на жизненно важную поддержку из двух источников: нуждающегося бизнеса и активного гражданского общества.

Осенние события теперь помнят как породившие “культуру приветствия” (Willkommenskultur): миллионы немцев стекаются на вокзалы, чтобы встретить беженцев одеялами, едой и игрушками. Фактически термин появился еще до этих событий. Официально он был придуман тремя годами ранее как последняя в длинной серии попыток привлечь квалифицированных иностранцев. Прекращение найма в 1973 году висело камнем на шее экономики. Канцлер Шрёдер попытался смягчить это бремя, выдав рабочую визу для “компьютерных индийцев” в 2000 году. Меркель подхватила инициативу, приняв новый закон об иммиграции и более либеральное право на проживание в 2005 и 2007 годах. Но они практически не изменили ситуацию. Не приехало даже 20 тысяч ИТ-специалистов. Многих отпугнули сохраняющаяся бюрократическая волокита и правила, запрещающие самозанятость и право их партнеров на труд. Что еще хуже, немецкие профессионалы искали счастья в других местах: в период с 2003 по 2009 год почти 200 тысяч человек покинули страну. Особенно не хватало математиков, ученых и техников. Тысячи мест профессиональной подготовки оставались вакантными. Согласно прогнозу Федерации работодателей, к 2035 году нехватка специалистов достигнет уровня в 4 миллиона человек. Чтобы восполнить этот пробел, немецкие корпорации открыли для себя разнообразие. В 2006 году Daimler (Mercedes), Deutsche Bank и Telecom подписали Хартию разнообразия (Charta der Vielfalt), взяв на себя обязательство создать рабочие места, где уважали бы всех сотрудников, независимо от этнической принадлежности, пола, возраста или религии. К 2013 году к ней присоединилось более тысячи фирм. Вновь обретенная толерантность была делом трезвым: говоря словами хартии, “признание и продвижение этих многообразных потенциалов создает экономические преимущества”⁴⁶. В совокупности глобализация и нехватка навыков привели к переоценке мигрантов, старых и новых. Вместо того чтобы рассматривать их как дешевый заменитель, в них стали видеть ценный актив, который приносит компании свежий воздух, мобильность и “межкультурную компетентность” и способен открыть двери на новые рынки. Deutsche Telecom, например, ввела международные меню и “приятелей” для иностранных сотрудников, а Ford создал турецкие сети, чтобы привлечь к бренду больше турецко-немецких клиентов.

11 июня 2013 года более двухсот компаний и организаций провели свой первый День многообразия, во время которого их сотрудники могли “на один день почувствовать себя беженцами”, что дало бы им “изменение перспективы, возможность увидеть окружающую среду в новом свете и осознать предрассудки и проблемы”⁴⁷. Santander Bank даже предоставил сотрудникам, которые вызвались помогать беженцам, оплачиваемый отпуск. Именно на этом фоне теплый прием, оказанный бизнесом беженцам осенью 2015 года, заставил главу Daimler Дитера Цетше мечтать о “следующем немецком экономическом чуде”. Страна, по его словам, не могла позволить себе отвернуться от таких “высоко мотивированных” людей⁴⁸. Тот факт, что у многих прибывших сирийцев были академические степени, только добавил оптимизма – то, что это были не совсем те навыки, которые необходимы бизнесу, и что многие афганцы не имели их вообще, вскоре усложнило картину⁴⁹.

Кроме того, этот прием мог способствовать растущему осознанию проблемы беженцев в церквях и гражданском обществе. В 1997 году группа монахинь-бенедиктинок села перед полицейской машиной в Динклаге (Нижняя Саксония), чтобы воспрепятствовать выдворению украинца, ищущего убежища⁵⁰. К 2012 году около пятидесяти церквей предоставляли церковное убежище. Два года спустя католические церкви в Кёльне начали кампанию “Новый сосед” в помощь беженцам. Прихожане открывали кафе во временных общежитиях.

Для других волонтеров трамплином были заботы о семье и политика. После выхода на пенсию герр Э. сначала заботился о своей теще, страдавшей от болезни Альцгеймера, а затем переключился на помощь беженцам. Фрау Х., пятидесятитрехлетняя учительница, предлагала бесплатные уроки немецкого языка – она была активисткой социал-демократической организации социального обеспечения AWO. Герр И., педагог, работал с молодежью и пожилыми людьми. Именно погром в Ростоке в 1992 году убедил его в том, что важно продемонстрировать свою поддержку просителям убежища. Он присоединился к молчаливому маршу и взял покровительство над легальным беженцем из Африки⁵¹. Появлялись новые инициативы на низовом уровне. В Потсдаме в 2002 году граждане инициировали “ужин для всех”, в Дрездене открыли женские кружки и велосипедные курсы. В Берлине в 2014 году молодая пара основала гуманитарный Airbnb для беженцев; с тех пор проект распространился и на другие страны. Берлинский клуб “Сцена за права человека” представил свои “монологи о предоставлении убежища” в восьмидесяти городах по всей стране. Спортивные клубы начали открывать свои двери для беженцев; футбольный клуб SGV Freiberg (недалеко от Штутгарта) мог рассчитывать на поддержку четырех преданных фанатов-барабанщиков из Гамбии⁵².

Депортации стали объектом ненасильственных протестов после трагической смерти Амира Агиба, суданца, который задохнулся, будучи удерживаемым на борту самолета Lufthansa в 1999 году. Два ответственных за это офицера пограничной службы были приговорены к девятимесячному тюремному заключению условно. “Ни один человек не является незаконным” стало девизом демонстраций в последующие годы. Немецкие активисты творчески адаптировали недавнюю голландскую кампанию и создали собственную национальную авиакомпанию, вызвав замешательство в аэропортах и туристических агентствах. Делая вид, что они проводят опрос для рекламного агентства, активисты спросили пассажиров Lufthansa, ожидающих посадки: соблазнит ли их тридцатипроцентная скидка и дополнительная норма провоза багажа на то, чтобы забронировать место в “депортационном классе” и путешествовать вместе с просителем убежища, получившим отказ? “Если это дешевле, то почему бы и нет?” – отвечали многие. Умные плакаты стыдили авиакомпанию, высмеивая ее логотип: “Аист приносит детей… журавль – уносит”⁵³. Пытаясь минимизировать ущерб для бренда, Lufthansa временно приостановила депортационные рейсы, вынудив город Гамбург нанять чартерный самолет для вывоза турецкой семьи.

Общественная реакция на призыв о помощи в “кризисе” беженцев основывалась на этих давних тенденциях и подняла их на новую высоту. С осени 2015-го по весну 2017 года так или иначе беженцам помогало 55 % населения. Многие жертвовали деньги, еду и одежду, другие писали письма в прессу или собирали подписи в поддержку. Четверть населения были “активными помощниками”, которые сопровождали беженцев к врачам и в официальные инстанции, учили их немецкому языку, помогали с покупками или водили с собой в местный спортивный клуб. В среднем они посвящали этому пять с половиной часов в неделю. 11 % активных помощников взяли отдельных беженцев под свою опеку (став так называемыми Paten, крестными), а 6 % предложили им погостить у них какое-то время. Это впечатляющие цифры для любого исторического воображения.

Большинство волонтеров были новичками: ранее они не общались с беженцами и не занимались никакой другой благотворительной деятельностью. Для этой группы кризис беженцев открыл дверь к волонтерству – к 2017 году половина из этих помощников-новичков перешла к другим общественным инициативам. Однако не менее важным было опытное ядро активных помощников. Большинство из них в прошлом работали волонтерами или организовывали пожертвования на другие цели. И каждый четвертый сам был выходцем из среды мигрантов – намного большая доля, чем в других гражданских инициативах. Часто предыдущие мигранты вели беженцев через кафкианский лабиринт немецкой бюрократии, в котором им самим пришлось учиться ориентироваться⁵⁴.

Моральный импульс основывался на политике совести, которая делала важным противостояние правым тенденциям, но это не было в первую очередь стремлением искупить преступления нацистов. Подавляющее большинство хотело помочь нуждающимся людям и осуществить социальную справедливость. Интересно, что только четверть добровольцев назвала тяжелое положение самих беженцев своей главной мотивацией. Для вдвое большего числа людей речь шла о будущем их сообщества и страны: интеграция, по их словам, нуждалась в их помощи⁵⁵.

Во многих случаях волонтерство развивалось в неформальных кругах и начиналось с частных встреч с беженцами по соседству, на работе или в спортивных клубах. В Потсдаме, например, футбольный клуб SV Babelsberg 03 открыл новую секцию: “Welcome United 03”. Церкви и благотворительные организации имели здесь второстепенное значение. Главное отличие от других благотворительных кампаний заключалось в том, что прием, оказанный беженцам, иногда был ответом на уже существовавшие местные потребности. Германия страдала от нехватки не только квалифицированных рабочих, но и школьников, футболистов и многих других. Тренер KSV Lützkendorf набирал беженцев с 2011 года, чтобы на поле было достаточно игроков. В Гольцове (Бранденбург) мэр убедил местных жителей принять три семьи беженцев, чтобы предотвратить закрытие недоукомплектованной деревенской школы. В небольшом городе Эркрат (Северный Рейн-Вестфалия) ежегодные дни общественных акций предоставили местным фирмам и гражданским инициативам готовую платформу для работы с беженцами. В Швебиш-Гмюнде, на юге Германии, вышедший на пенсию инженер, прежде работавший с неблагополучными подростками, открыл мастерскую и вместе с девятью пенсионерами-единомышленниками обучил работе с инструментами более трехсот беженцев⁵⁶.

Таким образом, “мы можем это сделать” относилось в первую очередь к местным сообществам, а не к государству, и уж тем более не к другим странам. В этом была сила, но также и слабость. Волонтерством можно добиться не слишком многого. Мастерская, например, прекратила свое существование, когда ее основателю не удалось получить официальную поддержку для найма мастера-механика на полный рабочий день. В Гольцове жители были готовы принять не более трех семей беженцев. Местные власти, вероятно, при любых обстоятельствах стали бы возражать против прибытия миллиона человек. Однако годы недофинансирования привели к тому, что ситуация стала более хаотичной, чем она могла бы быть. Одержимость сокращением государственного долга имела человеческие последствия. Накануне кризиса беженцев в Нидерландах, например, на одно лицо, принимающее решения, приходилось тридцать просителей убежища, в Германии же – четыреста. В Берлине муниципальное управление здравоохранения и социальных услуг, которое регистрировало беженцев, уже много лет жаловалось на сокращение кадров и невозможный рабочий график. Сейчас, в 2015 году, от него требовалось регистрировать по тысяче прибытий в день. Одним из прибывших был Анис Амри, тунисец, ранее судимый за поджог и другие преступления. Он воспользовался вымышленным именем, которое переводится как “таракан” и “голубок”. Полтора года спустя он въехал на грузовике в рождественскую ярмарку, убив дюжину человек⁵⁷.

Гостеприимство всегда имело свои пределы. В 2015 году на дома беженцев было совершено более тысячи нападений. Преступления на почве ненависти и правый террор активизировались по всей Европе – насколько это стало результатом улучшения учета, спорный вопрос. Сравнение осложняется тем фактом, что, помимо Германии, только Греция, Финляндия и Нидерланды регистрируют преступления на почве ненависти, направленные конкретно против лиц, ищущих убежища. С какой стороны на эти цифры ни смотри, они производят удручающее впечатление. В Германии в 2015 году количество нападений на центры беженцев увеличилось в пять раз, а сами нападения становились все более жестокими, затрагивая в том числе детей и женщин. В 2014–2015 годах произошло 157 поджогов и 195 атак; для сравнения, в маленькой Финляндии зафиксировано 47 случаев нападения на центры для беженцев. Наибольшее количество инцидентов зарегистрировано в Саксонии, на территории бывшей ГДР. Нападения также имели место в западной части страны, особенно в Северном Рейне-Вестфалии, но с учетом численности населения насилие было наиболее выраженным на востоке; в районе на границе с Чехией в 2014–2015 годах произошло пять случаев поджога и тридцать одно нападение⁵⁸.

Как и гостеприимство, враждебность не возникла из пустоты. Число преступлений правых неуклонно росло: с 14 725 в 2001 году до 23 555 в 2016-м – большинство из них были разжиганием ненависти (Volksverhetzung). Число же преступлений, совершенных в этот период анархистами и левыми, оставалось стабильно небольшим. За тридцать лет после воссоединения расисты убили более двухсот человек. Правые убивали как на западе, так и на востоке – например, в мае 1993 года три девушки и две женщины турецкого происхождения погибли, когда группа скинхедов подожгла их дом в Золингене в Рейнской области на западе. В 2013 году в Шнеберге – саксонском городе с 15 тысячами жителей на востоке – около 2 тысяч человек вышли на улицу, протестуя против беженцев. К этим протестам присоединились неонацисты, которые несли факелы и кричали: “Мы – один народ!” Во многих местах беженцев приходилось доставлять в центры убежища под охраной полиции.

Когда дело дошло до насилия и террора со стороны правых, Германия превзошла средний уровень по Европе. Полиция часто была слепа к правым мотивам преступлений и смотрела не туда, как это происходило и в Швеции. Когда в 2000 году средь бела дня застрелили турка, владевшего магазином в Нюрнберге, сначала заподозрили, что это дело рук иностранной организованной преступности. Это позволило Национал-социалистическому подполью (NSU) в течение следующих пяти лет убить еще девять этнических турок и греков, а также одного полицейского. 19 февраля 2020 года правый экстремист убил одиннадцать человек в двух кальянных в Ханау на западе. Официальные данные фиксируют рост числа скинхедов, но преступники на самом деле часто были хорошо интегрированными членами местного сообщества. Одним из трех экстремистов, бросивших коктейль Молотова в центр беженцев в Зальцхеммендорфе, в Нижней Саксонии, на западе, в ночь на 28 августа 2015 года, был двадцатичетырехлетний сотрудник местной пожарной команды⁵⁹.

Само государство было двуликим Янусом. Большему количеству мигрантов разрешили въехать, но еще больше было снова выдворено. В 2015 году депортировали 21 тысячу человек – более чем в два раза больше, чем в 2014 году; в 2018-м их будет уже 26 тысяч. Цифры были бы еще выше, если бы не отвергнутые просители убежища, которые заболели или ушли в подполье. Германия также начала вытеснять беженцев обратно в европейские страны, из которых они прибыли, осуществив в 2018 году 9200 так называемых “дублинских трансферов”. Это были полицейские рейды с собаками, когда на беременных женщин надевали наручники. Опять же, цифры были бы еще выше, если бы Греция не отклоняла практически все запросы о “возвращении”⁶⁰. Не имея возможности убедить своих европейских коллег разделить бремя, Меркель и ЕС в 2016 году обратились к Турции, чтобы остановить волну нелегальных мигрантов в обмен на несколько миллиардов евро и безвизовый режим для граждан Турции.

Внутри Германии правительство использовало двухклассовую систему: одну – для признанных беженцев, вторую – для остальных. Признанные беженцы пользовались упрощенным доступом к работе и образованию. Даже просители убежища, все еще ожидающие решения, могли работать уже через три месяца. Наблюдателей этот новый способ быстрой интеграции беженцев в рынок труда приводил в восторг. (Во Франции просителям убежища приходилось ждать девять месяцев, а в Великобритании они вообще не имели права на работу.) К осени 2016 года каждый десятый беженец трудоспособного возраста, приехавший годом ранее, имел оплачиваемую работу, как и каждый третий из приехавших в 2013 году⁶¹. Однако не все было так радужно. Право на образование распространялось только на детей до шестнадцати лет. Поскольку просители убежища получали вид на жительство лишь на шесть месяцев, работодатели также опасались предоставлять им трехлетнее обучение. Более того, пока те находились в одном из центров приема, им вообще не разрешалось работать: Бавария и Саксония имели право продлить этот период до двадцати четырех месяцев. Даже счастливчики, получившие свободный доступ к языковым и интеграционным курсам, часто оказывались на низкоквалифицированной низкооплачиваемой работе, подкрепленной льготами⁶².

Остальные мигранты попали во второй класс системы. Все большему числу людей вместо статуса беженца предоставлялась “дополнительная защита”. Это давало им право остаться в Германии. Однако весной 2016 года новые правила Asylum Package II воспрепятствовали стремлению их семей присоединиться к ним. В 2016–2017 годах половина сирийцев оказалась в этой категории; в 2018 году количество семейных виз было ограничено тысячей в месяц. У тех же, кто бежал из Афганистана, дела обстояли еще хуже. Многим отказали в дополнительной защите и отправили на депортационные рейсы, поскольку чиновники считали Кабул и провинцию Панджшер достаточно безопасными для молодых людей, способных работать, – за это обоснование лица, принимающие решения, упорно цеплялись даже тогда, когда до захвата столицы талибами в августе 2021 года оставались считаные дни⁶³.

Для многих волонтеров Asylum Package II стал пощечиной. Они посвятили месяцы нуждающимся афганцам, сирийцам и албанцам и в процессе узнали их самих, их биографии, боль и надежду. Они восприняли слова “мы можем это сделать” как помощь в том, чтобы бежавшие заново начали свою жизнь в Германии. Теперь государство приостановило для многих воссоединение семей, отменило языковые курсы и начало избавляться от тех, кто только что поступил в школу или прошел стажировку. Напряженность особенно возросла в Баварии, где союзник Меркель, правящая CSU, использовала риторику против беженцев и ввела различные сокращения и ограничительные меры; когда популист Орбан, премьер-министр Венгрии, напал на Меркель, обвинив ее в “моральном империализме”, он выступал в Баварии, а не в Будапеште. Многие из волонтеров научились видеть свое государство немного глазами беженцев. Были протесты против криминализации беженцев. В Ландсберге сторонники интеграции организовали двадцатичетырехчасовую забастовку. В других местах они обращались в суд, чтобы оспорить требование дополнительной платы, которую просители убежища должны были вносить за проживание⁶⁴.

Низовые объединения, которые разрослись в 2015 году, не исчезли в одночасье. Однако к 2017 году они потеряли многих членов, которые остались недовольны или разочарованы тем, что государство вернуло себе контроль. Что активизировало большую часть оппозиции, так это спорные депортации в Афганистан, страну, находящуюся в состоянии войны, с тысячами жертв среди гражданского населения. Студенты просили спасти своих однокурсников, а работодатели требовали оставить своих стажеров. Депортационные рейсы саботировались пассажирами, которые отказывались садиться, и пилотами, которые не хотели взлетать. В 2017 году именно пилоты предотвратили более двухсот высылок в Афганистан, большинство из которых осуществляла Lufthansa⁶⁵.

Во время празднования Нового 2015 года в Кёльне более тысячи немецких женщин подверглись сексуальному насилию, в основном со стороны молодых мужчин из Северной Африки. Правые популисты поспешили интерпретировать эти инциденты как доказательство неизбежной опасности, которую мигранты представляют для немецкого Volk и в особенности для женщин. Однако, вопреки заголовкам средств массовой информации, существует мало свидетельств того, что эти события ознаменовали резкую перемену настроения от культуры гостеприимства к культуре отказа в гостеприимстве. Действительно, некоторые опросы показывают, что число активных помощников в течение 2016 года продолжало расти⁶⁶. В свете огромных проблем, связанных с этим, отношение населения было на удивление ровным. В 2018 году 53 % немцев заявили, что они счастливы, если мигранты чувствуют себя в Германии как дома, а 19 % – что нет, как и до “кризиса” беженцев (в 2014 году цифры составляли 55 % против 19 %)⁶⁷. Через три года после того, как границы были открыты, только каждый четвертый немец считал, что страна взяла на себя больше, чем может выдержать, и что в будущем ей следует принимать меньше людей, спасающихся от конфликтов⁶⁸.

На протяжении всех этих лет немецкое общество разрывалось между гуманистической чувствительностью с одной стороны, страхом и враждебностью – с другой и прагматичным приемом между ними – диапазон, который был искажен первоначальным односторонним и восторженным освещением событий в СМИ. Немцы не были святыми. Согласно опросу Евробарометра, проведенному в 2016 году, они относились к мусульманам и иммигрантам из-за пределов ЕС так же негативно, как и их соседи (около 53 %). Немцы выделялись (вместе со шведами) тем, что только каждый десятый был против помощи беженцам – в остальной Европе таких было почти втрое больше⁶⁹. Однако наблюдались большие разногласия относительно того, какой помощи те заслуживали. В конце 2018 года 45 % считали, что правительство делает слишком много для беженцев, 17 % – что слишком мало, а остальные – что примерно столько, сколько нужно.

Аналогичные разногласия существовали и относительно того, чего можно ожидать от людей. В организации “Хлеб миру” глава отделения по правам человека настаивал на том, что христианам необходимо вставать на сторону слабейших, даже если это означает противостояние государству. Консервативные богословы соглашались с тем, что благотворительность является христианским долгом, но считали, что отдельные люди не могут нести ответственность за весь мир – лучше всего оставить это государствам⁷⁰. В конце 2017 года лютеранский епископ Генрих Бедфорд-Штром признавал, что многие граждане ощущали давление постоянных призывов “возлюбить ближнего твоего”. По его словам, церковь должна противостоять такому морализму так же, как она сопротивлялась требованиям установления верхнего предела для нуждающихся незнакомцев⁷¹.

С беженцами мир, возможно, и прибыл в их сообщество, но большинство граждан смотрели на ситуацию с местной точки зрения. Для них убежище и право на пребывание не сводились полностью к гуманитарным принципам. Три четверти считали, что тем, кто интегрирован и имеет работу или проходит стажировку, следует разрешить остаться, даже если их не признали беженцами. Право остаться рассматривалось в связи с перспективой мигранта внести вклад в жизнь своего сообщества⁷². Критерием было не преследование, которому подвергался человек, а его соответствие принимающему обществу. Словом, это было весьма условное гостеприимство.

Постоянство насилия

От нападений на иностранцев до виселицы, “зарезервированной” для Меркель и ее министров, правый популизм продвигал все более жестокий стиль политики. 2 июня 2019 года неонацист убил Вальтера Любке, главу администрации округа Кассель и христианского демократа, известного своей поддержкой просителей убежища. Политическое насилие характерно не только для Германии, но его возвращение стало особым шоком для общества, которое гордилось своей успешной метаморфозой от милитаризма к миру после 1945 года. Такая самооценка была не лишена оснований, но она легко скрывала то, что Федеративную Республику поразили и другие виды насилия. Как мы видели ранее, в 1952 году немецкая полиция застрелила более тридцати человек. С тех пор цифры сократились и остаются невелики по сравнению с Францией (где в 1961 году несколько сотен алжирских демонстрантов были убиты в Париже за один день) и Великобританией (где в Кровавое воскресенье 30 января 1972 года британские войска убили четырнадцать человек во время марша за гражданские права в Дерри). Однако полицейское насилие в Германии не исчезло полностью. В последнее время ежегодно проводится около 2 тысяч расследований, но лишь несколько десятков из них привели к судебному преследованию. Неофициальные оценки уровня насилия значительно выше. Например, только один из десяти протестующих сообщал, что полицейские пинали или били его во время демонстрации, включая тех, у кого были зафиксированы переломы⁷³.

В гражданском обществе, в школе и в семье физическое насилие сначала было подвергнуто стигматизации, а затем вообще объявлено вне закона, но и здесь история успеха также не была линейной. Уже в 1950-е годы педагоги, обозреватели советов и социальные работники призывали родителей заменить ремень и розгу любовью и пониманием. В 1954 году Федеральный суд признал порки в школе незаконными. Однако три года спустя это решение было отменено, и только в 1970-х годах земли окончательно запретили телесные наказания в школах.

Это было симптомом неравномерного и неполного продвижения миролюбия. Вместо того чтобы быть в авангарде либерализации, Западная Германия отставала от стран Северной Европы. Швеция запретила телесные наказания в средних школах еще в 1920-х годах, распространив правило на младших школьников в 1957 году и на семьи – в 1979-м. Германия ждала до 2000 года, чтобы сделать этот последний шаг. Изнасилование в браке стало уголовным преступлением лишь тремя годами ранее. Жертвы домашнего насилия получили большую защиту с 2002 года, когда у полиции появилось право запрещать преступнику появляться в доме – раньше именно их жертвам часто приходилось сбегать в кризисные центры. Эти реформы и помогли делегитимизировать насилие, но не искоренили его. Хотя серьезные порки сегодня встречаются редко, около трети немецких родителей по-прежнему время от времени прибегают к “легким шлепкам” по лицу или заду – чаще, чем в Швеции, но реже, чем во Франции. Число детей, переживших серьезное насилие, удвоилось в период с 1995 по 2010 год. Примечательно, что, хотя количество грабежей с начала 2000-х годов снизилось, число опасных и серьезных телесных повреждений не уменьшилось (140 тысяч в 2018 году). Убийств и детоубийств (Kindestötung) в Германии в 2018 году было столько же, сколько и в 1938-м, хотя, конечно, государственное насилие тогда по отношению к расовым, политическим и социальным врагам было на другом уровне.

Насилие в отношении женщин снизилось, но не исчезло. Исследование ЕС, проведенное в 2014 году, поместило немецких женщин в середину спектра. Хотя женщины в возрасте за двадцать были в большей безопасности, чем их матери и бабушки, каждая пятая по-прежнему подвергалась насилию. Каждые пятые отношения были связаны с насилием в отношении женщин. Лесбиянки, бисексуалы и трансженщины регулярно подвергались публичным нападениям. Насилие было как психологическим и структурным, так и физическим – связь, которую правовые реформы не смогли устранить. А существующие законы редко соблюдались. В 2010 году Федеральное министерство по делам семьи обнаружило, что полиция фотографировала травмы, полученные в результате домашнего насилия, только в 2 % случаев. Три из четырех судебных разбирательств были приостановлены или прекращены зачастую потому, что судьи и прокуроры считали, что те недостаточно отвечают общественным интересам. Вместо этого женщинам, подвергшимся избиениям, было предложено подавать иски в частном порядке. Их обидчикам (часто их партнерам) нечего было бояться – половина из них даже не прошла до конца “программы для преступников”, разработанные для них государством⁷⁴.

Физическое насилие остается рутинной частью взросления как на западе, так и на востоке страны. Одним из примеров является город Норденхам. Расположенный в устье реки Везер на Северном море, город производит фюзеляжи для самолетов и может похвастаться морским парком для туристов и их друзей-собак. В 2017 году его средние школы стали объектом углубленного расследования. Каждый третий из учащихся с седьмого по десятый класс сообщал, что стал жертвой физического насилия – нападение было наиболее распространенным типом. Хотя большинство из них жили в условиях родительской любви, каждому четвертому подростку родители отпускали оплеухи или бросали в него предметы, а каждого пятого били, пинали или делали что-то еще хуже. Каждый шестой признался, что сам совершал акты насилия. 12 % считали, что следует применять “целенаправленную силу против притеснений со стороны государства и полиции”⁷⁵.

Норденхам был Германией в миниатюре, когда дело доходило до связи между нетерпимостью и насилием. В школах Ростока, на востоке, каждый пятый ученик идентифицировал себя как ксенофоба и одобрял насилие⁷⁶. В 2016 году, в разгар кризиса беженцев и популистских атак, каждый пятый немец на западе и востоке заявлял, что “вполне готов использовать физическое насилие для отстаивания своих интересов”. По данным последнего опроса (2020), эта цифра снизилась, но даже тогда каждый шестой говорил, что, хотя сам он никогда не применил бы силу, “хорошо, что рядом есть люди, которые могут договориться с помощью кулаков, когда прочие доводы исчерпаны”⁷⁷.

Популизм по-немецки

Всеобщие выборы 2017 года стали для немецкой политики сродни землетрясению: крайне правая AfD набрала 12,6 % голосов. Четырьмя годами ранее ей не хватило нескольких тысяч голосов, чтобы преодолеть пятипроцентный барьер и пройти в бундестаг. Теперь это была третья по величине партия с девяносто четырьмя делегатами, уступающая только CDU и SPD и опережающая либералов, левых и “зеленых”. Выборы 2021 года показали, что AfD пришла надолго; ее доля голосов немного снизилась, но осталась выше 10 %. Что же происходило с немецкой демократией?

Ответ зависит от точки отсчета. Тех, кто оглядывается назад на Веймар и Гитлера, результат встревожил. Возможно, примирение с прошлым не было таким глубоким, как казалось. Напротив, для тех, кто смотрит на Европу и через Атлантику, Германию просто захлестнул повсеместный рост популизма; в конце концов, во Франции Национальный фронт был неотъемлемой частью политической жизни на протяжении трех десятилетий, в Италии существовала Lega Nord, в Венгрии – Fidesz (Гражданский союз), и даже обычно умеренная Великобритания поддалась варианту болезни, вызванному Брекситом⁷⁸.

Конечно, AfD единодушна с правыми партиями в других странах: она выступает против “истеблишмента”, Европейского союза, иностранцев и ислама и за сильных лидеров, “традиционные” ценности и славное национальное прошлое. Она высмеивает парламентскую демократию и рассматривает прямые референдумы как единственный способ остановить “авторитарное и частично тоталитарное поведение” выборных должностных лиц, как написано в ее манифесте 2021 года⁷⁹. Ее центр силы – на востоке, пережившем исход и населения, и промышленности. Тем не менее во многих отношениях эта партия ненормальна: она занимает как прорыночные, так и антимигрантские позиции, и ее сторонниками являются не только безработные или необразованные люди.

Правый популизм не возник на пустом месте. Он неоднократно поднимал голову. Republikaner, фракция, отколовшаяся от баварского CSU, в конце 1980-х и начале 1990-х годов набрала около 10 % на серии региональных и европейских выборов. Ее девизом было: “Да Европе – нет этому Европейскому сообществу”⁸⁰. Немецкая нация, предупреждала она, наводнена иностранцами. Беженцы оказались мошенниками, приехавшими в страну лечить зубы за счет налогоплательщиков. В Гамбурге Рональд Шилль, широко известный как “беспощадный судья” за свои жесткие приговоры, в 2000 году основал собственную партию правопорядка, чтобы очистить город от иностранцев-преступников и защитить “маленького человека” от “большого бизнеса” (Grosskapital) и политического непотизма⁸¹. Шилль обвинял евро в инфляции и хотел вернуть немецкую марку. На городских выборах он получил 19 % голосов (в округах с большим количеством мигрантов – почти вдвое больше) и присоединился к коалиционному правительству с либералами и христианскими демократами. Однако эти правые волны не смогли прорваться на федеральный уровень. У них не было партийной базы, и их везение было кратковременным. Менее чем через два года пребывания у власти Шилль был уволен, а затем исключен из собственной партии; когда он снова появился в национальных СМИ, он нюхал кокаин в Бразилии.

AfD была совсем другим делом. Она была основана в 2013 году как фундаменталистский либеральный вызов Меркель и евро. Название партии было ответом на заявление канцлера о том, что пакетам помощи “нет альтернативы”. В AfD были свои распри: в 2015 году крайние националисты вытеснили отцов-основателей, бывших экономическими либералами. Но партия также внутренне структурировалась, пустила корни в городах и компаниях и, что важно, быстрее, чем существующие партии, осознала силу Фейсбука и других социальных сетей в мобилизации поддержки.

Кризис беженцев предоставил AfD прекрасную возможность, партия воспользовалась уже существующим запросом. Избирателям с крайне правыми взглядами наконец-то предложили респектабельный фасад. Лидерами AfD были не фашистствующие маргиналы и хулиганы в тяжелых ботинках, а профессора, бизнес-консультанты и журналисты в твидовых пиджаках и галстуках, с милыми лабрадорами. В подавляющем большинстве случаев их успех в 2017 году был обусловлен их способностью привлечь две группы: консерваторов, которые чувствовали, что CDU их бросила, и неизбирателей, чувствовавших, что их бросила политическая система в целом. Подтягивая христианских демократов к центру, Меркель неизбежно жертвовала ранее священной почвой правых, даже несмотря на то, что сама в 2017 году голосовала против однополых браков. AfD предоставила приют бездомным консерваторам.

Другими словами, подъем популистов не отражал общего подъема правых настроений в немецком обществе. Наоборот. Опросы показывают, что в годы правления Меркель немцы в целом становились более терпимыми по отношению к иностранцам, инвалидам, геям и многим другим – например, ксенофобские настроения в 2016 году были распространены вдвое меньше, чем десятилетием ранее⁸². AfD охватила сокращающуюся группу, которая чувствовала себя все более приниженной и маргинализированной, по мере того как остальная часть общества двигалась к более либеральным взглядам, – сыграв роль, мало чем отличающуюся от роли Дональда Трампа в Соединенных Штатах⁸³. Именно это чувство нахождения в осаде и осознание того, что к твоим когда-то респектабельным взглядам относятся как к отсталым, вызвало громкую и агрессивную реакцию против политической элиты, СМИ и добродетельных “хороших людей” (Gutmenschen), как их цинично стали называть.

Политический импульс, стоящий за подъемом крайне правых в Федеративной Республике, был прямо противоположным тому, который привел к падению Веймарской республики. Эрозии середины не было – центр держался крепко. Односторонний акцент на правых популистах склонен отвлекать внимание от этого факта. Партийная лояльность слабела. Тем не менее большинство немцев продолжают отдавать свои голоса за кого-то посередине – они просто перешли от CDU к SPD, “Зеленым” и либералам, как это произошло в 2021 году, когда христианские демократы потерпели худшее поражение за всю историю (набрав 24 % голосов по сравнению с 33 % в 2017 году и 42 % в 2013-м). В отличие от Веймара, экстремисты не съели середину с обеих сторон. Фактически Германия потеряла радикальных левых; на выборах 2021 года партия Die Linke не набрала даже 5 % и пролезла благодаря конституционному положению, которое поддерживает партию, которой удается получить как минимум три прямых мандата – у Die Linke их как раз столько и было. Тем временем “Зеленые” превратились из противников государства и бизнеса, какими они были в первые годы своего существования, в надежных партнеров истеблишмента.

Популизм часто называют бунтом проигравших от глобализации. Как бы это ни было верно для сторонников Дональда Трампа или Марин Ле Пен, это не объясняет существование AfD. В отличие от многих американцев, французов и итальянцев, для немцев 2010-е годы были хорошим временем. Экономический рост был уверенным, безработица низкой, а неравенство – стабильным. Сторонники AfD – это в основном мужчины среднего возраста, имеющие хорошую работу или собственный малый бизнес. Фактическим неудачникам глобализации AfD мало что может предложить. Безработные голосовали за SPD и “Зеленых” не меньше, чем за AfD. В 2016 году ее правый лидер в Тюрингии Бьорн Хёке заявил, что социальный вопрос больше не сводится к распределению богатства сверху вниз; “новый социальный вопрос XXI века заключается в его распределении между внутренним и внешним”⁸⁴. У социальных империалистов 1900-х были похожие идеи. Новым в AfD было то, что внутри партия была столь же либеральной, как и ограничительной снаружи. Социал-империалисты хотели, чтобы внешние барьеры частично финансировали социальные реформы. У AfD не так. Она верит в необходимость “свертывания” государства и стимулирования людей, пользующихся льготами, к занятию низкооплачиваемой работой; “паразиты” на соцобеспечении в списке врагов идут сразу после мигрантов. Редким исключением является “культура приветствия детей”, предложенная партией: чтобы обратить вспять демографический спад, родители получат 20 тысяч евро при рождении ребенка.

Основным электоратом AfD были квалифицированные рабочие, ремесленники и представители низшего среднего класса, особенно на востоке, которые сами не бедствуют, но полагают, что мир вокруг них вышел из-под контроля. Между восприятием и реальностью образовалась огромная пропасть; многие, например, считали, что в 2016 году безработица составляла 20 %, что более чем в четыре раза превышало фактический уровень⁸⁵. То, что многие из них никак не пострадали от глобализации, не мешало им беспокоиться о том, что в ближайшее время они могут оказаться в проигрыше. Именно этот страх упадка разжигала AfD своим видением конца света, когда иностранные захватчики придут, чтобы отобрать рабочие места и льготы, а также разрушить социальный мир и общественную нравственность.

Однако чувство незащищенности голосующих за AfD не совсем лишено оснований. Оно возникает из-за разрушения сообществ, в которых они живут, когда молодые люди (и особенно женщины) переезжают в города, а местные магазины и вокзалы закрываются⁸⁶. Вот главный источник феноменальной привлекательности AfD для бывшей ГДР. В Саксонии и Тюрингии в 2021 году она получила 24 % голосов, что сделало ее самой сильной партией, а в Бранденбурге и Мекленбурге-Передней Померании – 18 %. В немногих процветающих восточных городах, таких как Лейпциг, ее дела идут хуже. В западных же землях партии удалось набрать лишь от 5 до 9 %. Депопуляция распространила ощущение отставания, укрепив коллективную идентичность жителей востока как жертв захвата власти западом. По правде говоря, в ГДР Хонеккера население деревень и маленьких городов уже сокращалось⁸⁷. Опустошение регионов не было чем-то уникальным для Восточной Германии. Эту судьбу разделили стареющие общины от Южной Италии и Латвии до сельской Японии. Решающее отличие заключалось в том, что западногерманские политики поклялись обратить это вспять. Где же спустя тридцать лет после падения стены обещанные Колем “цветущие ландшафты”? Парадокс в том, что регионы, которые больше всего нуждались в привлечении новичков, чтобы выжить, были также наиболее полны решимости не допускать их.

Ощущение, что столичный “истеблишмент” тебя “оставил” и забыл, создало питательную почву для популистов. Восточногерманские женщины больше всего пострадали от воссоединения, но они также были готовы пойти на риск, собрать чемодан и искать счастья в другом месте. Восточногерманские мужчины, как правило, были не столь гибкими. Это придавало тем, кто остался, еще больше решимости оборонять то, что оставалось от их мужской власти, против гендерного равенства, альтернативной сексуальной идентичности и семейных структур, а также от попыток сделать немецкий язык гендерно нейтральным – то, что популисты поносят как “гендерное помешательство” (Genderwahn). В Тюрингии профессиональный статус людей улучшался за два десятилетия до появления AfD, но демографический баланс как раз ухудшился⁸⁸.

Раскол “деревня vs. город” пролегает не просто физически. Чтобы выработать менталитет осажденных, не нужна настоящая деревня. Городская сегрегация может с тем же успехом создать в голове деревню, находящуюся под угрозой. Вот почему AfD также исключительно преуспела в нескольких пригородных жилых комплексах и городских кварталах на западе, где старые жители и недавние мигранты фактически жили в отдельных деревнях, таких как Пфорцхайм-Хайдах (43 % в 2017 году) и Мангейм-Шёнау (21 %), оба в Баден-Вюртемберге. В Шёнау жители нападали на беженцев еще в 1992 году. Популизм основывался на давней традиции драк “наши против соседей”⁸⁹.

Защита AfD христианской семьи, власти и нации нашла хороший отклик у этнических немцев из бывшего Советского Союза, которые чувствовали себя брошенными Меркель; “Молодая альтернатива” официально связана партнерством с “Молодой гвардией Единой России”, молодежной организацией Путина. Первоначальный основатель AfD, экономист Бернд Лукке, является убежденным протестантом. Издатель Гётц Кубичек, соучредитель немецкого идентитарного движения и мозг нынешнего крайне правого руководства, – верующий католик с биологически-расистскими наклонностями. Бог, по его мнению, создал человека по нациям, таким как немецкий Volk. Массовая миграция, следовательно, является вызовом божественной воле⁹⁰. Однако, за исключением этнических немцев-Aussiedler и небольших кругов христианских фундаменталистов, христианство не играет большой роли в немецком популизме, в отличие от Соединенных Штатов. Сердце AfD – бывшая ГДР – практически дехристианизировано, как и подавляющее большинство ее сторонников.

Что еще более важно, ГДР оставила после себя сильную ксенофобию и слабое гражданское общество, которое еще больше истощилось в 2000-е годы из-за программ жесткой экономии. Популисты смогли захватить общественные места без особого сопротивления. 20 октября 2014 года триста человек собрались в центре Дрездена, чтобы предостеречь от исламского фундаментализма, хотя в столице Саксонии проживало лишь несколько мусульман. Единственной мечетью, которую жители Дрездена когда-либо видели, была старая сигаретная фабрика, построенная по ее образцу. Но это не остановило протестующих, встревоженных местными планами разместить больше просителей убежища и новостями о том, что исламский террор может распространиться на немецкую землю. К январю 2015 года число участников еженедельных протестных “прогулок” по понедельникам (Spaziergänge) увеличилось до 25 тысяч человек – многие из них прибыли из глубинки провинции. PEGIDA (Patriotic Europeans Against the Islamicisation of the Occident – “Патриотичные европейцы против исламизации Запада”) не смогла оправдать территориальные амбиции своего названия. Она не вызвала никакого европейского движения, за исключением выступления в качестве гостя нидерландского популиста Герта Вилдерса. В Саксонии, однако, протесты распространялись, как лесной пожар в засушливый год: к концу 2015 года каждый понедельник вечером по Дрездену все еще “гуляли”, как они это называли, 3 тысячи человек.

Это было популистское дежавю прогулок по понедельникам, кульминацией которых стала мирная революция 1989 года. “Мы – народ” вернулось, только с другим врагом: вместо безответственной социалистической элиты теперь была элита демократическая, как утверждалось, против воли народа наводнившая страну мигрантами. Высокий уровень ксенофобии и недоверия к представительной демократии создавал токсичную смесь повсюду в бывшей ГДР, но особенно – в Саксонии, где люди гордились сопротивлением чужакам, будь то из Берлина или Дамаска. “Прогулки” по понедельникам стали готовым ритуалом народной власти. Их лозунги были направлены в первую очередь против немецкого истеблишмента, а не против иностранных мусульман: “лживая пресса”, “предатели народа” и “Меркель должна уйти”. В западных городах PEGIDA была почти сразу подавлена местной оппозицией. В Саксонии, напротив, местный правящий CDU терпел крайности правых и позволял им завоевывать популярность. Ни одна из западных демократических партий не сумела укорениться в этой земле⁹¹.

Человеком, стоящим за PEGIDA, был Лутц Бахман, владелец маленького рекламно-фотографического агентства, ранее отсидевший три года в тюрьме за кражу со взломом и нападение. Он приобрел жизненно важные организаторские навыки, работая волонтером и оказывая помощь во время великого наводнения 2013 года, за что получил медаль. Все, что ему нужно было для запуска PEGIDA, – это страница в Фейсбуке. Это же привело и к его падению, когда появились посты, в которых он называл просителей убежища “грязью” (Drekspack), и стала распространяться фотография, на которой он позировал с гитлеровскими усами. Бахман ушел с поста председателя – по крайней мере, официально.

Что заставило людей следовать за этим гаммельнским крысоловом, стало предметом жарких споров. Организаторы поспешили представить своих последователей простыми гражданами, которые просто реализуют демократическое право на протест. Они были обычными обеспокоенными людьми, а не расистами, заверил нацию один из них в ток-шоу в прайм-тайм. Да, большинство сторонников PEGIDA не были нацистами, но это не делало их среднестатистическими гражданами. Как и в случае с AfD, большинство из них были мужчинами среднего возраста с приличным доходом. Выпускников университетов и мелких предпринимателей было даже слишком много. Они также не вели себя как типичные протестующие – в отличие от представителей других социальных движений, большинство из них отказывались разговаривать с исследователями или оскорбляли их; именно поэтому опросы, как правило, рисуют довольно предвзятую картину. “Вечерние прогулки” сопровождались расистскими выкриками и националистическими лозунгами. Некоторые члены формировали ополчения, чтобы не пускать беженцев, другие били окна своим политическим оппонентам. Ксенофобия глубоко укоренилась и была проблемой не просто нескольких паршивых овец. Один исследователь обнаружил, что сторонники PEGIDA в три раза чаще относили себя к правым и голосовали за AfD, чем остальное население⁹². Социологически они могли принадлежать к средним слоям общества, но идеологически они были крайне правыми.

В 1986 году канцлер Коль заявил, что у его сограждан и особенно у молодого поколения “иммунитет” к антисемитизму. Это была всего лишь случайная оплошность, когда граф фон Шпее-Мирбах, мэр небольшого рейнского городка Коршенбройх в Нижнем Рейне, заявил, что для устранения дыры в местном бюджете, возможно, придется “убить несколько богатых евреев”⁹³. Коль, как и Аденауэр до него, совершил наивную и опасную ошибку. Антисемитизм может быть официально табуирован, но он не похож на полиомиелит, болезнь, которая практически уничтожена и которую можно сдержать быстрыми мерами при случайных вспышках. Скорее он процветал внутри общества, черпая из резервуара предрассудков и ненависти, который не смогли осушить мемориалы холокоста и уроки истории⁹⁴.

Этот резервуар пополнялся как в западной, так и в восточной половинах страны. Социологическое исследование, проведенное в начале 1980-х годов, пришло к выводу, что каждый пятый житель Западной Германии был антисемитом (Коль отверг эти выводы как “абсурдные”). Согласно некоторым исследованиям, в середине 1990-х годов антиеврейские настроения были сильнее в Западной Германии, чем в Восточной, и только последующий спад в первой выделил вторую. В 2018 году 35 % жителей востока полностью или частично согласились с тем, что “даже сейчас евреи имеют слишком большое влияние”; на западе таких было 30 %⁹⁵. В школах Норденхама на Северном море на западе каждый шестой ученик считал, что бывает “достойная и недостойная жизнь”. Каждый восьмой согласился с тем, что “евреи имеют слишком большое влияние в этом мире” и что у Гитлера и нацистов тоже были свои “хорошие стороны”. 5 % подростков сами совершили преступления правого толка, например, нарисовали свастику на стене дома или написали “Иностранцы – вон!” в общественном туалете.

Официально AfD защищает еврейскую жизнь, и внутри партии даже есть небольшая еврейская секция, хотя это не более чем фиговый листок. Ее лидеры неоднократно принижали значимость холокоста. В 2017 году Хёке пожаловался, что немцы были единственной нацией, которая установила “памятник позора” в своем сердце – мемориал убийства евреев в Берлине; активисты нанесли ответный удар и разместили две дюжины копий бетонных камней возле его дома в Тюрингии. В следующем году, после эксцессов правых в Хемнице, Александр Гауланд – лидер партии, носивший галстук с лабрадорами, – заявил, что годы нацизма были не более чем единственной “неприятностью” в тысячелетней славной немецкой истории. Несмотря на несколько умеренных голосов, антисемитизм широко распространен среди рядовых членов AfD. Воспоминание об освобождении Аушвица в январе 2020 года спровоцировало на странице партии в Фейсбуке появление комментариев о том, что “холокоста на самом деле не было”. 15 % избирателей AfD считают его пропагандой союзников. Более половины согласны с тем, что “евреи имеют слишком большое влияние в мире”, – примерно в три раза больше, чем среди других избирателей⁹⁷.

Антисемитизм мутировал, но не исчез из немецкого общества. Религиозные мотивы, такие как убийство Христа, и биологический расизм отступили, но предрассудки переработали многие другие антиеврейские стереотипы и теории заговора: от кукловодов глобальных финансов и бенефициаров памяти о холокосте. Также всех евреев считают ответственными за политику Израиля. В 2020 году 34 % жителей Восточной и 29 % жителей Западной Германии были твердо убеждены, что политика Израиля в Палестине такая же порочная, как и политика нацистов во Второй мировой войне. Более 40 % полагают, что репарации было вызваны “индустрией холокоста, состоящей из хитрых юристов”. Каждый четвертый немец на западе и каждый третий на востоке согласился с тем, что “в евреях просто есть что-то особенное и не совсем подходящее нам”. Лишь для трети принадлежность евреев к немецкому населению была “само собой разумеющейся”⁹⁸.

9 октября 2019 года двадцатисемилетний экстремист пытался убить евреев в синагоге в восточном городе Галле в Йом-кипур. Только тяжелая деревянная дверь не позволила Дню искупления превратиться в резню. Двое местных жителей были застрелены на улице. В 2016 году в стране было зарегистрировано 644 преступления антисемитского характера; их реальное число, по оценкам, во много раз превышает эту цифру, поскольку преступления, виновные в которых не были установлены, обычно классифицировались широко как “правые”, в то время как о менее жестоких преступлениях часто вообще не сообщалось. Четыре года спустя власти насчитали 2351 антисемитское преступление на почве ненависти⁹⁹. Большинство из них произошло на востоке, но не все. В Рейнланд-Пфальце – на родине Коля – ежегодно начиная с 2014 года фиксировалось около тридцати антисемитских инцидентов. Они варьировались от антисемитских лозунгов во время демонстраций правого толка, сожжения израильского флага и граффити с угрозами отправить евреев и ведущих политиков “в газовые камеры” до физического насилия¹⁰⁰.

После кризиса беженцев рост числа инцидентов часто воспринимался как иностранный импорт, вина за который возлагалась на мигрантов из исламских стран, мало знающих о холокосте. По правде говоря, многие проблемы возникли внутри страны. В Рейнланд-Пфальце практически все преступления были совершены местными гражданами правого толка; в целом по стране власти аналогичным образом отнесли 95 % преступлений к продиктованным правыми взглядами¹⁰¹.

Земля Рейнланд-Пфальц была первой, где в 2017 году назначили специального представителя по еврейской жизни и вопросам, касающимся антисемитизма. Вскоре ее примеру последовали другие земли и федеральное правительство. Новые синагоги открылись на востоке и западе, в Котбусе и Шверине, а также в Майнце и Констанце. Еврейские общины выросли и теперь насчитывают 100 тысяч членов. Они сталкиваются с открытым антисемитизмом: от антисемитских веб-страниц до концертов “хейткорных” рок-групп, таких как Racial Purity и White Resistance¹⁰². “Scheissjude” и “еврейская сука” – распространенные в школьных дворах оскорбления. Старые стереотипы о жадности и дьявольских силах находят отклик среди левых врагов глобализации, а также среди правых националистов. В результате нападений на евреев как на “детоубийц” на Ближнем Востоке на поверхность вновь всплыли мифы. Немецкие учителя временами оказывались либо глухими к подобным стереотипам, либо сползали от критики нарушений прав человека Израилем на оккупированных территориях к возложению на евреев коллективной ответственности за них¹⁰³.

С либерально-демократической точки зрения, есть хорошие и плохие новости. Хорошая новость заключается в том, что по сравнению с Францией, Италией или Америкой Трампа правый популизм в Германии был ограничен, а его рост – остановлен. В национальном масштабе партия AfD располагала 10 % голосов поддержки в начале 2022 года. В феврале 2023-го результаты голосования показали 16 %, но даже тогда партия находилась в изоляции. Сильная демократия должна уметь с этим жить. Снова и снова популисты оказывались в меньшинстве по сравнению с десятками тысяч граждан, которые присоединялись к шествиям при свечах, демонстрациям и музыкальным фестивалям против расизма. “Мы больше”, – справедливо заявляли они. Плохая новость заключается в том, что популизм пустил обширные корни, особенно в восточной части страны, бывшей ГДР, где правая партия регулярно набирает до четверти голосов. Весной 2023 года результаты голосования в Саксонии и Тюрингии показали, что AfD поддерживает 30 %, и это превосходило результаты остальных партий. Популизм углубил разрыв между востоком и западом, усилив чувство отчуждения у миллионов людей, которые ощущают себя забытыми. Ксенофобия, нетерпимость и неуважение к представительным институтам закрепились.

36. Беженец с портретом канцлера Ангелы Меркель на вокзале в Мюнхене, сентябрь 2015 г. Меркель открыла границы, позволив почти миллиону беженцев въехать в страну.

37. “Аист приносит детей, журавль [символ Lufthansa] – уносит”: плакат кампании Kein Mensch ist Illegal (“Ни один человек не является незаконным”), направленной против депортации соискателей, которым было отказано в предоставлении убежища, на рейсах Lufthansa, 2000 г. Ежегодно депортировались тысячи человек.

38. “Сегодня мы толерантны, завтра – чужие у себя на родине”: демонстранты на марше против приема беженцев, Фрайлассинг, Бавария, январь 2016 г.