Когда вечером 9 ноября 1989 года Берлинская стена пала, она не просто похоронила ГДР – она опрокинула послевоенный международный порядок и потрясла основы, на которых другая Германия построила свою идентичность. По крайней мере, в холодной войне каждая сторона знала, на чем стоит. В страхе была и стабильность. После воссоединения в 1990 году Германия вступила в период турбулентности. Распад Восточного блока поставил большую воссоединенную страну в центр Европы. Какова будет ее новая роль в мире?

Для восточных немцев воссоединение быстро превратилось из надежды в шок. Для многих оно означало конец их жизни, какой они ее знали, а еще они лишились работы. Почти 2 миллиона человек собрались и уехали на запад, особенно молодые женщины. Уровень рождаемости резко упал – за десять лет после Wende – “поворота”, как принято называть период воссоединения, – было зачато на четверть меньше детей, чем за десять предшествующих лет. Западные немцы не испытали подобных потрясений, но они тоже видели, как быстро рушатся старые убеждения. В 1993 году право на убежище было ограничено историческим изменением Конституции. Шесть лет спустя Германия приняла участие в своей первой боевой миссии со времен Второй мировой войны, отправив истребители “Торнадо” в Косово в рамках операции НАТО. В 2000 году гражданство было окончательно либерализовано, и право на его получение распространилось на детей, рожденных на немецкой земле от родителей-иностранцев. Немецкая марка (Deutschmark) – символ стабильности – в 2002 году была заменена на евро. В следующем году произошла перестройка системы социального обеспечения с глубоким сокращением пособий по безработице.

С момента воссоединения страну сотрясает кризис идентичности. Частично это происходит потому, что жители запада захватили контроль над процессом воссоединения, не обращая особого внимания на своих сограждан на востоке. Но беспокойство по поводу отношений внутри Германии сопровождалось беспокойством по поводу отношений Германии с миром. Глобализация усложнила объединение нации. Решение канцлера Ангелы Меркель открыть границы для более чем 800 тысяч беженцев в 2015 году обнажило глубокие разногласия по всей стране. Демонстрировала ли Германия столь необходимое Западу моральное лидерство или совершала национальное самоубийство? Общественная жизнь стала морально насыщенной и поляризованной. Пока миллионы волонтеров приветствовали беженцев, другие бросали в них зажигательные бомбы. На всеобщих выборах 2017 года 12,6 % проголосовали за популистскую Alternative für Deutschland (“Альтернатива для Германии”, AfD). Впервые с 1950-х годов крайне правые снова заседали в федеральном парламенте¹.

Каждая из этих конвульсий имеет свою собственную историю, но все они связаны между собой. Воссоединение вызвало эффект домино. Канцлер Коль, например, отказался от немецкой марки в обмен на поддержку воссоединения со стороны президента Франции Франсуа Миттерана. В свою очередь, стремление к единой валюте (евро) до создания финансового союза лишило Европейский союз возможности быстро справиться с глобальным финансовым крахом 2008 года и последовавшим за ним кризисом еврозоны. Воссоединение также запустило разные внутренние процессы. Его издержки были намного выше, чем ожидалось, и оплачивались за счет дополнительных взносов в пенсионное и социальное страхование, но последние, в свою очередь, удорожали стоимость рабочей силы, что отрицательно сказалось на продажах и привело к безработице, лишь увеличив бремя для государства. Чтобы разорвать этот порочный круг и стимулировать экспорт, преемник Коля социал-демократ Герхард Шрёдер сократил пособия по безработице и ввел низкооплачиваемые “рабочие мини-места” в рамках неолиберальной реформы системы социального обеспечения. Германия начала упорно стремиться к нулевому государственному долгу, распространив это на европейскую арену, что почти уничтожило европейский проект. Ни одна сфера не была застрахована от кампании жесткой экономии. В 2000 году в бундесвере состояло 320 тысяч солдат. Двадцать лет спустя их число сократилось чуть более чем вдвое; призыв на военную службу был отменен в 2011 году. Это стало яркой иллюстрацией неразрешенных противоречий новой, более крупной Германии, ищущей свое место в мире.

Через эти штормы Германию провели три лидера, и их политические стили были столь же различны, как и их личности: Гельмут Коль (CDU, канцлер в 1982–1998 годах), Герхард Шрёдер (SPD, 1998–2005 годы) и Ангела Меркель (CDU, 2005–2021 годы). Коль, “канцлер единства”, по убеждениям был федеральным европеистом, а внешне – буквально колоссом при росте 1 метр 93 сантиметра и большом объеме талии, обожавшим заумаген (Saumagen), который готовят в его родном Пфальце. Внутри этого вполне обычного человека жил феодальный властитель, который с годами создал обширную сеть верных крепостных и сторонников. Последние годы его жизни омрачит коррупционный скандал. Один из парадоксов истории заключается в том, что неожиданные события 1989–1990 годов катапультировали этого провинциального человека на центральную сцену мировой политики.

Шрёдер был лошадкой другой масти. Человек скромного происхождения, добившийся всего сам, он стал первым канцлером Германии, дружившим со средствами массовой информации, и привлекал внимание блестящими волосами, четвертой женой, сигарами Cohiba и итальянскими костюмами – несмотря на то, что он рос в 1960-е, у него не было ни одной пары джинсов. Харизматичный Шрёдер получил в наследство не только издержки воссоединения, но и его возможности. Народ, как он заявил в своем первом обращении в качестве канцлера в 1998 году, уполномочил его и его коалиционное правительство SPD и “Зеленых” “вести Германию в следующее тысячелетие”. Пришло время Германии действовать с “самоуверенностью зрелой нации”².

У Ангелы Меркель не было ни харизмы Шрёдера, ни феодальных инстинктов ее покровителя Коля. Дочь пастора и физик по образованию, она выросла в ГДР. Когда она пришла в политику в 1989 году, ей было уже тридцать пять лет. За десять лет она поднялась на вершину CDU, совершив беспрецедентно стремительный взлет. Чего у Меркель действительно было в избытке, так это хладнокровия. Обладая аналитическим умом, она преодолевала самые сложные проблемы и тщательно взвешивала варианты, пока не обнаруживалось наименее плохое решение. То, что кому-то казалось осторожным и мудрым, у других вызывало сомнения, обогатившие немецкий язык новым словом merkeln. Еще один парадокс истории заключается в том, что именно не склонная к риску и скромная Меркель оказалась в эпицентре бури, требующей энергичного руководства и быстрых действий, как в случае глобального финансового кризиса и кризиса еврозоны, так и в случае пандемии. Оба раза она действовала решительно и совершила резкие развороты, которые поставили Германию на отдельный от остальной Европы путь, остающийся спорным и по сей день, – поэтапный отказ от ядерной энергетики после катастрофы на японской АЭС в Фукусиме в марте 2011 года и открытие границ для беженцев в 2015-м.

Народная революция

ГДР в начале 1989 года напоминала заснеженную гору после дождя. Внешне покрытый снегом склон выглядел безопасным. Режим контролировал ситуацию, пользовался международным признанием и готовился отпраздновать 7 октября свое сорокалетие. Несколько тысяч человек в кругах сторонников мира и гражданских прав вряд ли представляли реальную угрозу и находились под пристальным наблюдением Штази. Однако внутри начатая новым советским лидером Михаилом Горбачевым перестройка подтапливала снег. Тысячи восточных немцев, которые летом 1989 года искали убежища в посольствах Западной Германии в Праге и Будапеште, стали лавиной, которая сметет ГДР.

Перестройка и гласность возникли в 1985 году как попытка реформировать советскую экономику и спасти коммунизм, но закончились выборами весной 1989 года и распадом Советского Союза. Горбачев придал смелости реформаторам всего Восточного блока. Однако их сила по отношению к своему режиму заметно различалась. До 1989 года в ГДР не было ни массового движения, такого как Solidarność (“Солидарность”) в Польше, ни гражданского общества в масштабе Чехословакии с ее “Хартией-77”. Когда диссиденты становились слишком беспокойными, их депортировали в Западную Германию.

Возможно, именно отсутствие критической массы противников дало лидерам SED фатально ложное чувство безопасности. В то время как Венгрия проводила реформы сверху, немецкие лидеры упирались. Как объяснял в 1987 году главный идеолог SED Курт Хагер: “Только потому, что ваш сосед меняет обои, чувствуете ли вы себя обязанным ремонтировать и свою квартиру?”³ У аналогии был один недостаток. Советский Союз был не просто соседом: он был еще и экономкой, и охранником. В прошлом он спешил поддержать соседей, когда дела шли наперекосяк, – отсюда доктрина Брежнева о военной интервенции. Горбачев объявил новые правила по дому: соседи теперь предоставлены сами себе. В отличие от 1953 года, по улицам больше не будут катиться советские танки, чтобы спасти ГДР⁴.

В 1988 году 30 тысяч граждан Восточной Германии получили разрешение переехать на Запад. Кроме того, 10 тысяч человек пересекли границу незаконно – вдвое больше, чем в предшествующем году. К июлю 1989 года на рассмотрении находилось около 133 тысяч заявлений на выездную визу. В прошлом режим использовал изгнание как клапан для сброса сдерживаемого давления. По мнению Эриха Хонеккера, люди, попиравшие “наши моральные ценности”, исключили себя из социалистического сообщества и “не стоили того, чтобы проливать слезы”⁵. Проблема заключалась в их растущем числе, напористости и опыте. Каждый ушедший оставлял после себя брешь, напоминавшую всем остальным о безнадежности их жизни: закрылась еще одна врачебная практика, заколочена мясная лавка. Те, кто ждал разрешения, больше не впадали в отчаяние, а собирались на городских площадях и привязывали белые флаги к своим машинам. С 1982 года в средневековой церкви Святого Николая в Лейпциге каждый понедельник проводился небольшой молебен о мире, за которым следовала прогулка по старому городу. К марту 1989 года к небольшой группе борцов за гражданские права присоединились несколько сотен претендентов на выездную визу.

Возможность въехать в Чехословакию без визы (с 1972 года) или в Венгрию с простым разрешением на поездку (Reiseanlage) создала новые возможности. К июлю 1989 года первая группа граждан ГДР нашла убежище в посольстве Западной Германии в Будапеште. 11 сентября Венгрия нарушила правила. Вместо того чтобы останавливать людей на границе с Австрией и возвращать их в ГДР, им разрешили отправиться дальше в страну по их выбору. В течение нескольких дней около 18 тысяч человек уже были в пути. Посольства Западной Германии и коммунистические пограничные переходы превратились в ворота к свободе. Все больше и больше восточных немцев решали – “сейчас или никогда”. К тому времени, когда ГДР приостановила действие разрешений на выезд, тысячи людей уже уехали. В конце сентября посольство в Праге было битком набито более чем 3 тысячами восточногерманских беженцев внутри и еще несколькими тысячами, разбившими лагерь на территории. Под советским давлением Хонеккер уступил и 1 октября разрешил им уехать на Запад.

Однако ГДР настаивала на том, чтобы по пути поезда с беженцами проходили через ее территорию – демонстрация национального суверенитета, которая приводила к обратным результатам. Сотрудники Штази, солдаты и полиция пытались оцепить вокзалы, куда теперь стекались люди. В районе Карл-Маркс-Штадт более 3 тысяч отчаявшихся людей пытались запрыгнуть в специальные поезда, направлявшиеся из Праги в Хоф в Баварии. За первые девять месяцев 1989 года 102 тысячи восточных немцев покинули ГДР, и две трети – по венгерскому маршруту. Это было только начало.

Исход пошатнул веру стареющего режима в себя. ГДР была диктатурой с политическими тюрьмами и тайной полицией, но она правила не только посредством террора и принуждения. Она также опиралась на публичные демонстрации поддержки. Недаром она называла себя “демократической” республикой. Конечно, SED сохраняла монополию на власть, но считала себя голосом народа. Первая трещина в этом фасаде легитимности появилась в мае 1989 года. То, что выборами манипулировали, было общеизвестно. Новым было то, что граждане фиксировали серьезные нарушения и призывали власти к ответу; в Лейпциге и Дрездене наблюдатели присутствовали практически на каждом избирательном участке. Массовое бегство превратило трещину в пропасть. Люди явно разочаровались в режиме. Писатель Юрек Беккер, переехавший из Восточного Берлина в Западный десятью годами ранее, объяснил это “потерей надежды”: молодые люди боялись закончить как их родители, которые пытались переждать проблемы только для того, чтобы в итоге оказаться разочарованными, потому что ничего не менялось⁶.

В секретных докладах между июлем и сентябрем 1989 года отмечалось растущее недовольство граждан по отношению к далеким функционерам, которые не хотели или не могли видеть их ежедневные разочарования. Жалобы касались не только нехватки бананов и деликатесов. Штази сделала перечень дефицитных товаров – в него вошли предметы от кастрюль и сковородок до хлеба, молока и нижнего белья. В провинциальной Саксонии граждане начали открыто выступать против режима, вызвав “настоящие беспорядки” в одном из рыночных залов. В Карл-Маркс-Штадте граффити призывали к “свободе” и настаивали: “Эрих [Хонеккер], отдай ключи!” На все большем числе автомобилей номера ГДР оказывались украшены стикерами с изображением западногерманского флага⁷.

В подавляющем большинстве население проявляло симпатию к тем, кто бежал. На заводе по производству турбин Bergmann-Borsig в Берлине профсоюзные активисты написали открытое письмо, в котором раскритиковали изображение в СМИ бегства как работы классового врага: чиновникам необходимо признать и решить основные политические и экономические проблемы, которые отталкивают людей⁸. Лояльные члены партии теряли веру в своих лидеров и уходили в отставку.

Потребовалось меньше месяца с того момента, как Венгрия открыла границу 11 сентября, чтобы исход вызвал революционную ситуацию на улицах. Ее ареной стал Лейпциг, где ритуал еженедельных мирных молитв и прогулок по городу предоставил пространство для объединения массового движения. 11 сентября 1989 года к церкви Святого Николая пришли более тысячи человек. Снаружи к скандированию “Мы хотим уйти” теперь присоединилось “Мы останемся здесь”. Второй лозунг содержал угрозу режиму, ставя поддержку в зависимость от реформ. Днем ранее борцы за мир, права человека и женщин основали Neues Forum (“Новый форум”), чтобы вступить в диалог с режимом. Вскоре их поддержали тысячи граждан, которые присоединились к демонстрации и подтолкнули их к большей активности. По большому счету участники жили в своем собственном “гетто”, как признала несколько лет спустя художница Бербель Боляй, одна из основателей “Нового форума”⁹. Их имена были известны Штази, но больше никому. Граждане, пытавшиеся поставить подписи в поддержку движения, не смогли найти даже его адрес. В Восточной Германии не было харизматичного лидера, такого как Лех Валенса в Польше или Вацлав Гавел в Чехословакии. Революцию сделал народ.

Прорыв произошел между 7 и 9 октября 1989 года. 7 октября, когда режим праздновал свое сорокалетие, уже утром около пятисот протестующих собрались вокруг церкви Святого Николая. Впервые полиция применила против них дубинки и водометы. Едва толпу разогнали, как прибыли новые люди. К полудню их численность составила 7 тысяч человек. Тот факт, что это был рыночный день, позволял легко перемещаться между демонстрацией и рыночными прилавками, избегая задержания. В 17:00 полицейские двинулись к толпе, ударяя дубинками по щитам. Демонстранты скандировали “Нет насилию!”, “Штази? Вон!” и “Новый форум!”; некоторые пели “Интернационал”. На центральный вокзал были отправлены Боевая группа рабочего класса (Kampfgruppe) и полицейские с собаками. Более двухсот человек схватили и заперли в конюшне.

Большим вопросом, который волновал всех, было: что произойдет 9 октября, во время ближайшей мирной молитвы по понедельникам. Местные чиновники подготовились к ожидаемым в Лейпциге 50 тысячам протестующих. К полудню 2 тысячи переодетых офицеров Штази и членов партии хлынули в церковь Святого Николая, заняв весь центральный неф; еще 5 тысяч человек расположились на площади снаружи. К 18:00 они оказались в меньшинстве, поскольку 70 тысяч человек начали марш, скандируя: “Нет насилию!”, “Мы – народ!” и “Демократия, сейчас или никогда!”¹⁰ Армейские части и вооруженная полиция стояли наготове, но, ожидая приказа, позволили протестующим пройти. Не прозвучало ни единого выстрела. Незадолго до 21:00 толпа вернулась на площадь Карла Маркса и мирно разошлась. Лейпциг стал “городом героев”.

Лех Валенса позже будет преуменьшать героизм тех осенних дней в Германии¹¹. Народу Восточной Германии, по его словам, было легко: они лишь прыгали в поезд, который, рискуя жизнью, привели в движение польские рабочие. В этом есть доля правды; только в декабре 1970 года в Гданьске был убит сорок один забастовщик. Тем не менее немалое мужество потребовалось и жителям Лейпцига, чтобы противостоять войскам и мирно маршировать в то историческое 9 октября, и войскам – чтобы не открыть огонь.

Сейчас эти события вспоминают как мирную революцию, но тогда в воздухе висело предчувствие насилия. Войска были вооружены, и было далеко не очевидно, что этот день не закончится как Кровавый понедельник. Неделей ранее протестующие дрались с полицией и поджигали автомобили. В Дрездене 4–5 октября военные применили дубинки и собак против демонстрантов, пытавшихся штурмовать железнодорожный вокзал, что было заснято американской телекомпанией. В ответ люди бросали камни и складывали стулья и столы в баррикады. Главный вокзал превратился в зал битого стекла. Люди скандировали “Вешай коммунистов!”, а также призывали: “Горби”¹². Бойня на площади Тяньаньмэнь в Пекине произошла всего четырьмя месяцами ранее, и все ее помнили. Эгон Кренц, будущий лидер SED, направил китайскому правительству поздравления с жестоко подавленным протестом. Хонеккер воспользовался приемом китайской делегации на праздновании сорокалетия, чтобы заявить, что строгое соблюдение социалистических принципов является “фундаментальным уроком контрреволюционных беспорядков”¹³. Китай находился “не так далеко, как могло показаться географически”, предупредил руководителей церкви один из министров¹⁴.

Почему же в ГДР не применили “китайское решение”? В отличие от преимущественно студенческих протестов в Пекине, демонстрации в Восточной Германии были разрозненными как в социальном, так и в географическом отношении. Наряду с молодыми активистами в них участвовали родители с детьми и пенсионеры. Некоторые добирались в Лейпциг на машинах из сельской местности. Протесты вспыхивали по всему региону. Все это значительно затрудняло изображение восставших как “хулиганов” и внушение войскам образа “контрреволюционного врага”. Несколько членов боевых отрядов рабочего класса сложили оружие или остались дома: они не хотели иметь ничего общего с борьбой со своими соседями и обычными гражданами, тем более что те выглядели мирными. Ненасилие было большим подарком, который маленькие миролюбивые круги преподнесли революции. К 1980-м годам физическое насилие в целом было, возможно, менее приемлемым в Восточной Германии, чем в Китае, где миллионы людей погибли в ходе недавней Культурной революции (1966–1976). ГДР гордилась тем, что была борцом за права человека. Тот факт, что октябрьские демонстрации совпали с сорокалетием режима, также сработал против возможности кровавого подавления “беспорядков”. Мир наблюдал. В октябре Хонеккер действительно рассматривал возможность отправки танков в Лейпциг в качестве средства сдерживания, но его отговорили. О стрельбе из танков не может быть и речи, сказал ему Эрих Мильке, руководитель Штази. Да и войска не были закалены в боях. В Лейпциге генерал, командующий войсками, сказал начальнику полиции, что его молодые сержанты едва умеют обращаться с дубинками¹⁵.

Однако решающим фактором стал раскол в самой власти. В августе Хонеккеру удалили желчный пузырь и часть толстой кишки; от него скрыли, что рак распространился и на почки. В сентябре Хонеккер вернулся в Политбюро, будучи призраком самого себя. Пока в Лейпциге росло число демонстрантов, в Восточном Берлине шла борьба за то, кто станет преемником. Именно в этом вакууме власти лейпцигскому дирижеру Курту Мазуру удалось встретиться с местными партийными лидерами и добиться от них публичного обещания поддерживать мирный диалог, призывая всех сохранять “спокойствие” (Besonnenheit). Когда демонстранты начали марш, местные командиры ждали указаний из Берлина: остался ли в силе первоначальный приказ остановить толпу силой, если это необходимо? Ответа из Берлина не последовало: Эгон Кренц, наследный принц, был занят устранением Хонеккера и не хотел пачкать руки в крови. Командиры решили последовать примеру местных партийных боссов и деэскалировать ситуацию. К тому времени, когда в 19:30 Кренц перезвонил, толпы уже окружили старый город и прошли мимо здания Штази. Ненасилие победило.

Кренц сменил Хонеккера 18 октября 1989 года, но режим так и не восстановил свой авторитет. SED умирала, как и сам Хонеккер. События той осени обнажили степень дезориентации и потери воли, невиданную со времен восстания 1953 года. Однако на этот раз Советский Союз и пальцем не пошевелил. Советские танки остались стоять в ангарах. Для ГДР это было точкой невозврата.

Инициатива теперь была на стороне протестующих. Воодушевленные люди собирали все более многочисленные демонстрации. В последний понедельник октября к протестам в Лейпциге присоединились около 300 тысяч человек, едва ли не больше половины жителей города. В Дрездене и Карл-Маркс-Штадте в начале ноябре на улицы вышла четверть населения. Молитвенные собрания, петиции и молчаливые марши распространились по всему региону. У церкви в Цвиккау (с населением города в 100 тысяч человек) собралось 10 тысяч поддерживающих демократию, воссоединение и Neues Forum¹⁶.

Для некоторых диссидентов в происходящем было слишком много народовластия. Они хотели, чтобы люди разошлись по домам, предоставив им возможность вступить в диалог с SED и реформировать социализм от их имени, прежде чем ситуация выйдет из-под контроля или окажется в руках западных капиталистов. Сам Neues Forum разделился. В Берлине Бербель Боляй была рада оставить SED за рулем, лишь бы на борт поместилось больше людей. В Саксонии, напротив, низы не были заинтересованы в реформировании партии.

Кренц пообещал Wende с экономическими реформами, конституционным судом и признанием лиц, отказывающихся от военной службы по убеждениям, но с SED во главе. Потрясенная партия согласилась на сотню диалогов на местах, но они лишь подтвердили подозрения, что SED пытается удержаться у власти любыми доступными способами.

Газеты, внезапно ставшие критически настроенными, и публичные рассказы арестованных протестующих о жестоком обращении с ними со стороны сил безопасности еще больше усилили недоверие. То, что у двенадцатилетней девочки взяли “образец запаха” для использования в будущем служебных собак, отдавало теми самыми нацистскими методами, против которых боролась антифашистская ГДР¹⁷. Активисты, выступающие в защиту гражданских прав, и писатели продолжали агитировать за реформированную социалистическую республику. Романист Стефан Гейм высмеивал тех, кто бежал из ГДР, называя их филистерами-потребителями (Spiessbürger) с примитивным взглядом на демократию¹⁸. У диссидентов была “собственная стена в головах”, как позже самокритично заметила Боляй: “Мы могли видеть только до стены, но не дальше нее”¹⁹. Все больше и больше людей поступали именно так. В октябре лишь несколько демонстрантов тут и там размахивали флагом Западной Германии или сжигали флаг ГДР²⁰. К началу ноября призывы к прекращению правления Штази и SED дополнились призывами к воссоединению.

Режим был парализован. 1 ноября Кренц прилетел в Москву и признался Горбачеву, что ГДР фактически обанкротилась. Волнения в стране продолжались. В течение недели на улицы вышло более миллиона человек, призывая лидеров уйти в отставку. 4 ноября 1989 года от четверти до полумиллиона человек собрались на берлинской Александерплац на демонстрацию, которая, что уникально, была официально разрешена и транслировалась в прямом эфире по государственному телевидению. Известные актеры призвали SED отказаться от монополии на власть, и присутствующие их поддержали. Бывший глава Штази Маркус Вольф был среди официальных ораторов – его освистали.

Поток людей, бежавших в Западную Германию через Чехословакию, продолжался. Горбачев приказал Кренцу открыть границы, чтобы выпустить пар и предотвратить взрыв. 6 ноября Политбюро опубликовало новый закон о путешествиях, согласно которому тридцатидневные визы должны быть выданы в течение тридцати дней. Всего пару месяцев назад в этом увидели бы чудо. Однако теперь это вызвало возмущение общественности. Люди жаловались на множество подвохов, лазейки для произвола чиновников и (по их мнению) чрезмерно долгое время обработки. Те, у кого не было семейных связей и западногерманских марок, были раздражены тем, что в законе ничего не говорится об иностранной валюте. Лидеры SED были озадачены гневной реакцией. Что еще хуже, Чехословакия пригрозила закрыть границу с ГДР, чтобы остановить поток. У режима возникла новая идея: что, если дать заявителям на выездную визу разрешение напрямую пересечь границу с Западной Германией, без обхода через Чехию? Это позволит сэкономить драгоценное топливо! Но была одна загвоздка. Граждане, которые просто хотели съездить с визитом, чтобы посмотреть запад, могли в итоге подать заявление на выездную визу и никогда не вернуться.

9 ноября 1989 года ЦК партии собрался и среди прочего внес поправки в правила поездок. Заявки на постоянную эмиграцию будут рассматриваться без задержек. Кроме того, поездки на Запад могут быть осуществлены в кратчайшие сроки и без необходимости документировать семейные связи. Вечером того же дня, пока поправка еще ждала официального одобрения Совета министров, член Политбюро Гюнтер Шабовски дал пресс-конференцию. В конце он зачитал поправку. В 18:57 журналист спросил его, когда вступит в силу новое постановление. Пропустив предыдущее обсуждение новых правил, Шабовский заколебался, прежде чем объявить: “Немедленно”. Был ли он плохо проинструктирован или инсценировал свое замешательство, остается предметом спора²¹.

Тысячи людей поверили ему на слово и бросились к пограничным переходам в Берлине. Еще больше включили западногерманское телевидение и из вечерних новостей узнали, что граница открыта. Поток вышел из берегов. Подробность о том, что новые правила по-прежнему требуют бюрократических проверок и визы, затерялась в суматохе. Пограничники, которых держали в неведении, были ошеломлены. Никто, включая лидеров, не хотел брать на себя ответственность за кровавую бойню. Незадолго до 23:00 командир пограничного перехода на Борнхольмерштрассе сдался и открыл контрольно-пропускной пункт, а вместе с ним и шлюзы. Запланированная поправка к туристической политике превратилась в открытую границу. Всего за несколько часов Берлинская стена, которая на протяжении двадцати восьми лет казалась нерушимым бастионом между востоком и западом, пала.

“Мы – один народ!”

В событиях 9 ноября были элементы фарса. Однако они выявили два серьезных факта: SED потеряла контроль над ГДР, и Советский Союз тоже больше не контролировал ситуацию. Вместе это означало, что на карту поставлено не только будущее SED, но и само существование отдельной социалистической Восточной Германии. Воссоединение перешло в область возможного.

Миллионы восточных немцев теперь устремились на запад, где они получили свои “приветственные деньги” – по 100 немецких марок на человека и в некоторых землях 40 марок сверх того – и потратили их на товары, знакомые по западному телевидению и журналам. Только 17 ноября границу пересекло более 3 миллионов человек. Через неделю писательница Криста Вольф и реформаторы из числа деятелей искусства выступили с обращением “за нашу страну”. Они предупредили о “продаже наших материальных и моральных ценностей” и призвали своих сограждан остаться и построить социалистическую альтернативу Западной Германии, которая гарантировала бы “мир и социальную справедливость, свободу личности… и сохранение окружающей среды”²². Это был призыв к тому, что сделала героиня ее романа “Der geteilte Himmel” (“Расколотое небо”), вышедшего двадцать пять лет назад: вместо того чтобы последовать за своим возлюбленным на запад, она осталась, чтобы совершенствовать социализм. 200 тысяч человек подписались в поддержку этой позиции.

Однако для гораздо большего числа людей распродажа уже произошла. Критика диссидентами капиталистического общества потребления в социалистическом обществе дефицита оставалась без внимания. Это не означало, что люди думали только о покупках, как любили сетовать некоторые интеллектуалы на востоке и западе. Важно отметить, что люди продолжали оказывать давление на режим, выходя на протесты, и не только в Лейпциге, где к концу ноября сотни тысяч человек прошли маршем в поддержку объединенной Германии. В небольшом городе Плауэн, например, еженедельные демонстрации проходили с 7 октября 1989 года вплоть до первых (и последних) демократических выборов в ГДР 18 марта 1990 года. В отличие от Берлина, Neues Forum здесь поддерживал воссоединение. 13 ноября в Лейпциге протестующие начали петь “Германия, единое отечество!” – оригинальные слова гимна Восточной Германии, которых никто не слышал с 1960-х годов. “Мы – народ” превратилось в “Мы – один народ” – в таком виде лозунг впервые появился на баннерах в начале декабря 1989 года. Тогда же местные фирмы устроили предупредительную забастовку в поддержку референдума по объединению. В январе около 80 тысяч человек собрались на “чемоданную демонстрацию” в районе Айхсфельд (Тюрингия): “Если SED вернется к власти и снова обретет силу, той же ночью мы уедем”²³.

Падение Берлинской стены застало врасплох всех: как западных немцев и их западных союзников, так и Горбачева и восточногерманский народ. В июне 1989 года Горбачев посетил Бонн. В совместной декларации Советский Союз обязался уважать самоопределение всех наций, включая право на свободные выборы. Его советники сразу же пояснили: это не означает, что вопрос о воссоединении стоит на повестке дня. Мнения западногерманских политиков резко разделились. С одной стороны, восстановление национального единства было закреплено в Конституции. В июле 1989 года министр финансов и глава баварского CSU Тео Вайгель зашел так далеко, что включил в состав Германии Восточную Пруссию (которая была разделена между Польшей и Советским Союзом в 1945 году). С другой стороны, опросы выявили ослабление чувства национальной общности, особенно среди поколений, родившихся после войны. Более трети западных немцев видели в ГДР чужую страну.

Спустя сорок лет Федеративная Республика выработала свою собственную идентичность, основанную на приверженности Западу и признании своей вины за Вторую мировую войну и холокост. 8 мая 1985 года президент Рихард фон Вайцзеккер в своей исторической речи в парламенте охарактеризовал окончание Второй мировой войны как “день освобождения”. Эта идея не была совершенно новой и получила распространение еще с 1960-х годов. Особый вес этим словам теперь придавало то, что их произнес не только глава государства, но и тот, кто послушно сражался в гитлеровской армии с момента нападения на Польшу в 1939 году и до конца и кто после войны защищал своего отца-дипломата на Нюрнбергском процессе от обвинений в соучастии в депортации французских евреев в Аушвиц, хотя и безуспешно: Эрнст фон Вайцзеккер был приговорен к семи годам тюремного заключения. В своей речи президент вышел за рамки зацикленности немцев на собственных страданиях и почтил память всех жертв нацистской Германии. И все же, когда дело дошло до вины немцев, он остановился. По его словам, осуществление геноцида было делом “нескольких человек”. Он критиковал большинство, включая свое собственное поколение, за то, что они “не обременяют свою совесть, избегают ответственности, отводят взгляд, хранят молчание”, только чтобы добавить, что вина индивидуальна, а не коллективна. Преступники остались неопределенными, и в своих мемуарах Вайцзеккер продолжал ссылаться на “демоническую силу зла”, столь популярную после войны²⁴.

На следующий год в обществе разразилась буря – так называемый Historikerstreit, – когда в 1986 году философ и историк Эрнст Нольте попытался представить Гитлера подражателем сталинского ГУЛАГа. Признание преступлений нацизма и демократическая стабильность страны были двумя сторонами одной медали. Релятивизация первого автоматически становилась националистической угрозой для второго. “Единственный патриотизм, который не отдаляет нас от Запада, – сказал Юрген Хабермас, – это конституционный патриотизм”²⁵. С этой точки зрения раздел страны был недвусмысленным уроком истории: национальное государство было злом.

Принятие на себя ответственности за геноцид возложило на немцев особую миссию. Это сделало их “абсолютно обреченными взять на себя ведущую роль в… наднациональном объединении Европы”, – заявил в 1988 году Оскар Лафонтен, заместитель лидера SPD. Лафонтену был один год, когда закончилась война. В отличие от Брандта (родившегося в 1913 году), национальный вопрос для него и послевоенного поколения социал-демократов был красной тряпкой. В сентябре 1989 года председатель партийного совета Норберт Ганзель (1940 года рождения) заявил, что у воссоединения “нет шансов” и что немцам в ГДР следует дать “исторический шанс на свободу”. Два месяца спустя Лафонтен выдвинул идею остановить движение миллионов людей через границу; в ответ пришлось указать ему, что, согласно Конституции, они являются гражданами, имеющими право приехать в Западную Германию и остаться там. Самыми сильными противниками воссоединения были “Зеленые”. Пацифизм, защита окружающей среды и надежда на “третий путь” между капитализмом и социализмом сделали их естественными союзниками диссидентов на востоке. Панически реагировать на “все национальное” через сорок пять лет после Аушвица, сказал лидер “Зеленых” Йошка Фишер, было “не поводом для стыда, а жизненно важным долгом всех демократов по крайней мере еще на сорок пять лет”²⁶.

Тем, кто взялся за национальный вопрос и начал его решать, был канцлер Коль. Немедленная реакция населения была неоднозначной. Когда он обратился к толпе в Берлине на следующий день после падения стены, его освистали. Коль призвал людей в Восточной Германии сохранять хладнокровие. “Мы на вашей стороне!” – заверил он их. В то же время он напомнил им, что на карту поставлены глобальные и европейские, а также немецкие интересы. Он закончил речь призывом к “свободной, единой Европе” и “свободному немецкому отечеству”. Слово Wiedervereinigung (“воссоединение”) не слетело с его губ. Речь Коля была обращена как к нервным союзникам, так и к народу Восточной Германии. Брандту пришлось заявить, что “теперь срастается то, что должно быть вместе”, повторив то, что он сказал, будучи мэром Западного Берлина двадцать пять лет назад. 28 ноября Коль отбросил осторожность. Не предупредив союзников заранее, он представил парламенту план из десяти пунктов. Помимо обещания помощи ГДР в обмен на реформы он предложил создать конфедерацию двух государств. Как именно будет выглядеть объединенная Германия, сказал Коль, никто не знает, но он был уверен, что это произойдет, “если люди в Германии этого захотят”. Все партии поддержали этот план, кроме “Зеленых”²⁷.

Всенемецкий поезд тронулся и стал набирать скорость, поскольку народное давление поддавало жару. Призывы к воссоединению, вдохновленные Колем, стали всеобщими. К началу декабря Кренц и старая гвардия SED отреклись от власти. Потеряв монополию на власть, реформированная SED присоединилась к круглому столу с борцами за гражданские права. Обе стороны надеялись сохранить отдельную Восточную Германию, но они также согласились провести весной 1990 года свободные выборы. 19 декабря Коль впервые ступил на территорию ГДР, посетив Дрезден. В отличие от Берлина, здесь его встретили как героя. Тысячи людей приветствовали его в аэропорту, размахивая западногерманским флагом. “Моей целью, если этот исторический час позволит это сделать, – заявил он позже в тот же день, – остается единство нашей нации”. Толпа взорвалась, скандируя: “Единство, единство!” и “Гельмут, Гельмут!”²⁸ Вернувшись в гостиницу глубоко за полночь, заметно взволнованный Коль подвел итоги дня со своими сотрудниками: “Я думаю, мы сможем добиться единства. Процесс запущен… его невозможно остановить, этого хотят люди”²⁹.

Канцлер поддержал восточного партнера своей партии (CDU-Ost), который проводил кампанию вместе с новым, меньшим по размеру Deutsche Soziale Union (Немецким социальным союзом, DSU) и группой за гражданские права Demokratischer Aufbruch (“Демократическое пробуждение”). На выборах 18 марта 1990 года их “Альянс за Германию” набрал 48 % голосов (41 % голосов был отдан за CDU-Ost), значительно опередив SPD (22 %). Партии, выступавшие за отдельную Восточную Германию – Partei des Demokratischen Sozialismus (PDS, переименованная SED) и Bündnis 90, зонтичная группа борцов за гражданские права и зеленых активистов, – набрали лишь 16,4 и 2,9 % соответственно. Подавляющее большинство голосов было за воссоединение.

Но возникли препятствия. Десять пунктов Коля вызвали тревогу в Москве, Париже и Лондоне – только президент США Джордж Буш заявил о своей полной поддержке. Франсуа Миттерану в кошмарах снился 1914 год, а Маргарет Тэтчер, премьер-министр Великобритании, носила в сумочке карту великой Германии 1937 года как предупреждение о том, к чему приведет объединение.

Как можно было держать немцев под контролем? У Миттерана был ответ: отобрать у них могучую немецкую марку и глубже интегрировать их в Европу. Это означало скачок через согласованные этапы европейской интеграции: Маастрихтский договор (1992) ускорил создание валютного союза до того, как был создан союз политический. Для Коля это была цена, которую стоило заплатить. Для остальной Европы спешка имела болезненные последствия, как показал кризис евро, когда несколько средиземноморских стран и их банки обнаружили себя втянутыми в затяжной долговой кризис. Тем временем Советский Союз был не в состоянии оказать помощь Восточной Германии; перестройка лишь усугубила его собственный экономический кризис. Предложенная Колем щедрая помощь подвела Горбачева к тому, что он даже принял единую Германию, которая будет в НАТО.

В сентябре 1990 года бывшие союзники, а также Западная и Восточная Германия подписали Договор об окончательном урегулировании в отношении Германии (Договор “два плюс четыре”). Четыре державы – Британия, Соединенные Штаты, Франция и Советский Союз – отказались от прав, которыми они обладали с 1945 года, и вернули Германии полный суверенитет. Германия, в свою очередь, признала нынешнюю границу с Польшей и отказалась от претензий на утраченные территории восточнее линии Одер – Нейсе. 3 октября 1990 года, менее чем через год после падения стены, Германия воссоединилась³⁰.

“Ни работы, ни любви, ни Heimat”

Семь лет спустя под дворниками автомобилей, припаркованных в баварском городке Хоф, расположенном прямо на старой границе с Тюрингией, где приветствовали восточных немцев, прибывающих на поездах из Праги в октябре 1989 года, появились анонимные листовки:

Привет, Осси [жители Востока]! Настало время рассказать вам, что о вас думают Весси [жители Запада]. Вы не имеете права ничего требовать. Держите рот на замке и будьте благодарны за всю поддержку, которую вам оказывают. Было бы лучше, если бы вы сами выбрались из собственного беспорядка… Или вы думаете, что наше процветание на западе свалилось нам в руки… Вы, вероятно, были заняты шпионажем за другими людьми… Вам должно быть стыдно за свинарник, который вы оставили после себя. Неудивительно, что вокруг него была возведена стена… если вам это не нравилось, почему вы не протестовали?.. [Как только граница открылась], вы повели себя как гунны, совершенно беспардонно, только чтобы заполучить приветственные 100 марок. Затем пришли Осси и отобрали у Весси рабочие места… То, что Германия сейчас застряла в финансовом кризисе, – это полностью ваша вина… Было бы неплохо снова выстроить стену и добавить сверху 10 метров – добровольцев было бы много, – чтобы вы, высокомерные Осси, остались наедине с самими собой.

Несколько дней спустя стал распространяться ответный флаер:

Привет, Весси!!! …Кем вы себя возомнили, выродившиеся обезьяны!!! В то время как восточные немцы страдали от русских и выполняли сверхчеловеческие задачи, чтобы сохранить государство в живых… Amis [американцы] вас насквозь испортили… и построили ваше государство на свои миллиарды!!! А поскольку вы самые ленивые засранцы с незапамятных времен, вы привезли в страну кучу иностранцев, чтобы они сделали грязную работу за вас³¹.

Эти два флаера показали, насколько далеки друг от друга могут быть две группы населения в новой объединенной стране, а также какие предрассудки, недоверие и обвинения каждая сторона предъявляла другой. Одно дело – соединить две территории политически, и совсем другое – объединить сердца и умы живущих на них людей. Сами термины, выбранные для определения этого процесса, разделили новую страну. Было ли это демократическим “присоединением” (Beitritt), предполагавшимся 23 статьей Конституции, неолиберальным “переворотом” (Übernahme) или даже “колониализмом” – “Ko(h)lonialism”[14], как некоторые писали? “Внутреннее воссоединение”, как его называют немцы, было медленным, болезненным процессом, который и по сей день остается хрупким и незавершенным. Как показывают эти две листовки, свобода сопряжена с огромными издержками – как моральными, так и материальными, – которые распределены неравномерно и связаны с конкурирующими взглядами на права и надлежащее поведение.

Ликвидация ГДР была этической, юридической и экономической задачей. В условиях закрытия предприятий и массовой безработицы ГДР подверглась публичному вскрытию. Была ли она “беззаконным государством” (Unrechtsstaat) или “заботливой диктатурой”? Коллективные вердикты в отношении ГДР неизбежно поднимали этические вопросы о жизни людей в ней. Более того, как признавалось во второй листовке, воссоединение никогда не было исключительно немецким делом: оно также затронуло миллионы иностранцев, проживающих в стране. Единство было настолько расколото, что великое достижение народной революции было почти забыто.

В 1990 году Коль обещал восточным немцам “цветущие ландшафты”. Это вводило в заблуждение так же, как и описание Хонеккером ГДР как одной из ведущих промышленных стран мира. За три месяца до собственно воссоединения вступил в силу валютно-экономический и социальный союз. Взрослые могли обменять до 4 тысяч марок ГДР на 4 тысячи немецких марок; пенсионеры – чуть больше, дети – чуть меньше. Зарплаты, пенсии и арендная плата были также конвертированы один к одному. Эквивалентность была требованием последнего премьер-министра ГДР Лотара де Мезьера (CDU). Это в пять раз превышало реальную стоимость восточногерманской продукции и рабочей силы. Для Коля политика взяла верх над экономикой. Он хотел, чтобы его переизбрали и запомнили как “канцлера единства”, а не как человека, принявшего двухклассовую систему.

Экономика Восточной Германии перешла в свободное падение. Из-за чрезвычайно завышенных цен экспорт мгновенно рухнул. То, что поляки и чехи решили девальвировать свою валюту, только ухудшило ситуацию. Было создано “трастовое агентство” (Treuhand) для надзора за приватизацией всех государственных предприятий; это решение было одним из последних, принятых реформированным парламентом ГДР. Хотя это и не позволило старой элите захватить драгоценности короны, как это произошло в России и других странах, в результате приватизации было закрыто почти столько же предприятий, сколько удалось спасти. Консолидация Carl Zeiss Jena, всемирно известного производителя оптики, – это одно. Совсем другое – поиск покупателей для старых, непроизводительных заводов. За четыре года была ликвидирована треть из 12 тысяч предприятий. Двое из трех промышленных рабочих были уволены. Летом 1993 года рабочие в Бишоффероде (Тюрингия) объявили голодовку, отчаянно пытаясь предотвратить закрытие калийного рудника, но безрезультатно. В других местах западногерманские покупатели забрали драгоценные патенты и оборудование, а затем законсервировали заводы, питая слухи о том, что западные поглощения на самом деле были хитрым способом уничтожить конкуренцию; поколение спустя все еще звучали призывы к созданию комиссии по установлению истины³².

Treuhand обещал прибыль в размере до 600 миллиардов немецких марок. Когда компания была ликвидирована в 1994 году, ее баланс вместо этого показал убыток в размере 270 миллиардов немецких марок. Приватизация была отчасти политическим расчетом: оставив все на усмотрение рынка, правительство Коля сняло ответственность с себя. По сравнению с другими посткоммунистическими странами Германия проводила особенно догматическую линию. В отличие от Польши правительство отказалось взять на себя управление ключевыми отраслями промышленности или предоставить временную подушку безопасности. Многие мелкие семейные фирмы, чудом пережившие коллективизацию, также были брошены на произвол судьбы. Однако основным источником недуга был не Treuhand, а ГДР и катастрофическое состояние, в котором она оставила экономику. К ее концу 39 % предприятий оказались на грани банкротства³³.

Почти в мгновение ока республика рабочих превратилась в общество, живущее на пособие по безработице. В 1994 году безработица на бывшем востоке достигла 15 %, а десять лет спустя – даже 20 %. Кроме того, почти 2 миллиона человек вышли на досрочную пенсию или прошли курсы переподготовки. Рано или поздно безработица оставляла свой след в биографии большинства восточных немцев. Исследователи из Лейпцига начали изучать четырнадцатилетних подростков в 1987 году. Когда они снова посетили их в 1996 году, каждый второй из их испытуемых хотя бы раз оказывался безработным; а к 2009 году – почти что три из четырех. Хуже всего пришлось женщинам; в этой выборке они были без работы в среднем двадцать четыре месяца по сравнению с пятнадцатью месяцами среди мужчин. Неудивительно, что многие страдали от депрессии и плохого физического здоровья³⁴.

Кате Крамер было тридцать шесть лет, когда ее страна исчезла. Прежде она была образцом женщины-профессионала ГДР: матерью-одиночкой и инженером по образованию, а в 1987 году присоединилась к группе, занимающейся компьютерными технологиями. Однако чипы, которые были передовыми при социализме, оказались бесполезными на мировом рынке. Едва высохли чернила на договоре о валютном союзе, как Кате сообщили, что сокращения неизбежны. К сентябрю 1990 года она стояла на бирже труда, униженная и без работы. В своем дневнике женщина записывала, как новая реальность обесценила все, чего она достигла в жизни. Сами бумаги, которые ей приходилось заполнять, были основаны на западногерманском жизненном пути. Ее спросили, посещала ли она Gymnasium – школу, в которую попадали в результате отбора и которой не существовало в ГДР, – и “училась ли я за пределами Федеративной Республики”. “Они хотят нас полностью уничтожить”, – чувствовала она. “Я училась в политехнической средней школе (POS) и расширенной средней школе (EOS) в ГДР и не вижу причин это скрывать; я горжусь этим. Почему они отказываются это признать? Меня от этого тошнит”. Она и ее коллеги были “такой хорошей командой”. Теперь у них отобрали “систему жизнеобеспечения”. Через несколько месяцев “ноябрьская радость” и “чувство общности и уверенности” уступили место чувству “гнева и бессилия”. Для Кати 1990 год стал “крутым пике” и закончился “торгом за наши души”, как записала она. 2 октября, последний день существования ГДР, было “одним из самых черных дней в моей жизни”. Она чувствовала себя “как каторжник, ожидающий казни… изгнанный, чужой в своей стране… невыразимо грустно. Ни работы, ни любви, ни Heimat, ни счастья”. Незадолго до полуночи женщина включила государственный гимн, чтобы поблагодарить свою родину за “все хорошее и прекрасное за последние тридцать шесть лет”. “Это похоже на похороны”³⁵.

Жизнь в ГДР не была для женщин праздником. Им приходилось совмещать три смены: работу, домашнее хозяйство и коллективные обязанности. В то же время работа дарила чувство гордости, равенства и независимости. “Уважение женщины и человека, а не обращение как с гражданином второго сорта, как с матерью-одиночкой” были важными ценностями для г-жи Крамер. Безработица обесценила всю ее биографию. Переподготовка, получение льгот, устройство на временную работу и необходимость приспосабливаться к западногерманскому начальству оставили “мозоль на душе”, как выразилась другая женщина. Когда стена рухнула, ей было пятьдесят, она занималась садоводством и принадлежала к поколению, которое наслаждалось восходящей социальной мобильностью в ГДР. Это еще больше усугубило падение после воссоединения. К 1995 году, благодаря схеме создания рабочих мест, Катя нашла позицию в сфере экологии. Ее новым начальником стал западный немец, который был на двадцать пять лет моложе ее, изучал право и мало что знал об окружающей среде. Когда она проявила инициативу, он публично сделал женщине выговор. Атмосфера ожесточенного соперничества угнетала ее: “Каждый видит только ошибки другого, а не его качества и хорошие стороны”³⁶.

Квалификация специалистов, которым удалось сохранить работу, была подвергнута сомнению или понижена. Приватизация научила ассистента радиолога важным вещам касательно кредитов и долга, но лишила ее отпускных и рождественских бонусов, а также двадцати пяти лет верной службы в коллективной системе здравоохранения. Это был человек, который объективно преуспел от воссоединения; у этой работницы была своя квартира, дом, где она проводила выходные, страховка жизни, цветной телевизор, видеомагнитофон и холодильник с морозильной камерой. Однако неопределенность на работе, назойливая реклама по телевизору и переход на частные пенсионные взносы заставили женщиину почувствовать себя “нищей”, находящейся во власти других³⁷.

Те, у кого не было квалификации, столкнулись с другим испытанием. Пятидесятилетняя мать, всю жизнь проработавшая в коллективной пекарне, в итоге стала продавать билеты в кинотеатр. У нее никогда не было многих вещей – ни цветного телевизора, ни тем более машины, – но теперь реклама новых модных брендов внушала ей, что она неудачница. Она никогда не была членом партии, но идентифицировала себя со старой ГДР, такой же неудачницей, как и она, подавленной западом. К концу 1994 года женщина заметила, что совершает поступки, которые всего несколькими годами ранее сочла бы “аморальными”. На работе она угощалась бутербродами и пирожными и даже контрабандой приносила домой мясное ассорти, не платя за него. Новый мир изменил ее представление о добре и зле: “Поскольку это не мое предприятие, мне мало платят и мне приходится мириться с психологическим террором, я должна как-то компенсировать это себе”³⁸.

Не все было так мрачно. Пенсионеры получили большие выгоды от социального союза, и в начале 1990-х годов наблюдался бум стартапов. Однако в целом восток был местом, откуда уезжали, а не куда приезжали. Инициативные люди, как правило, переносили свою энергию с собой на запад. Семья Фаберов была среди них. Муж почувствовал воодушевление от новых возможностей: наконец он смог взять свою жизнь в свои руки. Он получил работу инженера недалеко от Боденского озера. Его жена последовала его примеру и устроилась на работу в небольшую фирму по производству электроники. На западе не было детских садов продленного дня. У ее сына был двухчасовой обеденный перерыв, и ей приходилось забирать ребенка ровно в 11:30. Однако в целом она отнесла себя к числу бенефициаров воссоединения. “Я многому научилась”, – сказала она. Когда у пары родился второй ребенок, женщина отказалась от мысли “воспитывать детей на стороне”; ее старые друзья жалели ее как ставшую “западной домохозяйкой”. Ответные визиты все чаще вызывали “шок”, писала она в 1997 году: “Несоответствие между востоком и западом, кажется, только усиливается”³⁹.

За двадцать лет, прошедшие после воссоединения, восток потерял 10 % своего населения. Разговоры о “плантации Коля” были понятны, но, в отличие от порабощенных туземцев в колониях, восточные немцы были гражданами, и западногерманское ядро не только извлекало богатства из своей восточной периферии, но и вливало в нее большие ресурсы. Трансферты были огромными: по оценкам, от 1,6 до 2 триллионов евро каждый год в течение двадцати пяти лет с момента объединения, что составляет примерно 3 % от ВВП⁴⁰. В 2014 году трансферты были эквивалентны 20 % всего, что было сделано в Восточной Германии. Бремя легло в основном на западных немцев, которые имели работу и были более обеспеченными, в виде более высоких пенсионных взносов и взносов социального страхования, а после 1991 года – “надбавки солидарности” к подоходному налогу (надбавка, которая будет отменена только тридцать лет спустя и лишь для большинства налогоплательщиков, но не для всех).

Если у Западной Германии уже были проблемы с системой социального обеспечения и государственными финансами, то воссоединение превратило их в кризис⁴¹. К 1994 году государственный долг увеличился вдвое. Западу теперь пришлось иметь дело с собственным порочным кругом: более высокие налоги и взносы увеличивали расходы, что наносило ущерб экспорту и инвестициям, что означало потерю рабочих мест и увеличение числа людей, получающих льготы, что увеличивало бремя для государства, и так далее. Все это стало фоном для появления листовок, где разгневанный “Весси” жалуется на ленивого “Осси”.

Трансферты создали моральную экономику, которая отличала Германию от всех других посткоммунистических государств: восточные немцы были низведены до получателей западногерманской щедрости. Взаимное непонимание и патерналистская снисходительность в значительной степени коренились в таком неравенстве. О том, что не все восточные немцы были “берущими”: те, кто платил подоходный налог, также вносили свой вклад в фонд солидарности, – обычно забывали.

Снова переходное правосудие

Яблоком раздора было то, что следует считать ГДР. Федеральный парламент создал комиссию, посвященную “проработке истории и последствий диктатуры SED”. С точки зрения PDS (преемницы SED), это название чересчур приближало ее к нацистской диктатуре. Партия предпочитала нейтральный термин “властные отношения” и, пользуясь послевоенным языком, осуждала комиссию как часть политически мотивированного правосудия победителя: запад подвергал суду всех восточных немцев. То, что ГДР не осуществляла геноцид, подчеркнул президент Роман Херцог, не означает, что нельзя извлечь важные уроки из рассмотрения двух диктатур рядом: обе с самого начала правили посредством открытого террора⁴².

Однако 1990 год не был 1945-м. Это не было полное поражение, и не вся страна лежала в руинах. Только одна часть страны проиграла, в то время как у другой были политические и экономические ресурсы, необходимые для ее поглощения. В отличие от 1945 года, немцы (а не союзники) судили других немцев. И на западе также было много немцев с добротными демократическими рекомендациями, готовых занять вакантные посты.

Самая большая зачистка произошла в судах и в армии. К 1996 году только каждый шестой судья на востоке работал при ГДР. Когда NVA объединили с федеральной армией, половину офицеров отправили в отставку, особенно старших. Из 8180 подполковников (Oberstleutnant) осталось только 612. В какой-то степени сокращение было неизбежным. ГДР была чрезвычайно раздутым государством; при населении в 16 миллионов более 2 миллионов были заняты в армии, администрации или почтовой службе – вдвое больше, чем на западе. Но способ проведения кадровых перестановок вызвал озлобление. Для генералов ГДР было унижением то, что их увольнял госсекретарь, а не глава государства, а отставные офицеры теряли право пользоваться прежним званием. Те, кого оставляли на службе, часто понижались в звании и получали лишь 60 % зарплаты своих западных коллег. Тем временем западным солдатам давали премию за работу на востоке – колониальные упоминания о “деньгах Буша” только усугубляли недовольство. В Берлине полицейские западной части города отказывались идти на операцию со своими коллегами с востока. Профессора лишались кафедр и институтов. Некоторые должности судей могли быть заняты юристами из Восточной Германии, но вместо этого доставались низкоквалифицированным юристам Западной. Неудивительно, что многие почувствовали горечь и отчуждение от своей новой страны и погрузились в ностальгию и поддержку PDS⁴³.

Шумное ворчание проигравших может легко отвлечь от общей картины поразительной преемственности. Штази была ликвидирована, но “дештазификации” в духе денацификации не произошло. Увольнения были выборочными и требовали доказательства личной вины. Многие функционеры нашли новое пристанище в Treuhand, хотя и на второстепенных должностях. Различные федеральные министерства (включая министерство юстиции и обороны) приняли на работу почти 19 тысяч чиновников; только 1300 были отправлены в отставку. Из всей полиции было уволено лишь 7 %. Учителя почти везде остались на своих должностях. Те немногие, кто потерял работу, оказались в такой ситуации главным образом потому, что у них не было педагогической квалификации, а не потому, что они были информаторами Штази. В 1996 году из 1200 директоров школ на востоке только 8 были выходцами с запада. В Саксонии министр даже предложил через пять лет дать возможность тем, кто связан со Штази, начать новую жизнь. Федеральный конституционный суд применял тонкие градации. В случае с тремя адвокатами – все они были членами Штази – суд признал лишь одного из них виновным в нарушении прав человека по отношению к клиенту⁴⁴.

Уголовное преследование не сводилось к схеме “запад против востока”. Первый шаг в этом направлении был сделан еще перед воссоединением государственным прокурором ГДР, который обвинил шестьдесят руководителей SED в фальсификациях на выборах, экономической коррупции и злоупотреблении служебным положением⁴⁵. За годы после воссоединения прокуратура инициировала в общей сложности 75 тысяч расследований. Они привели лишь к 1021 судебному преследованию 1737 обвиняемых, из которых были осуждены чуть более половины (54 %). 165 человек отделались штрафом, в основном за использование допинга в спорте и экономические преступления, хотя некоторые – и за жестокое обращение с заключенными. Только 580 человек попали в тюрьму: 266 – за насильственные преступления на границе, 169 – за воспрепятствование отправлению правосудия, и 38 – за преступления Штази; остальные – за доносы, коррупцию и жестокое обращение с заключенными. Подавляющее большинство (90 %) вышли из тюрьмы менее чем через год. Кроме того, по подозрению в шпионаже были привлечены 7099 человек – ничтожная часть империи Штази, причем треть составляли граждане Западной Германии. Почти никого не осудили. Лишь дюжина шпионов получила тюремное заключение сроком более двух лет⁴⁶.

Хотя ГДР публично называли “беззаконным государством”, суды в итоге наказали только несколько сотен преступников. Решающим фактором в объяснении этого парадокса было то, что суды оценивали действия восточногерманских чиновников, военных и шпионов на основании правовых кодексов, которыми те были связаны в то время, – законов ГДР. Объединенная Германия не хотела повторять американские горки коллективной денацификации, за которой последовала массовая амнистия, бросившая коричневую тень на годы правления Аденауэра. Простое проведение линии (Schlussstrich) под ГДР подвело бы ее жертв и лишило бы общество жизненно важного урока демократии, а именно – того, что “государственная власть тоже имеет свои пределы и связана с фундаментальными принципами права и морали”, как объяснил парламентской комиссии профессор права⁴⁷. После 1990 года амнистии не будет – политики и судьи были едины в этом вопросе.

Однако на практике уголовное право в итоге предоставило именно это. Все, за исключением немногих несчастных, отделались легким испугом. Закон уделял внимание только индивидуальным преступлениям, а не коллективной вине режима, при котором они имели место. Именно поэтому так мало сотрудников Штази было осуждено. Прослушивание телефонных разговоров или вскрытие частных писем в ГДР не считалось предметом уголовного дела. Постоянная слежка могла разрушить жизнь жертвы, но в лучшем случае она выливалась в незначительное преступление, такое как незаконное проникновение, немногим более серьезное, чем кража в магазине. Глава тайной полиции Маркус Вольф был осужден не за шпионаж, а за незаконное задержание и причинение телесных повреждений. Доносы, угрозы и официальное преследование также редко квалифицировались как преступления. Жертвы были в растерянности, в том числе председатель комиссии Райнер Эппельман, диссидент, ставший депутатом от CDU, который напомнил своим коллегам-членам, что офицеры Штази рассматривали возможность его уничтожения: “…мы имеем дело с насилием, шантажом, принуждением и многим другим, что делалось по приказу государства или, по крайней мере, по его воле, а не [лично] Кутте, Луизой или Фрицем. Я не могу понять, что это одни и те же вещи и к ним относятся одинаково”⁴⁸.

Пробным камнем для такого индивидуального подхода к правосудию стали расстрелы у Берлинской стены. Более сотни человек погибло при попытке пересечь ее. Одним из них был Михаэль Шмидт. 1 декабря 1984 года, вскоре после полуночи, двадцатилетний плотник взял заранее заготовленную лестницу из здания недалеко от границы и перелез через первое предупреждающее ограждение. Двое охранников заметили его со своей сторожевой вышки и начали стрелять. Шмидту удалось достичь последнего барьера, но там его сбили дальнейшие выстрелы в спину и ногу. Мужчина умер позже тем же утром в полицейском госпитале на востоке⁴⁹.

Охранники заявили, что не несут ответственности за смерть Шмидта, ссылаясь на приказы и статью 6 (пункт 27) закона о границе. Однако в этом случае закон того времени не давал места, где можно было бы укрыться. Выстрелы нарушили Международный пакт о гражданских и политических правах, который ГДР подписала в 1966 году, постановил Федеральный суд; он одновременно запрещал произвольное лишение жизни и защищал право граждан покидать свою страну. Двое охранников, застреливших Шмидта, были приговорены соответственно к восемнадцати и двадцати одному месяцам тюремного заключения, но действие приговора было приостановлено: на момент преступления одному из них было двадцать лет. Суд по делам несовершеннолетних принял во внимание, что эти двое выросли после возведения стены, подверглись идеологической обработке и служили на нижних уровнях военной иерархии. В некотором смысле, как постановил суд, охранники тоже были “жертвами” (Opfer). Тем не менее, заключил суд, даже для них “элементарный” принцип “не убий” должен был быть очевиден⁵⁰.

В 1992 году суды расширили свою сферу действия на “преступников, стоящих за преступниками”. Хотя режиму нельзя было предъявить коллективное обвинение, его можно было предъявить тем, кто подписал приказ о стрельбе на поражение. Среди них были, в частности, Хонеккер и министр обороны Хайнц Кесслер. Первого спас рак печени – в январе 1993 года суд приостановил разбирательство против него из-за плохого здоровья – через год он умрет в изгнании в Чили. Однако Кесслер был приговорен к семи годам тюремного заключения. Из 132 обвиняемых в убийстве в Берлине и Потсдаме 10 были лидерами SED и 42 – старшими офицерами. Широко распространенное представление о том, что “маленьких людей” наказывают, а “большую рыбу” отпускают с крючка, оказалось по крайней мере частично ошибочным⁵¹.

В своем подходе к правосудию переходного периода Германия вряд ли была чем-то исключительным. Примирение, а не месть было предпочтительным путем практически во всех государствах-преемниках Восточного блока. Предполагаемая преемственность закона при коммунизме защищала функционеров почти повсюду; только Албания посадила своих лидеров в тюрьму. Настоящим исключением была Чехословакия, в 1991 и 1993 годах принявшая два закона, которые признали Коммунистическую партию преступной организацией и осудили режим за нарушение национального законодательства, а также прав человека и разрушение ценностей европейской цивилизации на протяжении всего ее сорокалетнего существования. Жертвам было предоставлено право на моральное возмещение⁵². В Германии, напротив, только в отношении расстрелов у стены была формально признана преступная природа режима.

Для многих жертв этого было слишком мало. “Мы хотели справедливости, а вместо этого получили верховенство закона”, – сетовала диссидентка Бербель Боляй⁵³. Конечно, нелегко получить первую без второго, но наличие верховенства закона также само по себе не гарантировало справедливости. Помимо юридической реабилитации жертвы требовали морального признания и материальной компенсации. Как и в 1950-е годы, закон не был настолько совершенен, чтобы дать им все три. Бывшие политические заключенные получали компенсацию в размере 550 немецких марок за месяц пребывания в тюрьме. Описать, каким образом преследование также причинило ущерб их разуму и телу, оказалось гораздо сложнее, и большинство жертв избегали навязчивых процедур документирования своих страданий. Лобби жертв обнаружило, что из 100 тысяч политических заключенных, реабилитированных в период с 1991 по 1994 год, только 5 % были признаны страдающими от психологических последствий и лишь 2 % получили пенсию по здоровью. В Котбусе 20 % заявителей по закону о помощи заключенным (Häftlingshilfegesetz) умерли до того, как было принято решение.

Можно было бы подумать, что предшествовавший этому опыт работы с выжившими в лагерях давал объединенной Германии преимущество в диагностике жертв ГДР. Но все было ровно наоборот. Исследование психиатрических больниц Берлина показало, что большинство врачей по-прежнему игнорировали международные критерии выявления посттравматических синдромов. Более того, реабилитационные выплаты задумывались как небольшая помощь в трудные времена или восполнение пробелов в пенсиях, а не как полная компенсация. Не было никакой компенсации потери заработка или ущерба, причиненного чьей-то карьере. Таким образом, бедность была обычным явлением. Семьи погибших у стены не получили ни копейки. Несмотря на то, что многим жертвам были повышены пенсии – так, в период с 1990 по 1996 год земля Саксония выплатила 109 миллионов немецких марок, – ощущение несправедливости осталось. То, что ключевые чиновники диктатуры получили прибавку к пенсии, не помогло. Парламентская комиссия рассмотрела дело молодого человека, который в 1960-х годах провел семь недель в тюрьме за то, что якобы сорвал флаг ГДР (он отрицал это), и теперь его заявление о реабилитации было отклонено государственным прокурором на том основании, что режим имел право защищать свои символы от оскорбления. Другая жертва обнаружила, что его дело рассматривалось тем же человеком, который изначально отправил его в тюрьму Баутцен; только в Берлине судьям ГДР не разрешалось присутствовать на слушаниях по реабилитации. Наконец, были люди, которые пострадали от режима, но не так, как это признавал или компенсировал закон: пары, чей брак был разрушен сплетнями и подрывной деятельностью Штази; христиане и панки, которым запрещали поступать в университет; люди, которые отказались подчиняться и жертвовали карьерой, и многие другие⁵⁴.

Оставить расплату с ГДР на откуп уголовным судам означало исключить из нее политику. На самом деле это создавало тяжелое политическое наследие, поскольку все чувствовали, что с ними обошлись несправедливо: деятели режима, их жертвы и большинство восточных немцев, которые не были ни теми, ни другими. Лишь меньшинство состояло в SED. ГДР действовала на основе видимости согласия. Она не вовлекала людей в совершение преступлений такого масштаба, как нацисты. Резкое разделение между государством Штази и его жертвами, которое стало доминировать в общественном дискурсе, не оставило места ни героям 1989 года, ни обычной жизни людей в ГДР – браку и разводу, созданию семьи, трудовому коллективу и сбору огурцов по выходным на даче. Вместо того чтобы признать, что повседневная жизнь связана с режимом, люди возмутились и отступили.

В начале революции, осенью 1989 года, были подняты неудобные вопросы о соучастии. За десять дней до падения стены писательница Криста Вольф опубликовала статью о своем недавнем публичном выступлении. Врач призвал аудиторию высказать свое честное мнение и не бояться. Женщина сказала “тихо и грустно”, что она не может вот так сразу сформулировать свое мнение, поскольку даже не знает, каково оно. С детства она была обязана подчиняться и давать тот ответ, которого от нее ожидали. “Хроническая шизофрения” опустошила ее личность. Для Вольф, которая хотела спасти социализм от него самого, это стало “позорным, но не удивительным открытием”. Единственным путем вперед было признать правду: “наших детей воспитали в духе лжи” и оставили “изуродованными, разочарованными и лишенными гражданских прав”. Многие граждане, заключила Вольф, теперь находятся в процессе “выдавливания раба из себя”, причем не по капле, как это описал Чехов в исходной метафоре, а литр за литром.

Ее статья вызвала бурю эмоций. Пятидесятилетняя женщина (экономист) нашла ее “освобождающей”: “Я так рада, что дожила до того дня, когда настолько откровенные слова напечатаны”. Она была членом партии на протяжении тридцати лет. Им нужно искать ответственность за “опустошенное состояние” страны внутри себя, а не просто обвинять других: “в каком-то смысле мы все были испорчены и чувствовали себя комфортно”. Некоторые читатели выразили чувство стыда: живя во лжи, они предали себя настолько же, насколько и социалистический проект. Однако для других родителей и учителей это был удар ниже пояса. Ставить под сомнение ГДР означало ставить под сомнение их жизнь в ней. Пятидесятисемилетняя женщина была “потрясена”. Она была продавцом газет и “простым человеком”, но помнила войну. Статья Вольф была “пощечиной всем тем людям, которые пережили ужасную войну, потеряли родственников или видели свою родину опустошенной”. Дети и внуки этой женщины выросли порядочными людьми, получили хорошую работу и не предали свою республику. Им была дарована долгая эпоха мира. Она гордилась ГДР так же, как гордилась ими⁵⁵.

В декабре 1990 года, через полгода после воссоединения, один из немногих уволенных учителей раскрыл душу в своем дневнике. Он был лояльным местным секретарем SED и чувствовал себя трусом из-за того, что поддался давлению и заставил студентов покинуть церковь. Он критиковал себя за годы самообмана: как бы ему ни хотелось верить в то, что Пражская весна 1968 года была контрреволюционным восстанием, теперь он признавал, что убийство остается убийством. Прежде всего он винил себя за то, что лгал своим ученикам насчет стены. “Мертвые у стены останутся со мной до конца моей жизни”. Но ничто из этого не уменьшило его признания достижений ГДР. Видение лучшего мира продолжало придавать ему силы; он заседал в местном собрании PDS.

Изобретение лучшего прошлого

В буре, последовавшей за воссоединением, большинство восточных немцев изо всех сил пытались удержаться на плаву, не размышляя над вопросами пособничества рухнувшему режиму. Чем больше сгущались экономические тучи на горизонте, тем ярче становились их воспоминания о ГДР. Родилась Ostalgie – ностальгическая тоска по восточным конфетам, песням и свитерам ушедших времен; этот термин был придуман дрезденским комиком Уве Штаймле в 1992 году. Посещение ретровечеринки с участием двойника Хонеккера не означало, что люди хотели вернуть оригинал. Скорее восточным немцам были нужны вещи из социалистического прошлого как способ утвердить свою особую идентичность в настоящем, где доминируют звезды и товары с запада. В рекламе возрожденной Club-Cola это произносилось открыто: “Ура, я еще жив!”⁵⁶

Позитивный ребрендинг ГДР коснулся детей, родившихся после ее заката. Исследование 5 тысяч старшеклассников, проведенное в период с 2005 по 2007 год, выявило значительные различия между бывшими Восточной и Западной Германиями. Двое из трех учеников на западе считали, что до 1989 года Федеративная Республика была лучше, чем ГДР, но на востоке с ними был согласен только каждый третий. Большинство школьников востока не считали ГДР диктатурой; на самом деле четверть полагала, что некоторые репрессии были оправданы и что те, кого расстреляли при попытке побега, должны винить только себя. Большинство перекладывало ответственность за стену на Советский Союз. Никто не знал о существовании смертной казни, а Штази была для них обычной секретной службой. Исследователи были ошеломлены “наивностью”, мифами и невежеством, с которыми столкнулись. Поколению родившихся после 1989 года ГДР казалась социальным раем, благословленным не только детскими садами повсюду (верно для 1980-х годов), но и более щедрыми пенсиями и местами в университетах, чем на западе (и то, и другое неверно). Режим SED подвергся “морально-политическому оправданию”. Откуда у молодежи эти идеи? Образовательный материал был “мрачным”, отмечали исследователи, но в итоге вина за распространение искаженных идей возлагалась на семьи. Учителя сообщали о негативной реакции со стороны родителей, бабушек и дедушек всякий раз, когда они пытались представить на уроках более критический образ ГДР. Десятилетие безработицы, неопределенности и дезориентации заставило многих забыть, насколько невыносима для них была ГДР в 1989 году⁵⁷.

Другими жертвами этих войн памяти стали люди, которые ее разрушили. После двух неудач (1848 и 1918 годов) в Германии в 1989 году наконец произошла успешная революция. Несколько диссидентов заняли видные государственные должности: Эппельман возглавлял парламентскую комиссию, расследовавшую диктатуру SED, а Марианна Биртлер была федеральным комиссаром, ответственным за отчеты Штази (2000–2011). Однако люди на улицах практически исчезли из общественной памяти.

Для немецких героев изначально было мало места в культуре “негативной памяти”, которая с 1980-х годов концентрировалась на памяти жертв немецкой агрессии⁵⁸. То немногое, что еще оставалось, выдавливалось за пределы сознания поляризованным представлением о ГДР как о тюрьме Штази или как о социальном рае. Музеи посвящали себя либо шпионским технологиям и сырым тюремным камерам, либо “тысяче мелочей” повседневной жизни. Были венки тем, кто погиб у стены, а не памятники тем, кто ее разрушил.

В 1998 году, через девять лет после падения стены и вскоре после второго конкурса на памятник убитым евреям, Лотар де Мезьер, последний премьер-министр ГДР и союзник Коля, начал кампанию по возведению “памятника гражданину” (Bürgerdenkmal) в честь единства Германии на постаменте монумента кайзера Вильгельма, снесенного SED после войны. Таким образом предполагалось увековечить память о людях, осмелившихся бросить вызов режиму. Когда предложение впервые поступило в парламент, комитет по культуре его отклонил. В 2006 году оно наконец получило официальную поддержку, но десять лет спустя бюджетный комитет парламента снова попытался отменить проект: для его реализации пришлось бы перемещать колонию летучих мышей, что делало затраты неприемлемыми. В конце концов комитет уступил и нашел немного средств, но пожелал, чтобы они пошли на восстановление монумента кайзера Вильгельма. Бывшие депутаты-диссиденты были в ярости из-за маневров в кулуарах и после лоббирования отстояли оригинальный дизайн, победивший на конкурсе, – интерактивную 50-метровую кинетическую чашу, которая будет плавно двигаться, когда посетители проходят по ней. “Качели единства” будут нести лозунг “Мы – народ. Мы – один народ”. Критики возражали, что памятник объединял свободу и единство, словно все революционеры автоматически выступали за воссоединение. Наконец, в 2020 году строительство началось, но быстро заторомозилось – теперь уже не из-за летучих мышей, а из-за недостатка стали и рабочих рук⁵⁹. В Лейпциге, “городе героев”, инициатива 2011 года по установке памятника мирной революции также сошла на нет. В 2016 году в Берлине назвали улицу в честь Бербель Боляй, через шесть лет после того, как она умерла от рака.

Незавершенное дело

Каждый год правительство выпускает пухлый отчет о том, как проходит процесс воссоединения. В 2020 году документ сиял показателями всего, что было достигнуто за тридцать лет, прошедших с 1990 года. Для восточных немцев ВВП на душу населения увеличился в четыре раза. Демографический отток в 2014 году прекратился, также сократился пенсионный разрыв. К 2018 году доход домохозяйств жителей востока достиг 88 % дохода жителей запада. В процветающих Лейпциге и Дрездене ситуация была практически идентична. Исторические центры городов снова сияют великолепием, хотя самые блестящие куски теперь принадлежат жителям запада. Тем не менее правительству пришлось признать, что “процесс обретения внутреннего единства еще не полностью завершен”⁶⁰.

Фактически основное сокращение разрыва между востоком и западом произошло уже к середине 1990-х годов. С тех пор прогресс был незначительным. Возьмем, к примеру, ВВП на душу населения. В Саксонии в 2019 году этот показатель составлял две трети от показателя в Баварии, почти столько же, сколько и в 1996 году. В 2019 году рабочий на западе по-прежнему производил на 20 евро в час больше, чем его коллега на востоке, как и двадцатью годами ранее⁶¹. При нынешних черепашьих темпах пройдет еще как минимум пятьдесят лет, прежде чем паритет будет достигнут.

На западе также имеются структурно слабые регионы, такие как Саар, Рур и Бремен, но это острова в море богатства. На востоке все наоборот: за исключением Лейпцига, Дрездена и Эрфурта, весь регион страдает от структурных проблем, в частности от низкой производительности и меньшего количества исследований и разработок. Это регион с маленькими фирмами и немногочисленными крупными предприятиями. Тот факт, что восточная немка Ангела Меркель шестнадцать лет занимала канцлерский пост, не утешает, поскольку из 500 крупнейших фирм только 34 имеют штаб-квартиру к востоку от Эльбы. К концу 2020 года только два восточных немца входили в советы директоров почти двухсот фирм, котирующихся на индексе немецкого фондового рынка (DAX)⁶². В исследовательских центрах у руля с большей вероятностью будет стоять иностранец, чем восточный немец. В Восточной Германии есть только две команды в высшем дивизионе футбольной Бундеслиги, и, что характерно, лишь одна из них является традиционным клубом (Union Berlin), а другая (Red Bull Leipzig) – недавним предприятием австрийской корпорации по производству энергетических напитков.

Фундаментальная проблема заключается не в региональных различиях как таковых. Разрыв в богатстве между Миланом и Сицилией или между северо-востоком и юго-востоком Англии бесконечно больше. Скорее это связано с предположением, что восток должен быть похож на запад – еще одна версия сложности жизни с “другими”, отмеченная ранее в отношении мигрантов, инвалидов и прочих. В 1994 году Конституция провозгласила “эквивалентность условий жизни” (Gleichwertigkeit) явной целью; раньше это была “единообразность” (Einheitlichkeit). Запад продолжает оставаться мерилом, по которому измеряется восток. Когда он не может следовать западной модели крупных промышленных компаний, это значит, что он проигрывает. Восток рассматривается не как другой, а как неполноценный. Таким образом, данные в конечном счете подтверждают отсутствие признания, которое восточные немцы испытывают в других сферах жизни. В 1960-х и 1970-х годах, как мы уже видели, у некоторых западных немцев развивался интерес к другим культурам, от стран “третьего мира” до альтернативного образа жизни дома. Но когда дело касалось их собственных новых сограждан после 1990 года, такого сочувствия было мало. Трансферты, какими бы щедрыми они ни были, не возмещали отсутствие уважения.

Во всех разговорах о разрыве легко упустить из виду ценности, которые восточные и западные немцы разделяют, особенно важность, придаваемую семейной жизни, долгу и добродетели тяжелого труда. Гедонизм распространялся по обе стороны стены, прежде чем она рухнула⁶³. Социальное обеспечение в двух государствах представляло собой вариации на одну и ту же тему. После революции социологи изучали жизнь в двух небольших городках в регионе Фогтланд, разделенных границей пополам. В обоих городах люди ценили трудолюбие, умеренность и, прежде всего, общность (Gemeinschaft). Они были “достойными людьми”, твердо стоявшими на земле, владевшими собственными домами, принадлежавшими к местным клубам и подозрительно относившимися к чужакам и переменам. Ментальный разрыв был не между востоком и западом (пресловутая “стена в голове”), а между идеализированным оберегающим сообществом и чуждым, опасным внешним миром. Для тех, кто был готов помочь себе, существовала взаимопомощь. Люди, получающие льготы, и другие лица, не соответствующие местным моральным принципам, подвергались стигматизации и исключению. Когда проезжали машины с польскими или чешскими номерами, люди в обоих городах быстро закрывали двери и окна⁶⁴.

Тем не менее спустя тридцать лет после воссоединения наиболее поразительным является расхождение в образах жизни и мышления; конвергенция числа женщин, входящих в состав рабочей силы, является исключением из правил. Западные немцы с большей вероятностью будут владеть своим домом, а жители востока – снимать его. Разрыв в ожидаемой продолжительности жизни среди женщин сократился, но восточные мужчины по-прежнему умирают в среднем более чем на год раньше, чем мужчины на западе. В целом в бывшей ГДР меньше мигрантов и больше расистов. Хотя большинство западных немцев считают, что неважно, с какой стороны стены кто-то вырос, большинство восточных немцев полагают, что это имеет решающее значение. Жители востока помнят конец ГДР как свое достижение, жители запада – как неизбежный крах социализма. Мало кто на востоке хочет вернуть ГДР, но поддержка представительной демократии здесь остается более вялой – только 78 % считают ее системой, наиболее подходящей для страны, по сравнению с 91 % на западе. Среди восточных немцев в возрасте от восемнадцати до тридцати четырех лет 56 % чувствуют себя людьми второго сорта⁶⁵. В их жизни подлинное объединение не приблизилось, а стало еще более далекой мечтой. В 1990 году восточногерманские подростки надеялись, что “внутреннее единство” будет достигнуто в 1998 году. К 1996 году они отложили его на 2019 год, а к 2013 году – еще на двадцать пять лет, до 2038 года⁶⁶.

Что такое “народ”?

1990 год разрешил немецкий вопрос, перед которым пасовали либеральные националисты со времен неудавшейся революции 1848 года: он завоевал свободу в единстве. Но чьей страной была объединенная Германия? Как мудро заметил Ницше веком ранее, для немцев было типично, что вопрос “Что значит немецкое?” никогда не терял актуальности⁶⁷. Когда правительство следит за прогрессом “внутреннего единства”, оно рассматривает его почти исключительно как семейное дело этнических немцев. Однако в прежней Федеративной Республике проживало 5 миллионов “гастарбайтеров” и иностранцев. Внезапное присоединение 15 миллионов восточных немцев в одночасье изменило их жизненную ситуацию.

“Я вырос здесь”, в Западном Берлине, сказал турецкий студент в первую годовщину падения стены, “но никогда раньше не чувствовал себя таким чужаком”⁶⁸. Его друзья, забредшие в Восточный Берлин, подверглись нападению со стороны местных скинхедов. Как выразился в более позднем радиоинтервью эксперт по миграции Хаджи-Халил Услукан, “первое место всегда занимали западные немцы… но теперь развернулась борьба за второе место”⁶⁹. В этом соревновании признание “настоящим” немцем приобрело новую ценность.

Годы после 1990 года шли зигзагообразным путем. В 2000 году коалиционное правительство Шрёдера представило новый закон о гражданстве, который распространял его на детей, родившихся в Германии от родителей-иностранцев, если один из родителей прожил там восемь лет. Сначала таким детям приходилось выбирать между немецким гражданством и гражданством своих родителей по достижении совершеннолетия. В 2014 году им разрешили оставить оба.

Немедленно последовала обратная реакция. Теперь, когда “кровь” больше не требовалась по закону, консерваторы обратились к национальной культуре, чтобы отделить “настоящих немцев” от “паспортных”. Они утверждали, что мультикультурализм потерпел неудачу. Было крайне важно, чтобы мигранты присоединились к (западно)германской “основной культуре” (Leitkultur). Все остальное означало социальный хаос и национальный упадок. Некоторые утверждали, что конституционный патриотизм, отстаиваемый Юргеном Хабермасом, слишком слаб, чтобы удержать единую страну в эпоху глобализации. Другие указывали на теракты 11 сентября и угрозу фундаментализма. Проблема заключалась в том, из чего состоит это предполагаемое “ядро” в обществе с множественностью вкусов, стилей жизни и сообществ.

Для второго и третьего поколения турецких мигрантов новая Германия оказалась сложной средой. Кое-что улучшилось. Сегодня дети-мигранты с большей вероятностью пойдут в детский сад и закончат школу. Угур Шахин, председатель BioNTech и отец немецкой вакцины против коронавируса, был первым ребенком гастарбайтеров в Кёльне, сдавшим Abitur; его жена и соучредитель BioNTech Озлем Тюреджи была дочерью хирурга и биолога – напоминание о том, что не все турецкие “гастарбайтеры” были крестьянами. Джем Оздемир, чей отец приехал из провинциального города, чтобы работать на немецкой текстильной фабрике, в 2008 году занял одно из ведущих мест в Партии зеленых, а в 2021 году сделался министром сельского хозяйства, став первым членом кабинета министров, имеющим родителей-турок.

Однако подобные истории успеха остаются исключением. Например, каждый третий житель Мёнхенгладбаха в регионе Рейн-Рур был в прошлом мигрантом, однако среди шестидесяти шести советников этого города в 2009 году таковых не было; в других местах они составляли от 1 до 5 % представителей⁷⁰. По сей день образовательный разрыв остается огромным: только 15 % студентов турецкого происхождения заканчивают обучение с Abitur в сравнении с 45 % коренных немцев. Даже в детских садах разрыв увеличился⁷¹. Турко-немцам по-прежнему труднее получить профессиональную подготовку, а вероятность оказаться безработными у них более чем в два раза выше.

Дискриминация остается неотъемлемой частью общественной и частной жизни. Женщинам, носящим хиджаб, труднее найти работу и получить поддержку со стороны социальных работников, а молодым мужчинам турецкого происхождения обычно не разрешают посещать дискотеки и фитнес-студии. Тем же, кто ищет квартиру, как свидетельствует недавний федеральный доклад о дискриминации, нередко попадаются объявления вроде “немецко-турецким семьям не обращаться; домашние животные – не проблема”⁷².

Ксенофобия, конечно, свойственна не только немцам. В ходе опроса, проведенного в 1997 году, европейцам из стран ЕС был задан вопрос, является ли этнически смешанное общество “плохим явлением”. Немцы оказались посередине: менее открытые, чем голландцы и британцы, но более терпимые, чем греки и бельгийцы. Где немцы лидировали (с 79 %, наряду с греками и бельгийцами), так это в согласии с тем, что их “страна достигла пределов своих возможностей” и не может принять больше иностранцев. Хотя разрыв в уровне безработицы между мигрантами и местными жителями может быть меньше в Великобритании и Италии, но в Бельгии и Норвегии он еще выше⁷³.

Новый закон о гражданстве 2000 года стал шагом в правильном направлении, но был принят слишком поздно, чтобы исправить десятилетия упущенных возможностей интеграции. Исследование, проведенное в 2014 году, показало, что только один из пяти турок, проживающих в Германии, получил ее гражданство⁷⁴. Многие были счастливы жить здесь, но половина чувствовала себя людьми второго сорта. Что касается двойного гражданства, точных цифр не существует, но опросы показывают, что второй паспорт получали в основном российские и польские мигранты.

Парадоксальным образом для многих чувство принадлежности за годы после получения гражданства стало более неоднозначным. Турция запустила собственную политику в отношении диаспоры, чтобы напомнить ее представителям об их корнях⁷⁵. Турецко-исламский союз (DTIB) сегодня имеет тысячу отделений в Германии и направляет имамов прямо из Турции. В 2014 году Турция изменила свои законы, чтобы предоставить туркам, живущим за рубежом, право голосовать на президентских выборах. Четыре года спустя на выборы пришло более 600 тысяч человек (почти половина тех, кто имел право на участие в выборах в Германии): две трети отдали свои голоса за Реджепа Эрдогана. В 2000 году каждый третий ощущал свои корни в Турции (Heimatverbundenheit), к 2017 году – каждый второй; число тех, кто считал Германию своей единственной родиной, сократилось с 22 до 17 %, число тех, кто идентифицировал себя с обеими, – с 42 до 30 %. Молодые люди турецкого происхождения более свободно общались с немецкими сверстниками, чем их родители, но в это время в США и других странах росло число этнически смешанных браков. В Германии же женщины турецкого происхождения выходят замуж почти исключительно за мужчин, которые также имеют турецкое происхождение. Число межконфессиональных браков между мужчинами-мусульманами и женщинами-христианками сократилось⁷⁶.

После десятилетий отрицания в 2005 году была введена официальная статистическая категория для людей “иммигрантского происхождения”. За одну ночь в Германии появилось 11 миллионов человек с мигрантскими корнями. Замысел состоял в том, чтобы дать им большее признание. Вместо этого, объединив всех лиц, родившихся за границей, с теми, у кого были родители иностранного происхождения, это в конечном счете скрыло огромные различия между жизнью беженцев, этнических немцев из России, специалистов из ЕС, детей немецко-американских родителей и детей турецких гастарбайтеров.

Земля Северный Рейн-Вестфалия, где проживает 2 миллиона иностранцев, в 1989 году начала “интеграцию через спорт”. В течение следующих двух десятилетий Ольденбург и другие города организовали футбольные команды для девочек-мигрантов. На чемпионате мира 2010 года немецкая футбольная ассоциация отметила сборную с участием игроков из восьми стран как образец вновь обретенной толерантности: разнообразие было “возможностью и преимуществом”. (Германия дошла до полуфинала, где проиграла Испании.)⁷⁷

Одним из ярких образов многообразия был Месут Озиль, родившийся и выросший в Гельзенкирхене, в “ржавом поясе” страны. В 2010 году он получил медиапремию Bambi за успешную интеграцию. Два года спустя, на чемпионате Европы, этого величайшего игрока своего поколения раскритиковали в Твиттере как “ложного немца”. Озиль выдвинул обвинения. Накануне чемпионата мира 2018 года в России талантливый полузащитник вместе со своим товарищем по команде Илкаем Гюндоганом сфотографировался с президентом Эрдоганом. Их родная страна взорвалась. Двух игроков обвинили в отсутствии лояльности к Германии и подвергли нападкам за поддержку нарушителя прав человека. Но никто и глазом не моргнул, когда игрок-ветеран Лотар Маттеус встретился с Владимиром Путиным, российским автократом, присоединившим Крым четырьмя годами ранее. Явно имели место двойные стандарты. Как прокомментировал один журналист: “Кто немец, тот немец навсегда, а кто стал немцем, у того испытательный срок”⁷⁸. Когда команда вылетела из чемпионата в первом раунде – беспрецедентный разгром, – больше всего показывали пальцем на Озиля. Вместо того чтобы поддержать его, футбольная ассоциация отстранилась. Для Озиля это стало последней каплей. По его словам, он просто хотел выразить свое уважение президенту родной страны своей семьи. Ему надоел расизм в верхах футбольной ассоциации. Для них он был “немцем, когда мы побеждаем, и иммигрантом, когда мы проигрываем”. Озиль ушел из сборной⁷⁹.

Немецкая история и память усилили ощущение, что мигранты в лучшем случае оказываются гражданами второго сорта. К 1990-м годам ответственность Германии за холокост стала гражданской религией, определяющей национальную идентичность. Мемориал убитым евреям Европы архитектора Питера Эйзенмана с 2711 бетонными стелами возле Бранденбургских ворот был завершен в 2004 году.

Уникальность холокоста не исключила автоматически внимание к другим геноцидам, как иногда утверждают⁸⁰. Можно сказать, что Аушвиц порой поминали к месту и не к месту: от войны во Вьетнаме в 1960-е годы до войны в Косово в конце 1990-х. В других случаях это приводило к сравнению задним числом. Историк Танер Акчам, например, искал убежища в Германии, когда в 1990-е годы начал писать о геноциде армян (1915–1916)⁸¹. В 2015 году президент Йоахим Гаук признал соучастие страны в зверствах, а в следующем году немецкий парламент добавил свое официальное признание к признанию Франции, Канады и России. Пять лет спустя правительство попросило прощения за геноцид гереро в бывшей немецкой колонии Юго-Западной Африки (Намибии). Не может быть никаких сомнений в том, что колониальные преступления заслуживают большего внимания, и вопрос о том, является ли 1 миллиард евро достаточной компенсацией, остается спорным; африканцы требуют прямых извинений и репараций. Тем не менее по сравнению с Великобританией, которая просто вычеркнула из своей официальной истории для новых граждан миллионы порабощенных людей, погибших на британских кораблях и впоследствии ставших жертвами имперского насилия, осведомленность о холокосте помогла Германии сделать, по крайней мере, шаг в правильном направлении⁸².

Признание коллективной ответственности за холокост имело парадоксальный побочный эффект. Будучи членами Schicksalsgemeinschaft (сообщества судьбы), этнические немцы занимали исключительное моральное положение, недостижимое для недавно прибывших, хотя это было положение кающихся⁸³. Если правовая реформа гражданства сделала кровь менее актуальной, то культура памяти усилила ее значимость. Грехи отцов давали этническим немцам монополию на историю и делали их хранителями коллективной памяти. Сторонники “основной культуры” ожидали, что каждый, кто захочет стать гражданином, подпишется под этим⁸⁴. Турецко-немецкая журналистка, родившаяся во Фленсбурге в 1977 году, вспоминала свои школьные годы: “История Германии свободна от турок”. Ей осталась роль “наблюдателя”, прокладывающего свой путь во Вторую мировую войну, “без дедушки в вермахте”⁸⁵. Консервативный баварский депутат в 2015 году прямо заявил: студентам мусульманского происхождения или беженцам нет необходимости посещать концентрационные лагеря, поскольку они “не имеют никакого отношения к истории немецкого национал-социализма. И это должно оставаться так”⁸⁶. Холокост был в руках немцев.

На самом деле история не была столь однозначной – турецкие евреи жили в межвоенном Берлине и тоже были среди жертв нацистов⁸⁷. Германия боролась за включение мигрантов и беженцев в общественную память. При посещении музеев и лагерей от них ждали, что они будут проявлять сочувствие к еврейским жертвам, а не говорить о том, что они сами боятся стать жертвами. Упоминание о нападениях неонацистов в Берлине или преступлениях Израиля против палестинцев нарушало моральный сценарий, поскольку казалось, что те конкурируют с жертвами холокоста⁸⁸.

34. У Бранденбургских ворот, 10 ноября 1989 г., на следующий день после падения Берлинской стены.

35. Открытие границы на улице Борнхольмер, Берлин, 11 ноября 1989 г. Одиннадцать месяцев спустя произошло воссоединение Германии.