Накануне воссоединения, в 1989 году, в Западной Германии проживало 5 миллионов иностранцев. Большинство из них были гастарбайтерами (Gastarbeiter), приезжими рабочими из Италии, Испании, Португалии, Греции, Югославии и особенно Турции, которые начали прибывать во время экономического бума и в итоге остались навсегда, привезя с собой семьи и детей. Вместе они составляли 8 % населения. За стеной, в Восточной Германии, проживало около 160 тысяч иностранцев, в основном рабочих по контракту из братских социалистических стран Вьетнама, Польши и Мозамбика, а также небольшое количество иностранных студентов – около 1 % населения ГДР, не считая около 360 тысяч советских солдат, дислоцировавшихся там.

“Германия не является страной иммиграции [Einwanderungsland]” – таково было евангелие западногерманских лидеров. По правде говоря, миграция формировала Германию уже долго. В XIX веке в Новый Свет эмигрировали как раз немцы. С 1890-х годов поток пошел в другом направлении: польские рабочие отправились на угольные шахты Рура. Возникли и более мелкие колонии итальянских рабочих и османских евреев. Во время Первой мировой войны к работе было привлечено почти 2 миллиона военнопленных. Нацисты перевезли в рейх 8 миллионов мирных жителей из Восточной Европы, заставив их работать на военных заводах, на фермах и в частных домах.

Другими словами, иностранцы были обычным явлением в немецком обществе, и немецкая промышленность долгое время питалась их потом и мускулами. Явление было настолько привычным, что вновь прибывших из Средиземноморья часто называли тем же словом, которое использовалось в годы нацизма: Fremdarbeiter (иностранные рабочие)¹.

Новый термин, который получит распространение, – Gastarbeiter (гастарбайтер) – обозначил одно фундаментальное различие между мигрантами с юга и их непосредственными предшественниками с востока: они приехали добровольно и могли свободно вернуться домой, когда захотят. Фактически именно так и поступило большинство. Ярлык “гастарбайтеры”[12] не был совсем уж неправильным. 11 миллионов человек, поехавших на заработки в Западную Германию во время бума, все же возвратились на родину. Но было и 3 миллиона человек, решивших остаться.

То, что миграция такого масштаба поставит перед принимающим обществом проблемы, было очевидно с самого начала. В 1963 году во Франкфурте собрался постоянный комитет по вопросам труда – совместный орган Федерального бюро труда, органов социального обеспечения и ведомств социального обеспечения земель. Хотя около 800 тысяч иностранных рабочих к тому времени проживали в Западной Германии и некоторые начали привозить свои семьи, комитет обнаружил, что все еще “неясно, следует ли интегрировать иностранцев, кого следует интегрировать, при каких условиях и в какой форме”. Чиновники, похоже, понятия не имели, “куда все это приведет”². Время покажет.

Что стали значить призыв “больше демократии”, партнерство, сострадание и уважение к другим, когда далекие чужаки стали близкими соседями и когда бум обернулся крахом? В случае с ГДР иностранных рабочих было меньше. Тем не менее их присутствие представляло собой отдельную проблему в Восточной Германии – обществе, где призывы к солидарности с социалистическими братьями и сестрами сопровождались нехваткой товаров. То, как хозяева обходились со своими гостями, может многое рассказать нам о том, что на самом деле означала жизнь с “другими” в двух Германиях.

В отрицании

Западная Германия подписала свое первое соглашение о наборе персонала с Италией в 1955 году, а затем с Испанией и Грецией – в 1960-м. Но по-настоящему серьезный рост количества иностранных рабочих случился после 1961 года, когда стена перекрыла приток дешевой рабочей силы – немцев, бежавших из ГДР. Чтобы восполнить этот пробел, Западная Германия заключила договоры с Турцией (1961, 1964), Португалией (1964) и Югославией (1968). Южная Корея (1963) прислала столь нужных медсестер.

Соглашения отвечали взаимопересекающимся интересам всех сторон. Западная Германия процветала, и там было много машин, в Южной Европе имелось много праздных рук – в Германии уровень безработицы упал ниже 2 % в 1960 году, и рабочие-мигранты могли рассчитывать на заработок в четыре раза больше, чем дома. Для Федеративной Республики программа привлечения гастарбайтеров была масштабной “игрой без проигравших”. Мигранты подпитывали двигатель экономического роста и брали на себя самые тяжелые рабочие места в угольной, сталелитейной и текстильной отраслях, тем самым позволяя местным работникам переключиться на лучшую работу и подняться вверх по лестнице социальной мобильности. Своими налогами преимущественно молодые и здоровые иностранцы финансировали государство всеобщего благосостояния, не предъявляя к нему никаких требований. Усиление перемещения рабочей силы в дальнейшем служило европейской интеграции и внешнеполитическим интересам правительства. Чиновники надеялись, что гастарбайтеры по возвращении станут послами новой Германии и ее реформированной репутации, что было немаловажно в случае с Грецией и Югославией, которые сильно пострадали от нацистов. “Турок” тем временем “превратится в европейца благодаря встрече с немцами”, рассуждал чиновник Федерального агентства труда, который был одним из поборников этого соглашения³.

В свою очередь, для стран Средиземноморья миграция ослабляла демографическое давление и обещала денежные переводы в ценных немецких марках. Для Турции, которая вступила в НАТО в 1959 году, набор рабочей силы выглядел как еще один мост на Запад. Кроме того, существовала надежда, что мигранты вернутся с навыками и сбережениями, которые помогут развитию родной страны. Будучи членами Европейского экономического сообщества (ЕЭС), итальянцы пользовались свободой передвижения с 1961 года, хотя страны сохраняли за собой право зарезервировать ключевые рабочие места в трудные времена. С 1968 года итальянцы (и другие граждане ЕЭС) могли остаться в Западной Германии даже после окончания работы. Первоначально разрешения на работу турецких рабочих были ограничены двумя годами, но этот срок был отменен в 1964 году после протестов против того, чтобы рабочим из Испании и Греции (ни одна из которых еще не входила в ЕЭС) было разрешено привозить с собой свои семьи. Отправляющие и принимающие страны исходили из одного и того же предположения: со временем гастарбайтеры вернутся домой. И большинство так и сделали, но миллионы остались. Это была хрестоматийная иллюстрация того, как экономические интересы могут искажать понимание реального мира, игнорируя то, как люди на самом деле живут.

В понедельник, 7 сентября 1964 года, тридцативосьмилетний плотник Арманду Родригеш де Са сел на поезд в Канас-де-Сеньорим в Португалии. Когда через три дня он прибыл в Кёльн, его торжественно встретили как миллионного гастарбайтера. Это событие стало знаковым моментом, запомнившимся тем, как Арманду недоуменно смотрел на многочисленных фотографов и мопед “цюндапп”, который получил в подарок. Забыт был откровенный ответ, который он дал, когда его спросили, надолго ли он приехал. По его словам, он не был уверен и знал лишь то, что планировал, что к нему присоединятся жена и двое детей⁴. Это был сигнал о том, чего стоит ждать.

Если в начале 1960-х годов миграция следовала логике рынка труда, то к концу десятилетия она делала это все меньше и меньше. В период с 1964 по 1972 год около 400 тысяч рабочих ежегодно возвращались на родину, но численность вновь прибывших превосходила эти цифры. Для растущего числа мигрантов Западная Германия становилась страной, в которой они могли обосноваться. Существовало множество индикаторов этих перемен для каждого, кто хотел их увидеть. Официальные данные 1973 года показали, что 19 % иностранцев находятся в стране от четырех до шести лет, а 16 % – десять лет и более⁵. 56 % женатых рабочих уже жили вместе со своими семьями. И национальный состав миграционного сообщества менялся. Граждане Турции теперь были доминирующей группой. В отличие от итальянских гастарбайтеров, которые (как члены ЕЭС) могли расчитывать на пособие по безработице дома и жены и дети которых оставались в Mezzogiorno[13], где получали семейные пособия от Федеративной Республики, турецкие родители все чаще привозили своих детей жить с ними в Германии. Многие все еще мечтали о грядущем возвращении, но, поскольку они были последней группой, прибывшей en masse, у них, как правило, было меньше всего сбережений, которые позволили бы легко сняться с места.

Правительство Германии решило за них, оставаться им или уезжать. В ноябре 1973 года, в связи с нефтяным кризисом, ростом безработицы и опасениями по поводу связанных с этим требований к государственной казне, оно решило полностью прекратить найм иностранцев, чтобы сократить количество мигрантов. Эффект оказался противоположным. Мало того, что в Турции было мало рабочих мест, так теперь поездка домой означала потерю статуса проживания и любого шанса вернуться в Западную Германию. Вместо того чтобы уехать, “гости” решили привезти свои семьи и пустить корни. Для многих моментом, когда они пришли к осознанию того, что они навсегда останутся в Германии, стал день, когда их дети пошли в немецкую школу. “Остановка” найма иностранцев привела одновременно к уменьшению числа иностранцев, работающих официально и платящих налоги, и увеличению количество детей, иждивенцев и безработных, зависящих от помощи государства. Военный переворот в Турции в 1980 году и последовавшие за ним массовые аресты и преследования привели к новой волне беженцев. В 1973 году в Федеративной Республике проживало 900 тысяч турок. К 1981 году их было более 1,5 миллиона – общее число иностранцев выросло до 4,6 миллиона. Как заметил историк Питер Гатрелл, “миграция не была краном, который можно было открыть и закрыть в любой момент”⁶.

Мантра о том, что “Германия не является страной иммиграции”, была роковым самообманом, который вывел из строя сменявшие друг друга правительства и подвел как граждан, так и мигрантов. Вместо политики был экспресс Hellas – Istanbul, который доставлял мигрантов, заключивших контракты с немецкими фирмами, в Мюнхен и Дортмунд. Бездействие было отчасти удобным ответом на непримиримый конфликт интересов. Западная Германия пыталась получить свой пирог и съесть его. Министерства труда и иностранных дел хотели как можно большего свободного передвижения рабочей силы с как можно меньшим количеством условий – это было лучше всего для немецкого бизнеса и европейской интеграции. Министерство внутренних дел, однако, хотело, чтобы безопасность и ограниченные разрешения на работу не допускали нежелательные элементы и иностранных коммунистов и не позволяли боевикам продолжать свою борьбу на немецкой земле: в 1962 году правые хорватские сепаратисты бросили бомбу в югославское торговое представительство в Бонн-Мелем.

Новый Закон об иностранцах 1965 года предложил прагматичный компромисс. В вопросах получения вида на жительство иностранцы зависели от пятисот местных служб по делам иностранцев, которые решали, отвечает ли их присутствие “интересам Германии”. Эти службы имели широкие полномочия и могли отклонять заявления о воссоединении семьи и отзывать разрешения за нарушения, что вело к выдворению гостя. Политическая деятельность была прямо запрещена в статье, которая также использовалась против забастовщиков.

Однако корнем проблемы было немецкое гражданство. Попытки контролировать миграцию широко распространены в современном мире. Что отличало Западную Германию от других, так это ее Закон о гражданстве и связанное с ним жесткое мышление. Предполагалось, что только люди общего происхождения могут быть гражданами. Это не была глубокая традиция, как иногда полагают. До объединения в 1871 году гражданство предоставлялось на основе места жительства, а не крови⁷. Последнее (ius sanguinis) стало нормой только в 1913 году. Нацистское правление оставило после себя страну, которая была не только усечена и разделена. Помимо этого она была этнически более однородной, чем раньше, и именно на этом фоне политики рассматривали приток иностранцев. Это создало радикально иную ситуацию, чем, скажем, в Британии, куда в течение двух десятилетий после войны мигранты из бывших колоний прибывали как граждане Содружества с правом на работу и пребывание до того, как иммиграция была ограничена в 1968 и 1971 годах. В Западной Германии гастарбайтеры находились вне ментальных и юридических границ гражданства, а также говорили на другом языке. По всему политическому спектру существовал широкий консенсус в отношении того, что человек либо родился гражданином Германии, либо нет. Гражданство не было чем-то, во что можно было “врасти”. Попытка ассимилировать гастарбайтеров только навредит им, как объяснил в 1971 году ведущий социал-демократ Карло Шмид, один из отцов Конституции: это отрежет “корневую основу, которая заставляла их расти и из которой они черпали соки и соли, без чего не может быть духовного и умственного роста”⁸.

В этом догматическом курсе не было ничего неизбежного. Нидерланды также пострадали от нефтяного кризиса, но держали свои двери открытыми и способствовали воссоединению семей. В Швеции, как и в Германии, гражданство определялось происхождением, но в 1975 году страна приняла принцип мультикультурализма, упростила натурализацию и дала иностранцам право голосовать на местных выборах. Она признала равные права мигрантов на благосостояние и предоставила им решать, хотят ли они ассимилироваться или сохранить свою родную культуру⁹. За немецкой “остановкой” не последовали массовые депортации. Гастарбайтеров нельзя внезапно выгнать, настаивал канцлер Брандт: обращаться с ними как с “промышленной резервной армией” было бы “асоциально… бесчеловечно” и, добавил он, “неэкономично”¹⁰; фирмы не хотели повторять найм и обучение снова и снова, как только экономика заново поднимется. Но если шведский премьер-министр Улоф Пальме открыто поддерживал мультикультурализм и права иммигрантов, то девиз немецкого канцлера “Позвольте себе больше демократии” был предназначен только для ушей немцев. Иностранцам пришлось подождать до 2000 года, когда гражданство было либерализовано.

Статус “гостей”, а не граждан имел фундаментальные последствия для взаимодействия принимающей стороны и мигрантов. С одной стороны, Западная Германия избежала расистских беспорядков, подобных тем, что произошли в Ноттинг-Хилле в 1958 году, когда несколько сотен белых лондонцев напали на своих соседей из Вест-Индии. Дискриминации и индивидуальных стычек было много и в Германии, но они не переросли в коллективное насилие – поскольку иностранцы были всего лишь “гостями”, они казались скорее временной неприятностью, чем постоянной угрозой местным рабочим местам, жилью и идентичности. Находясь во власти Управления по делам иностранцев и мечтая о возвращении, мигранты стали менее склонны направлять свое разочарование на принимающее общество. Когда вспыхивало насилие, оно касалось будущего их родины и было направлено против их соотечественников, как это было в боях между хорватскими националистами и сторонниками Югославии Тито, греческими левыми и греческими правыми после военного переворота в 1967 году, а также нападениями воинственной Рабочей партии Курдистана на турецкие объекты в Германии и других странах Западной Европы.

С другой стороны, отсутствие прав и общая иллюзия неизбежного возвращения лишали мигрантов особой заинтересованности в стране, в которой они жили, и не давали права голоса в отношении ее будущего. Натурализация была возможна после десяти лет проживания и подтверждения ассимиляции, но это было крайним исключением из правил и категорически не поощрялось властями. Недостаточный доход, проблемы с алкоголем и даже автомобильные аварии служили основаниями для отказа. Отсутствие положения о двойном гражданстве стало дополнительным препятствием, поскольку многие мигранты не хотели полностью разрывать связи с родной страной. В период с 1973 по 1986 год 900 тысяч жителей Турции получили право на натурализацию, но только 8 тысяч подали заявки¹¹. Вероятность натурализации югославских мигрантов в Бельгии была в три раза выше, чем в Германии¹². Дети мигрантов, поселившихся в Германии, рождались и оставались иностранцами, как, в свою очередь, и их дети.

Федеративную Республику широко провозглашали demokratischer Rechts- und Sozialstaat (демократическим государством всеобщего благосостояния, основанном на верховенстве закона). Для гастарбайтеров она не была ни демократической, ни тем более социальной. В 1960-е годы налоги на их заработную плату и потребление приносили государству в десять раз больше дохода, чем оно тратило на них. Другими словами, итальянские и турецкие рабочие не только строили “фольксвагены-жуки” и перелопачивали уголь, но и оплачивали немцам пенсии и школы. По оценкам, иностранные жители Мюнхена обеспечили четверть всех пенсионных пособий, выплаченных городом в 1970 году¹³. Когда же дело доходило до собственных нужд мигрантов, они оказывались в самом низу пищевой цепочки. Драгоценные муниципальные квартиры и детские сады сначала доставались немцам.

К началу 1980-х годов многие немецкие города на словах поддерживали интеграцию. Тем не менее, когда их просили поддержать Неделю дружбы или освободить местное футбольное поле на пару часов, внезапно не оказывалось ни денег, ни места¹⁴. Контраст по сравнению с обращением с 3 миллионами этнических немецких иммигрантов (Aussiedler), прибывшими из Восточной Европы в 1980-е и 1990-е годы, был разительным. До 1989 года большинство из них приезжало из Польши, а затем из бывшего Советского Союза. Как граждане они были обласканы хорошо отлаженной машиной государственных чиновников и социальных работников, которые встречали их на вокзале, организовывали им интенсивные языковые курсы, вручали щедрый стартовый пакет, расставляли мебель и находили им работу. Для детей таких иммигрантов даже удавалось найти места в детских садах, которые официально были заполнены¹⁵.

“Мы просили рабочих, а приехали люди”

У “гостей” было много лиц. Это были врачи из Стамбула, крестьяне из Калабрии, ремесленники из Португалии и студенты из Ирана. Ярлык “гастарбайтер” прижился в средствах массовой информации и повседневной речи, отражая и укрепляя восприятие мигрантов как однородной группы. Разнообразие их биографий и опыта игнорировалось. В 1965 году, например, уже 36 % всех греческих мигрантов составляли женщины, однако среди приехавших из Турции женщин было только 13 %. Пару лет спустя в Кёльне выяснилось, что из всех женатых мужчин-греков живут вместе со своими женами 56 %, а из турок – только 13 %¹⁶. Среди тех, кто пересек Босфор, помимо этнических турок были алавиты и курды. Вопреки широко распространенному мнению, первые группы турецких мигрантов были наиболее (а не наименее) квалифицированными из всех групп, с лучшим образованием и навыками, нежели итальянцы и испанцы, которые, как правило, происходили из сельской местности. Многие из турецких мигрантов были ремесленниками, портными и опытными горняками. У женщин было образование, и они могли работать на фабриках электроники и текстиля. Некоторые из них были врачами, как, например, доктор Пала, которая на первую зарплату купила себе “фольксваген-жук” и поехала из Гамбурга в Альпы кататься на лыжах. Ее коллега-мужчина состоял в местном парусном клубе и владел собственной лодкой.

В эти первые несколько лет большинство турецких мигрантов прибыли из Стамбула и близлежащего региона Мраморного моря. Они были городскими, образованными и светскими людьми. Германия пользовалась у них положительной репутацией отчасти благодаря тому, что сражалась бок о бок с Османской империей в Первой мировой войне. Некоторые учили немецкий в школе. Вспоминая свое прибытие в середине 1960-х годов, турецкий врач и его жена сказали: “…на самом деле не было ничего странного или необычного… ну, мы были поражены множеством автомагистралей… порядком и тем, что всегда есть вода. Но в остальном ничего такого. Никаких проблем”¹⁷. Лишь в конце 1960-х годов баланс сместился в сторону мигрантов из сельской Анатолии, которые были более религиозными и в большинстве своем необразованными, что породило немецкий стереотип “турка”.

Затем последовали иностранные студенты, численность которых в крупных университетах доходила до 10 % и которые в основном приезжали из Ирана, Греции и Египта. Одним из них был Бахман Тагизаде, который прибыл в 1958 году из Тегерана изучать гражданское строительство и остался работать по специальности в железнодорожной компании. Он был из тех немногих иностранцев, которые натурализовались после демонстраций против шаха и угроз во время своего визита домой. Немецкое гражданство требовало узнаваемого личного имени. В 1988 году Бахман стал Джоном: у него всегда была слабость к Джону Уэйну, герою вестернов¹⁸.

Трудовые мигранты прибывали тремя путями: через государственные схемы найма (особенно из Турции и Греции), через личное предложение о работе и консульскую печать или незаконно, въехав в страну по отпускной визе, а затем оставшись работать (по оценкам профсоюзов, в начале 1970-х годов таких лиц было около 100 тысяч). Большинство рабочих мест для них было в угольной и сталелитейной промышленности, автомобилестроении и строительстве.

В ознакомительном буклете 1966 года новобранцам на их родном языке рассказывалось, чего ожидать в Германии. “Привет, Мустафа! / Привет, Марио! / Привет, Хосе! / Привет, Спирос! Мы хотим быть хорошими друзьями. Мы сограждане не только во всем мире, но и в этой маленькой Европе, которую мы стремимся восстановить вместе в мире просто потому, что все мы друг другу родные”. “Вы иностранец, но не чужой. Мы все сидим в одной лодке”. В буклете говорилось о перспективе долгосрочного будущего. При наличии упорства и некоторой гибкости приехавшие наверняка добьются успеха и “не останутся навсегда иностранцами или гостями”, а будут приняты как “равноправные и уважаемые сотрудники”¹⁹. Основным автором буклета был не немец, а Джакомо Матури, молодой юрист из Северной Италии, который работал с мигрантами сначала в католической Caritas, а затем в немецких компаниях и давал советы многим тысячам своих соотечественников в специальной программе на Западногерманском радио (WDR).

Реальность оказалась несколько иной. Гастарбайтерам поручали самые грязные, опасные и плохооплачиваемые работы. Случаев дискриминации было слишком много, чтобы их перечислять. “Четырехдневный период обучения, а затем сборочная линия, переноска камней и тяжелые грузы” – так исследование, проведенное в Кёльне в 1967 году, подытожило общий подход к гастарбайтерам. “Немцы, – продолжало оно, – поручают им тяжелую работу, например, откопать большую трубу… пока сами они наблюдают и курят сигареты – а в конце закручивают несколько винтов, едва пошевелив пальцем”²⁰.

Но изредка наблюдались и признаки растущей признательности. Профсоюзы, первоначально обеспокоенные наличием рабочих мест для своих членов, пришли к выводу, что иностранцы необходимы для роста и процветания. Несколько местных жителей рассказали участникам кёльнского исследования, что гастарбайтер был “хорошим, прилежным и порядочным работником” – немалая похвала в обществе, где трудолюбие (Fleiss) стояло рядом с аккуратностью. Однако условия диктовали хозяева. Турецкий рабочий вспомнил, как его бригадир говорил ему: “Делай то, что тебе велит немец”²¹. Обучение и продвижение по службе, как правило, доставалось местным. “Чем усерднее я работал, тем быстрее меня выбрасывали, как выжатый лимон”, – вспоминал Джемаль Тюмтюрк в 1970-е годы. Немецкие коллеги ненавидели его за то, что он показывал лучшие результаты. Вместо награды начальник перевел его в самое опасное место – на пыльную каменную мельницу²².

Очень немногие мигранты были наняты из-за своих навыков, но им так и не дали возможности их применить. В конце 1960-х – начале 1970-х годов было набрано несколько тысяч медсестер из Южной Кореи и Филиппин. У них было высшее образование и часто более высокая квалификация, чем у их немецких коллег. Треть в итоге была вынуждена мыть полы в больницах. “Порой я ничего не понимаю, – сказала одна из них, – потому что не знаю, уборщица я или помощница на кухне… Я помню, что в Корее я выписывала лекарства и делала инъекции”²³. На встрече с ними в 1975 году немецкие начальники согласились: корейские медсестры регулярно подвергались дискриминации со стороны своих немецких коллег, им поручали самые неприятные и грязные задания, им отменяли выходные без предупреждения, и через шесть месяцев им все еще платили по самой низкой ставке, как будто они не прошли обучение. Наблюдалась волна самоубийств. По словам социальных работников, было “неудивительно”, что в такой “чуждой и часто холодной среде” многие страдают психическими заболеваниями²⁴.

Неоднократно вспыхивали стихийные забастовки. Крупнейшие из них произошли в начале 1970-х годов в сталелитейной и автомобильной промышленности. Жалоб было множество: от низкой зарплаты и небезопасных условий труда до отказа работодателей предоставить неоплачиваемые отпуска, чтобы можно было поехать домой на более долгий срок. Рабочих часто нанимали без четкого информирования об их заработной плате и отчислениях. На заводе автомобильных деталей Hella в Липпштадте (Северный Рейн-Вестфалия) гастарбайтеры объявили забастовку, потому что им как неквалифицированным рабочим не выдали прибавку к зарплате, которую получили их квалифицированные немецкие коллеги. Работодатели пытались стравливать стороны, но это все чаще приводило к обратным результатам, поскольку все больше и больше иностранцев вступали в профсоюзы. К 1972 году почти 4 тысячи из них состояли в рабочих советах. Во время забастовки сталелитейщиков компании Mannesmann весной 1973 года иностранные и местные рабочие выступили вместе и добились повышения зарплаты для всех. На заводе автозапчастей в Пирбурге лидерство взяли на себя иностранки: многие из них застряли на самой низкой зарплате, предназначенной для новичков, хотя проработали там по пять лет. Полиция арестовала нескольких забастовщиц, но в итоге победу одержали рабочие, и самая низкая категория оплаты труда была отменена²⁵.

Забастовки показали, где “гости” видят свое будущее – в Германии. В то же время они подчеркнули их уязвимость как чужаков. Например, в 1975 году более ста корейских шахтеров потребовали восстановления на работе своих соотечественников, уволенных за прогулы. Это было серьезное правонарушение, поскольку увольнение, как и политическая активность, означало лишение вида на жительство. По факту один из рабочих выздоравливал после несчастного случая на работе, в то время как другие оказывали помощь больным членам семьи. Начальство вернуло четырех человек, необходимых для глубоких разработок. Остальные были уведомлены Управлением по делам иностранцев о необходимости добровольно покинуть страну, иначе их ждет депортация²⁶.

Другой острой проблемой было жилье. Имея мало шансов получить муниципальную квартиру, гастарбайтеры оказались перед трудным выбором: жить во временных бараках или искать жилье на частном рынке по завышенной цене. Первый оставлял их на милость боссов, второй – на милость акул-арендодателей. В Северном Рейне-Вестфалии, промышленном центре страны, в 1971 году четверть иностранных рабочих все еще жила в бараках, половина из которых не соответствовала федеральной норме в 6 квадратных метров на человека. В общежитии в Эшвайлере были тесные четырехместные комнаты и одна душевая на 150 человек²⁷. В других бараках была общая комната, но не было ни стола, ни стульев. По возвращении с ночной смены рабочих встречали сторожевые собаки. Многие бараки были огорожены – по словам работодателей, чтобы защитить жителей и не допустить проституток. Внутри царили строгие правила. Посторонним и женщинам вход был воспрещен. Там, где в общей комнате был телевизор, контроль над ним лежал на начальнике, который также штрафовал за неподдержание чистоты полов и другие нарушения. В правилах внутреннего распорядка бараков для итальянских рабочих двигательной корпорации MAN слова non è permesso и è proibito упоминались девяносто семь раз: не разрешалось вешать какие-либо картины на стены или шкафы; нельзя было лежать в постели в одежде; перед тем, как включить свет, жильцы “должны” были раздвинуть шторы²⁸.

В 1970 году церковные и гражданские группы организовали в Гессене один из первых Дней иностранного соотечественника. Когда представители духовенства и итальянские делегаты попытались пройти в бараки строительной фирмы Holzmann под Франкфуртом, им преградили путь. Фирма взимала со своих работников 396 немецких марок в месяц, позволяя делить комнату размером 12 квадратных метров с пятью другими людьми – примерно столько же платил арендатор за собственную муниципальную квартиру. “Расселились, как при Гитлере”, – гласил заголовок одной из газет. Другие говорили о рабстве и крепостном праве. В статье, написанной по заказу немецких церквей и благотворительных организаций, делался вывод: “…они [рабочие] были интегрированы в экономику, но как люди оставались за ее пределами… Согражданами они становились только тогда, когда дело касалось уплаты налогов… [в противном случае] их основные права ограничиваются”²⁹.

На небольшом рынке частного жилья (все еще восстанавливающегося после войны) гастарбайтеров встречали либо объявления “не для иностранцев”, либо арендодатели-спекулянты. Во Франкфурте к 1964 году 60 % мигрантов уже арендовали жилье в частном порядке. При этом оно было чересчур дорогим, лишенным удобств и часто сырым. Суд в Штутгарте оштрафовал одного домовладельца на 100 тысяч немецких марок за завышение квартплаты иностранным арендаторам; в приговоре речь шла о потере чести (Ehrverlust), что означало лишение гражданских прав³⁰.

Власти Франкфурта и других городов были полностью осведомлены об ужасающих жилищных условиях, но не хотели их исправлять, опасаясь только привлечь еще больше мигрантов. Ветхие дома планировалось снести, чтобы вместо них построить прибыльные высотные здания. В начале 1970-х годов иностранные жители и немецкие студенты во франкфуртском Вестенде объединили усилия в забастовке квартиросъемщиков и заняли несколько домов. В подавляющем большинстве суды вынесли решение против съемщиков. В конце концов город пообещал переселить их в другое место. Мигранты, бывшие гражданами, оказались в совершенно иной ситуации. В 1979 году на земле Гессен было построено 1360 квартир для 4200 этнических немцев. От полумиллиона иностранцев он отделался всего лишь 91 квартирой³¹.

Вот здесь и была темная сторона изобилия. В значительной степени сегрегация была результатом дискриминации. В начале 1970-х годов города ввели законы о зонировании, которые не позволяли мигрантам переезжать в районы, уже “перегруженные” иностранцами, то есть туда, где их было больше 12 % населения; правило не распространялось на итальянцев и других граждан ЕЭС. Это было объявлено стратегией против гетто, но ее основным мотивом была попытка помешать турецким мужчинам привозить с собой своих жен и детей. К концу десятилетия суды объявили такие законы неконституционными, но к тому времени ущерб был уже нанесен: турецкие семьи стали козлами отпущения, ответственными за сокращение детских пособий, социального жилья и других государственных услуг в трудные времена.

В появлении параллельных обществ не было ничего неизбежного. Правда, первые годы не были свободны от предрассудков и неприязни. На заводе Volkswagen в 1962 году происходили драки, когда итальянские рабочие начали танцевать с немецкими женщинами. Шесть лет спустя, после перестрелки возле бара в Аугсбурге, в которой погиб один итальянец, во многих ресторанах вывесили таблички “Гастарбайтерам вход воспрещен”. Эта практика была признана законной высшим судом Баварии на том основании, что гастарбайтеры не были подлинной частью населения и что это правило не распространялось на других иностранцев³².

Задним числом кажется поразительным, как много взаимодействия и доброй воли было между хозяевами и гостями в первые годы. Наряду с покровительственной добротой и любопытством были и попытки инклюзивности. Газеты хвалили итальянских мигрантов за то, что те привнесли немного цвета, темперамента и la dolce vita в серую атмосферу немецких городов; некоторые также изображали их трудолюбивыми, чувствительными и изобретательными. Глава консультационной службы Caritas сравнил их теплоту со скрипкой с ее богатым регистром “драматических, трагических, ликующих [и] плачущих” звуков. В Гамбурге муниципальный поставщик электроэнергии организовал кулинарный клуб со студентами из развивающихся стран, чтобы навести мосты между разными культурами³³. Когда Фархунде Тагизаде приехала в провинциальный город Ольденбург из Ирана в 1962 году, ее пожилая хозяйка пригласила ее выпить кофе с тортом и сыграть в карты с ее друзьями³⁴. Эвсер Ю., турчанка, приехавшая в Германию четыре года спустя, вспоминает, как женщины-коллеги сразу же подошли к ней в столовой. Они “показали нам все”. “Через месяц они уже приглашали нас к себе домой каждые выходные”. “Возможно, – размышляла она, – это потому, что мы были первыми турками”³⁵.

Как показали опросы, мнения всегда разделялись. Но те же исследования показывают, что отношение к гастарбайтерам становилось более гостеприимным и чутким в годы, предшествовавшие прекращению найма иностранцев в 1973 году. В 1964 году немцы почти поровну разделились на тех, кто считал, что с гастарбайтерами “дела идут достаточно хорошо” (36 %), тех, кто видел “серьезную проблему” (32 %), и тех, кто не определился (32 %). К 1972 году положительное мнение высказывали уже 46 %. Во всех ключевых категориях – трудолюбие, отзывчивость, дружелюбие, вежливость и бережливость – у немцев в 1972 году сложился более позитивный образ своих иностранных соседей, чем восемь лет назад, несмотря на их растущую численность³⁶. Даже в небольшом городке Грене в Нижней Саксонии только 9 % считали, что мигрантам следует покинуть Германию. Две трети высказались за интеграцию, но только если иностранцы согласны жить так же, как и местные. Половина жителей не перемолвилась ни единым словом со своими португальскими, итальянскими и турецкими соседями³⁷. В свою очередь, экономия не позволяла многим мигрантам участвовать в повседневной жизни и досуге.

В тот момент, когда государство закрыло ворота, в гражданском обществе открылось новое видение: мультикультурализм. В частности, церкви и органы социального обеспечения достаточно рано осознали, что возникает новая, многоэтническая Германия. В горнодобывающем секторе компании открыли молитвенные комнаты для рабочих-мусульман и посылали им поздравления по религиозным праздникам; Deutsche Bahn (Немецкие железные дороги) ввела молитвенные вагоны. В 1965 году Кёльнский собор открыл свои двери для турок Кёльна, чтобы те могли отпраздновать Рамадан³⁸.

Немногие слова цитировались так широко в дебатах о миграции, как слова швейцарского писателя Макса Фриша: “…мы призывали рабочих, а вместо них прибыли люди”. Их он написал для предисловия к книге 1965 года об итальянских рабочих в Швейцарии, где действовала строгая система ротации. Фактически почти такие же взгляды на пару лет раньше уже высказывали католические Caritas и протестантские благотворительные организации³⁹.

Иностранцы выделялись, по словам Caritas, потому что немецкое общество стояло “перед ними, как стена”. Они тоже были людьми с человеческими потребностями и желаниями. Дальний сосед теперь “жил и работал среди нас”. То, что они приехали “добровольно”, оставалось “пустой фразой, если только она не наполнялась человеческим духом”⁴⁰. Поразительно, говорил оратор на заседании Всемирного совета церквей в 1963 году, что греков до сих пор называют словом Fremdarbeiter, несущим отголоски нацистской эпохи. Он призвал местные общины проявить некоторый интерес к культуре Греции и вспомнить “чудовищные дела”, которые немцы творили там во время оккупации. Он также был недоволен термином Betreuung, который делал иностранных рабочих объектами под присмотром – в конце концов, “даже гестапо говорило, что оно betreute [присматривало] за евреями”. Вместо этого общины должны относиться к ним как к “партнерам”: “…их отличия следует признать и смириться с ними, даже если это потребует от нас некоторой адаптации”⁴¹. Большее взаимопонимание и уважение принесут пользу обеим сторонам, помогая вновь прибывшим обосноваться, а немцам расширить кругозор и научиться симпатии к другим.

Некоторые могут вернуться к себе на родину, сообщало Caritas Федеральному министерству труда в 1966 году, но “многие” останутся. Необходимо было рассмотреть возможность их “вероятной натурализации”⁴². Caritas напоминала своим помощникам о сказанном в книге Левит (19:34): “…пришлец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя; ибо и вы были пришельцами в земле Египетской”. С ними следует обращаться как с “согражданами”, а не как с “гастарбайтерами”⁴³.

Жизнь вместе и порознь

В 1970 году Общество христианско-еврейского сотрудничества посвятило иностранцам, находившимся в их среде, Неделю братства с языковыми курсами, экскурсиями и общественными мероприятиями. В школах устраивались фольклорные вечера, на которых девочки из Греции и Марокко пели песни своей родины. Турецкие родители готовили кофе по-турецки – “жест, который произвел большое впечатление на немецких родителей”, равно как и тот факт, что они сшили костюмы вручную. В следующем году дети из школ по всему Берлину присылали свои предложения, как помочь одноклассникам-иностранцам. “Не отталкивайте их – заботьтесь о них”, – писал третьеклассник. Другие добавляли: играйте с ними, навещайте их в больнице, помогайте им по дому, отдавайте им свою старую одежду. Некоторые предлагали назначать школьных товарищей. Однако не все думали в столь позитивном ключе. Двенадцатилетняя девочка пожелала устроить отдельный “дом, где жили бы все иностранные дети, особенно турки и другие люди, у которых не наш цвет кожи”, со своей отдельной школой. “Тогда никто не сможет говорить о них плохо, потому что они не будут так часто вместе с немцами… Тогда дети могли бы двигаться более свободно, и никто больше не мог бы над ними смеяться”⁴⁴.

В 1971 году социал-демократический орган соцобеспечения (AWO) пришел к выводу, что идея о том, что Германия не является страной иммиграции, “более не состоятельна”⁴⁵. Во Франкфурте главная протестантская благотворительная организация (Diakonisches Werk) разработала совместно с греческими иммигрантами концепцию “частичной интеграции”: совместная жизнь с правом отличаться от других и сохранение возможности возвращения. Совет немецких протестантских церквей (EKD) в 1971 году заявил, что встреча с незнакомцами стала “обогащением” для страны⁴⁶. Он согласился на “остановку” найма два года спустя, но взамен хотел большей поддержки для тех, кто решил остаться, включая неограниченное право на это после пяти лет пребывания в стране.

Немки, вышедшие замуж за иностранцев, организовали юридическую помощь и протестовали против повседневной дискриминации со стороны чиновников и домовладельцев. Список их жалоб был длинным: от невозможности найти место в детском саду для своего “иностранного” ребенка до отъезда мужей. Одна жена пошла в Управление по делам иностранцев, чтобы спросить, почему ее мужу-иранцу дали такой короткий вид на жительство. Госслужащий взорвался: “Сначала ты связываешься с таким типом, а потом еще хочешь все это узаконить!” Другая женщина рассказала о трудностях при подаче заявления на получение паспорта для ребенка. Чиновник сказал ей: “Выйти замуж за француза или англичанина – это я мог бы понять, но за испанца! <…> это уже слишком”⁴⁷.

Для органов социального обеспечения основной целью было воссоединение семей, поскольку семья в католической мысли – основная ячейка общества. Половина мигрантов были католиками и прибыли одни. В 1962 году ежегодный конгресс городов подчеркнул, что “безответственно с человеческой и моральной точки зрения разлучать женатых мужчин со своими семьями на долгие годы”⁴⁸. Церкви возобновили работу своих консультационных центров для иностранных рабочих, которые были впервые открыты еще до Первой мировой войны: католические благотворительные организации заботились об итальянцах и испанцах, протестантские – о греках; AWO взяло на себя ответственность за турецких мигрантов. К 1965 году таких консультационных центров было около двухсот. Благотворительные организации занимались поиском квартир и выступали посредниками в общении с местными властями. Как неоднократно жаловались социальные работники, чиновники, глазом не моргнув, позволяют запихивать рабочих-мигрантов в переполненные общежития, но когда те хотят привезти с собой свои семьи, однокомнатная квартира внезапно оказывается слишком маленькой и не соответствует официальным требованиям.

Было высказано множество благородных аргументов в пользу воссоединения семей: лучшее здоровье и благополучие, а также стабильная среда для детей. Благотворительные организации утверждали, что постоянный дом также сделает мигрантов лучшими работниками и сэкономит им деньги, потому что их жены умеют выбирать продукты и готовить. Столь же выраженными были опасения по поводу распущенности сексуальной морали и, как следствие, краха социального порядка. В 1962 году социальный работник-католик пожаловался на “образ жизни, похожий на проституцию”, некоторых испанских девушек, работающих на промышленных предприятиях и в гостиницах недалеко от Ганновера. Одна только что родила ребенка вне брака. Двое других попали под влияние молодых людей с “дурной репутацией” и были беременны. Их консультанты предпочли бы, чтобы те находились в надежных руках католического общежития. Предложение было отклонено “на том основании, что они [девушки] так или иначе планировали обратиться в протестантскую веру [местных] мужчин”. Утрата девственности увенчивалась потерей веры. В других случаях испанские женщины, как утверждалось, “самым возмутительным образом навязывали себя немцам в жены”⁴⁹. В конце 1960-х годов на первых полосах новостей появилась серия материалов о сексуальных преступлениях и нападениях мигрантов. В 1966 году Кёльн потрясли девятнадцать случаев преступлений, связанных с насилием. Превратили ли гастарбайтеры город в “Чикаго на Рейне”? Газеты возлагали вину на их высокий уровень тестостерона и варварские обычаи – “они содержат своих женщин, как верблюдов”, гласил один из заголовков⁵⁰. В руках средств массовой информации некогда трудолюбивый и душевный южанин превратился в одержимого сексом преступника, размахивающего ножом. Эти стереотипы имели большие последствия.

В Кёльне турецкие и итальянские мужчины совершили больше жестоких преступлений, чем их немецкие собратья, но греки и испанцы – меньше. (Что касается мошенничества и порчи имущества, то в списке лидировали немцы.) Тот факт, что молодые турки чаще подвергались подозрениям, обыску и арестам со стороны полиции, неизбежно искажало статистику. В исследовании, проведенном по заказу Управления социального обеспечения Кёльна в 1968 году, социальные психологи пришли к выводу, что нигде, в том числе в государственных учреждениях, они не встречали “такого количества предрассудков, стереотипов и невосприимчивости в отношении турок”. Для авторов обвинение в адрес гастарбайтеров в том, что те “неопрятны, грязны и отбирают наши деньги”, было способом замалчивания темы принудительного труда при нацистах и превращения предрассудков в рациональное на первый взгляд мнение⁵¹. Сравнения с молодыми немцами не имели большого смысла, поскольку, как показало исследование, большинство из криминальных мигрантов уже были сломленными людьми, когда покидали свою родную страну, – это, по сути, стало одной из причин их эмиграции. По прибытии их изначально изолировали. Это не было средством здоровой социализации.

Физическая сегрегация в расположенных за городом бараках добавляла напряженности. В Volkswagen несколько тысяч иностранцев жили в деревянных бараках на окраине Вольфсбурга (Нижняя Саксония). Бары и танцевальные кафе были для них закрыты, а до 1978 года не было и иностранных работниц. В начале 1970-х годов местные женщины выступили против “растущей проблемы подавления сексуальности этих… пылких южан” и признали, что “они люди из плоти и крови и не могут жить только работой и хлебом”. Они предлагали, чтобы город организовал для них бордель⁵².

Для многих семей миграция была не улицей с односторонним движением, а долгой поездкой на работу. Ливия Мартино родилась на Сицилии и впервые приехала в Рейнскую область в 1958 году, когда ей было пять лет. Следующие пять лет она курсировала между Дюссельдорфом и Италией⁵³. Тридцатичетырехлетний Абдулла Д. А. из Турции начал работать шахтером в Гельзенкирхене в 1969 году. В следующем году к нему присоединились его жена, двое сыновей восьми и шести лет и двухлетняя дочь. В 1972 году, через год после рождения второй дочери, его жена устроилась в Siemens оператором станка. Между 1974 и 1980 годом она одного за другим забрала с собой в Турцию всех своих детей. Два года спустя женщина вновь приехала в Германию с двумя младшими детьми, а в 1984 году вернулась в Турцию насовсем. Последним, в 1985 году, на родину возвратился отец⁵⁴.

Такие перемещения туда-сюда оставили свой след в жизни людей, не в последнюю очередь ограничив доступ к образованию. Образование находилось в руках региональных земель. Только после 1962 года они стали вводить обязательное школьное образование для детей-иностранцев – целых восемь лет спустя после первого соглашения о наборе персонала с Италией. В течение следующего десятилетия посещаемость была ужасной. В Северном Рейне-Вестфалии большинство детей-мигрантов даже в 1970 году не ходили в начальную школу. Земли и города не видели особой необходимости выделять ресурсы группе, которая, как предполагалось, должна будет уехать, а не ассимилироваться. Многие мигранты, планировавшие вернуться на родину, соглашались с этим. Их жизнь была достаточно сложной и без необходимости учиться в иностранной школе. Однако даже те, кто собирался остаться, часто не могли найти место в школе для своих детей. Для семей мигрантов с двумя кормильцами нехватка мест в дошкольных учреждениях представляла серьезную проблему. В Мюнхене в 1970 году в дошкольные учреждения ходили всего 10 % иностранных детей. Увеличение количества мест в детских садах было одним из требований во время забастовок в начале 1970-х⁵⁵.

Смешение образовательных программ усугубляло и без того плохую ситуацию. Одни земли предлагали факультативные занятия по родному языку в дополнение к обычной учебной программе, в то время как другие оставляли языковые занятия на усмотрение соответствующих стран, которые назначали своих собственных “консульских учителей”. Северный Рейн-Вестфалия и Гессен ввели отдельные “национальные классы” с целью выучить детей мигрантов в достаточной степени, чтобы подготовить их к возвращению, и ровно настолько, чтобы помочь им выжить, пока они находятся в Германии. В обоих случаях они потерпели неудачу. Исследователи в 1976 году обнаружили, что дети мигрантов не были ни интегрированы в свое немецкое окружение, ни достаточно подготовлены к жизни на родине. Лишь каждый пятый ребенок-иностранец входил в немецкую компанию друзей. Немецкие дети редко навещали своих иностранных одноклассников дома. Двое из трех детей “гастарбайтеров” в начале 1970-х годов бросали школу, не получив базового образования (Hauptschulabschluss), которое помогло бы им овладеть профессией. Преобладающее мнение заключалось в том, что школа не оправдала себя, поскольку высок процент пропусков занятий и отсева. Все, что удалось сделать, по словам исследователей, – это “произвести германизированный субпролетариат”⁵⁶.

В течение следующего десятилетия ситуация улучшилась, хотя и не намного. К 1980 году 92 % всех детей в семьях мигрантов посещали школу. Проблема заключалась в том, что, когда они покидали ее, почти половина все еще не имела базового образования, и только каждый пятый подросток начинал профессиональную подготовку; в эти цифры входят также дети, рожденные в Германии от родителей-мигрантов. В том году 80 % всех немецких детей в возрасте от трех до шести лет посещали дошкольные учреждения (Vorschule), но среди детей-иностранцев таких было лишь 47 %, а среди турок – только 15 %. Дети мигрантов обычно попадали в “специальные школы” (Sonderschulen)⁵⁷.

Туда или сюда

К концу 1970-х годов государственная политика металась в противоположных направлениях. На федеральном уровне правительство придерживалось идеи, что Германия “не является страной иммигрантов”. На региональном уровне, напротив, предоставление жилья и образования заставило штаты и города признать, что они стали именно такими. В итоге Дуйсбург, промышленные ворота Рейнской области, отказался от модели двойного образования. В 1975 году свободный город Гамбург заявил, что желающие того иностранцы должны быть интегрированы, и выступил за двойное гражданство, а также за предоставление дополнительных прав негражданам. В портовом районе Санкт-Паули, где началась слава Beatles, к тому моменту каждый пятый житель был иностранцем. Демократическое общество не может исключать людей из политического участия только потому, что они иностранцы, утверждали правящие социал-демократы. Мэр другого свободного города, Бремена, соглашался: все разговоры о том, что это “страна без иммиграции”, были иллюзией и оправданием бездействия⁵⁸.

В 1978 году Бонн решил действовать. Канцлер Шмидт назначил первого федерального комиссара по делам иностранцев (Ausländerbeauftragte) Хайнца Кюна для разработки плана. Меморандум, с которым он вернулся девять месяцев спустя, произвел эффект разорвавшейся бомбы. Кюн потребовал “признания фактической иммиграции”. Должна произойти полная интеграция, вплоть до включения турецкого и греческого языков в обычные школьные уроки⁵⁹. Второе и третье поколения должны иметь право на гражданство с восемнадцати лет. Взрослые иностранцы, прожившие в стране восемь лет, должны получить избирательные права на местном уровне. Вся логика натурализации была перевернута. Вместо того, чтобы заставлять мигрантов доказывать, что они хорошие немцы, прежде чем подать заявление на получение гражданства, они сначала получали права, облегчающие их интеграцию. Ни одно из предложений не было принято. К 1980 году Кюн ушел.

Такие идеи нашли более восприимчивый отклик у церквей и органов социального обеспечения, которые выступали в качестве основных посредников между мигрантами и местными властями. Интеграция, подчеркивала Организация социального обеспечения трудящихся (AWO), должна двигаться в обоих направлениях: немцам, как и иностранцам, необходимо научиться понимать взгляды и обычаи друг друга. Занятия родным языком привели лишь к долгосрочной разобщенности – примером тому была Бавария. Вместо этого языки иммигрантов должны были стать частью обычных занятий. “Все решения, – говорилось в докладе, – обязаны исходить из предположения, что подростки останутся здесь надолго”. Будучи налогоплательщиками, иностранцы имеют право быть услышанными при принятии решений относительно государственных услуг и инфраструктуры⁶⁰.

Но без федеральной поддержки слова об интеграции оставались только словами. Социальных работников и волонтеров было очень мало. В Дортмунде, угольной и сталелитейной столице Рура, проживало 22 тысячи турок и 7 тысяч выходцев из Югославии. Консультативные бюро органов социального обеспечения были перегружены запросами на перевод официальных форм и документов, оставлявшими мало времени для других неотложных нужд. Начиная с 1981 года восемьдесят три турецких ребенка в одном районе получали после школы помощь с домашними заданиями. Для прибывших в возрасте шестнадцати-семнадцати лет было пятнадцать интенсивных курсов немецкого языка. Но для города, где проживает более 10 тысяч детей-иностранцев, это было каплей в море. В районе Менгеде начальная школа взяла немецких и турецких учеников на совместную экскурсию в местный игровой парк и организовала совместную немецко-турецкую музыкальную группу. В 1980 году был открыт немецко-турецкий кружок, который должен был помогать бороться с предрассудками. Его девизом было “Жить вместе в одном районе”. Из пятнадцати членов только двое были немцами – домохозяйка и педагог. Но после летних каникул 1981 года деятельность кружка была приостановлена из-за “отсутствия интереса среди участников”. В Дортмунд-Дерне социальные консультанты проводили семинары по вопросам воспитания детей, школы и жилья. Единственными, кто присутствовал на мероприятии, были турецкие семьи. Интеграция была, по меньшей мере, в той же степени немецкой проблемой, как и турецкой⁶¹.

Интеграция в местную экономику сталкивалась с дополнительными препятствиями. Помимо видов на жительство, Управление по делам иностранцев также контролировало выдачу разрешений на открытие бизнеса. Совместно с местными властями оно проводило “Bedürfnisprüfung” – проверку, чтобы установить, есть ли “необходимость”, скажем, в турецком магазине или греческом ресторане. Для чиновников эта потребность была прежде всего этнической. У них не было проблем с хорватом, желающим открыть балканский ресторан в районе, где проживает много жителей Югославии. Однако если тот же человек хотел открыть бар для пьющих всех наций, ему отказывали. Греческая еда была для греков. В 1980 году почти половина всех деловых заявлений от иностранцев, не входящих в ЕЭС, была отклонена; только Швейцария и Австрия были еще более строгими.

С 1978 года иностранцы были освобождены от проверки “необходимости”, если они состояли в браке с немцем или прожили в стране не менее восьми лет. Для этих счастливчиков магазины этнической еды, рестораны и туристические бюро открывали дверь к социальной мобильности. В 1973 году у 2 % греков был свой бизнес. Десять лет спустя эта цифра вырастет до 11 %. Как и их владельцы, магазины часто возникали в результате курсирования между старой и новой родиной. Так произошло и в случае с Нечи Кайскансом, который впервые приехал в Берлин в 1973 году в возрасте двенадцати лет, позже управлял рестораном в Измире, на западе Турции, прежде чем вернуться в Берлин-Шарлоттенбург, чтобы открыть там гастроном.

Национальная кухня не представляла что-то радикально новое для Германии в 1980-е годы. В ее активе уже были возникшие ранее польские закусочные, балканские грили и итальянские кафе-мороженые. Первый китайский ресторан открылся в Берлине в 1923 году и обслуживал как немцев, так и китайских студентов⁶². Тем не менее, вместо того чтобы способствовать культурному обмену, проверка “необходимости” оставила после себя ландшафт отдельных этнических островов. Стоило ли идти перекусить к “турку”, или “греку”, или “итальянцу”? Тот факт, что в некоторых итальянских ресторанах на кухне стояла жена-немка, тщательно скрывался. Культурное знакомство редко выходило за рамки заказа донер-кебаба, который был адаптирован к немецкому вкусу: с курицей, залитой чесночным майонезом, а не с ягненком с оттенком баранины и острого перца.

1970-е и 1980-е годы были отмечены углублением поляризации. С одной стороны, были поборники мультикультурализма. Возникали местные инициативы, призванные облегчить взаимопонимание и помочь иностранцам в их повседневных проблемах. В Мюнхене одна такая группа открылась в 1971 году. Десять лет спустя она насчитывала двести шестьдесят участников, в основном домохозяек, студентов и пенсионеров. Они сопровождали иностранцев к врачу, заполняли официальные формы и помогали детям с домашними заданиями. В рамках специальной недели в 1973 году немецкие дети во вторник вечером исполнили “фольклорный” танец. В четверг их греческие сверстники поставили спектакль. В воскресенье прошла викторина на шести языках. Начиная с 1975 года церкви организовывали общенациональный День иностранного соотечественника, чтобы показать, насколько те и их наследие являются ценным активом для немецкой культуры. В городах устраивались общественные фестивали: фестиваль в Гостенхофе, районе Нюрнберга, собрал тысячу участников. Однако даже здесь расовые стереотипы не исчезли. В музыкальной игре дети учились песне “В Гонконге живет Чин-Чонг Ли, борода у него до земли”, а учитель немецкого языка показывал им “особенности и типичные обычаи китайцев”⁶³.

С другой стороны, были те, кто видел непреодолимую цивилизационную пропасть между немцами и турками. Процент немцев, считавших, что гастарбайтеры должны вернуться домой, вырос с 39 % в 1979 году до 60 % в 1982-м. В Берлине на стенах появились зловещие граффити: “То, что у евреев уже позади, у турок еще впереди”⁶⁴. Это были годы после бума, когда уровень безработицы поднялся до 9 %; и хотя первыми, как правило, увольняли иностранцев, это не уменьшало беспокойства принимающего населения.

Политики внесли свой вклад в то, чтобы сделать гастарбайтеров козлами отпущения, ответственными за трудные времена и кризис в сфере государственных услуг. Их крестоносцем был министр внутренних дел Фридрих Циммерман, правый католик с грязным прошлым; он был замешан в скандал о взяточничестве в отношении казино и приговорен за дачу ложных показаний. В 1984 году он настаивал на том, чтобы ограничить право на воссоединение семьями с детьми в возрасте до шести лет. Он утверждал, что дети старше этого возраста не могут интегрироваться, а их приезд в страну – всего лишь предлог для получения льгот, который усилил бы давление на и без того испытывающую трудности экономику. Его коллега-либерал Ганс-Дитрих Геншер, министр иностранных дел, это предложение отверг, пригрозив уйти в отставку.

Канцлер Коль, пообещавший сократить вдвое иностранное население, попытался решить проблему “золотым рукопожатием”. Уволенным была предоставлена возможность до 30 июня 1984 года подать заявление на получение государственной помощи по возвращению домой в размере 10 500 немецких марок плюс 1500 немецких марок на каждого ребенка – на тот момент это составляло треть среднегодового дохода. Для тех, кто принимал это предложение, единовременная выплата была синицей в руке, которая позволила бы им заняться бизнесом или купить немного земли на родине. То, что на первый взгляд казалось щедрым предложением, скрывало долгосрочные интересы государства: каждый репатриант сохранял государственную казну по безработице и другим пособиям сейчас, а также огромные пенсионные выплаты в будущем – вернувшиеся получали только то, что они заплатили, без процентов; взносы работодателей оставались в Германии. В итоге лишь 150 тысяч взяли наличные и уехали⁶⁵. При числе иностранного населения, приближающемся к 5 миллионам, эта мера едва ли повлияла на ситуацию.

В конечном счете вопрос был не в деньгах, а в идентичности. Для Циммермана и его единомышленников-консерваторов принятие мигрантов было равносильно отказу от немецкой нации, принадлежность к которой основана на общей истории, языке и культуре, подкрепленной христианством. Мечети и школы по изучению Корана воспринимались как инопланетное вторжение. Первая мечеть в Дуйсбурге открылась в 1974 году, в то время как немецкие церкви все больше опустевали. Хотя к середине 1980-х годов 85 % населения все еще были зарегистрированы как католики или протестанты (в 1961 году таких было 97 %), большинство теперь находило дорогу в церковь только в Рождество или на свадьбу⁶⁶. Это, возможно, объясняет, почему самые громкие возражения против ислама поступали от политиков из Баварии, которая оставалась одним из центров христианства. Министры (левые и правые) получили множество писем от граждан, которые хотели “Германию для немцев”. Против иностранцев протестовали не только пенсионеры или безработные, но и, например, группа правых профессоров, которые предупреждали, что миграция разрушает этническую сущность немецкого Volk⁶⁷.

Но и у мультикультурализма левых были пределы. В 1970-х годах прогрессисты все еще указывали на социальные факторы, объясняющие трудности, с которыми сталкиваются турецкие женщины в Германии, такие как изоляция и языковой барьер. К началу 1980-х годов вину возложили на “традиционные” обычаи. Немецкие феминистки писали о “продаже невест”, чтобы разоблачить угнетение турецких женщин. Платок стал зримым символом всего того, что отделяло отсталый Восток от просвещенного Запада. Чтобы ассимилироваться, гастарбайтерам нужно было сначала отказаться от своих обычаев с помощью их западных сестер. Это был последний этап в длинной череде цивилизаторских миссий, движимых добрыми намерениями, но омраченных невежеством и снисходительностью. Он упускал из виду центральную роль семьи для турецких женщин, а также их собственные стратегии сопротивления. В этом заключался парадокс. Немецкие прогрессисты и феминистки выступили против расизма в Америке. Что же касается гастарбайтеров в их собственной стране, то они либо не видели их вообще, либо если и видели, то лишь находили признаки отсталости, которые усиливали их гордость за собственную эмансипацию⁶⁸.

Германия, “горькое отечество”

Насколько “традиционными” в действительности были турецкие семьи, остается под вопросом. Мы уже отмечали, что большинство приехавших в 1960-е годы были горожанами, образованными и вестернизированными. С конца 1960-х годов прибывало все больше работающих женщин. Это оставило след на гендерных отношениях, особенно когда в 1970-х годах жертвой безработицы оказывался мужчина-кормилец. Хиллал Белим было шестнадцать, когда она впервые приехала в Германию в 1970 году, чтобы работать в компании, производящей принадлежности для черчения. В 1978 году девушка вернулась в Турцию, чтобы выйти замуж. Три года спустя она снова приехала в Гамбург, сначала на свою старую работу, а затем устроилась помощницей по уходу за пожилыми людьми. Когда ее муж получил разрешение присоединиться к ней, именно у нее была оплачиваемая работа и знание немецкого, который она выучила с помощью своих коллег и соседа. Мужу же удавалось находить лишь случайные заработки, например по поклейке обоев. “Я была мужчиной”, – резюмировала она⁶⁹. Новые роли могли привести к конфликту. Тем не менее трудоустройство также приносило большую уверенность и свободу – иногда только у жены были водительские права⁷⁰. Пожилые люди сталкивались с аналогичными проблемами, связанными с их авторитетом для детей.

С конца 1960-х годов турецкие мигранты все чаще приезжали из сельской местности, принося в немецкие города деревенские обычаи. Антрополог проследил за семьями, прибывавшими из Анатолии в Германию в 1970-х и начале 1980-х годов. Для некоторых работа в Стамбуле была важным этапом на этом пути, и уже здесь они (а не большая семья) выбирали себе супруга. Фатме Эрен было двадцать два года, когда в 1972 году она покинула Турцию; ее муж присоединился к ней в следующем году. В Берлине деревенские нормы добра и зла, чести и стыда смягчались параллельно с тем, как сменялись соседи, а социальный контроль был намного слабее, чем там, где иммигранты выросли. В браке Фатме Эрен прижились новые формы разрешения конфликтов. Когда случалась ссора, Фатма замолкала не на неделю, а на день. Жизнь в чужой среде также делала партнеров более зависимыми друг от друга. Досуг и экскурсии стали цениться как совместная деятельность. Когда дело доходило до стирки и уборки, основную работу по-прежнему выполняли турецкие женщины, как и женщины во всем мире. Тем не менее роли в домашнем хозяйстве больше не были деревенскими: если муж просил чаю, г-жа Эрен говорила ему, чтобы он заварил его сам. Новое чувство свободы отразилось в поговорке: “Burasi Almanya” (“Это Германия”)⁷¹.

Мигрантов время от времени приглашали на свадьбы их коллеги, и были некоторые признаки солидарности с участниками голодовки после переворота 1980 года в Турции. В то время каждый второй иностранец в свободное от работы время “общался” с немцами; среди турчанок это была каждая третья. Однако в основном это были отношения на расстоянии вытянутой руки. Лишь у каждого двадцатого турка был “тесный контакт” с немцами, а трое из четырех никогда не ступали на порог немецкого дома.

Мигранты говорили о Германии много положительного: здесь было чисто и правильно, царили закон и порядок, и можно было рассчитывать на зарплату в конце месяца. Их ожидания дружелюбия, однако, были очень скромными и часто простирались лишь немногим далее простого ответа на вопрос, как пройти куда-то, когда они спрашивали об этом немцев⁷². Кончетта приехала со своими детьми из Италии в 1966 году. В свое первое Рождество она зашла к соседям, чтобы подарить им пуансеттию, бутылку вина и пригласить к себе – “если вам как-нибудь захочется выпить кофе”. Семь лет спустя она все еще ждала реакции на свой жест. Общение ограничивалось коротким формальным “добрый день” – “как будто они боятся встретиться со мной”, сказала она⁷³. Холодная атмосфера была особенно болезненной для мигрантов, оставивших свою семью, как это отражено в стихотворении одного из них: “Deutschland, горькое отечество // Никогда человеку не улыбается. // Я пока этого не знаю – // Некоторые никогда не возвращаются…”⁷⁴

Те, кому все же протянули руку помощи, скорее всего, наталкивались на стену предрассудков в другом месте. Благодаря вмешательству местного социал-демократа турецкому рабочему удалось найти квартиру в немецком районе, но новые соседи избегали его и просили покинуть местный бар; в конце концов рабочий вернулся в турецкий квартал⁷⁵.

Турецкая учительница подробно рассказала о своей жизни в Германии в 1970-х годах в автобиографии. За первые шесть лет пребывания в стране она вспомнила всего три контакта с немцами: с начальником на работе, с врачом, который принимал у нее роды, и с женщиной из Управления по делам иностранцев. Ситуация изменилась в 1978 году, когда она начала преподавать турецким детям в начальной школе. Когда ее сын умер от лейкемии, ее коллеги-учителя проявили сострадание. Однако к беспокойству турецких родителей и их детей было мало сочувствия. Ее собственному сыну сказали, что он не способен понять немецкую грамматику, потому что он турок, хотя его отец-турок как раз преподавал немецкий. Проигнорированная профсоюзом учителей немецкого, женщина организовала свою собственную группу⁷⁶.

Примерно в это же время врачи начали диагностировать “язву желудка гастарбайтеров”, которую они связывали с ежедневным беспокойством о будущем. Когда дети заболевали, они пытались скрывать это от родителей, опасаясь, что их матери могут потерять работу, если останутся дома, и тогда им придется покинуть страну⁷⁷. Девятилетняя Пина вспоминала, как во время встречи в детском саду немецкие матери отводили своих детей в сторону и отчитывали на глазах у всех: разве они не говорили им перестать играть с “этими дерьмовыми иностранцами” (Scheiss-Ausländer)? В 1982 году один из немногих турок, поступивших в университет, пришел к выводу, что в Германии едва ли “есть место для таких универсальных понятий, как доброжелательность, любовь, дружба и братство”. Немцы, говорил он, работают, приходят домой, едят, смотрят телевизор, ложатся спать и снова встают, чтобы идти на работу. Он не видел, что это были те самые годы, когда миллионы немцев маршировали за мир или делали пожертвования “третьему миру”. Они жили параллельными жизнями. Работница Айше Тюмен чувствовала “пустоту в жизни немцев”⁷⁸.

Социалистические крепостные

В Восточной Германии была собственная программа по набору иностранных рабочих: первое соглашение было подписано с Польшей в 1965 году, затем последовали соглашения с Венгрией (1967), Кубой (1975), Мозамбиком (1979) и Вьетнамом (1980). В последние годы режима численность рабочих выросла вчетверо, с 24 тысяч в 1981 году до 94 тысяч в 1989-м. За свою короткую жизнь ГДР стала временным домом для 100 тысяч вьетнамцев и 22 тысяч “Madgermanes” (мозамбикцев). Гастарбайтеров здесь было гораздо меньше, чем за стеной на западе, но это не делало контакты с чужаками менее проблематичными.

Официальная пропаганда восхваляла соглашения как доказательство интернациональной дружбы социалистических народов. Иностранцы были учениками и студентами, которых ГДР взяла под свою опеку, чтобы помочь им развивать свою молодую социалистическую родину, сбросившую иго империализма; Мозамбик получил независимость от Португалии в 1975 году, в том же году закончилась Вьетнамская война. В начале 1970-х годов пара тысяч вьетнамцев действительно прошла обучение в области электроники. Однако главный интерес заключался в другом. Для ГДР контрактные рабочие частично облегчили хроническую нехватку рабочей силы: венгры потели на угольных шахтах, а мозамбикцы работали на фабриках и скотобойнях – их труд был натуральной отработкой денег, которые ГДР были должны ее более бедные социалистические собратья. Страна отправляла оружие в Мозамбик и товары во Вьетнам, но ни в том, ни в другом не было особых ценностей для обмена, поэтому вместо этого они отправляли людей. В ГДР им платили минимальную заработную плату, но иностранные рабочие видели лишь ее часть в своем ежемесячном пакете зарплаты. Остальное переводилось правительствам их стран, которые выплачивали людям по возвращении еще часть заработанного; у вьетнамских рабочих удерживалось 15 % заработной платы, у рабочих из Мозамбика – сначала 25 %, а после 1986 года – целых 60 %. Максимальный срок пребывания составлял пять лет. Как и в Западной Германии, иностранцы на востоке получили самую грязную работу. Те навыки, которыми они обладали, не имели большого признания: медсестры, мывшие полы в больнице в Лейпциге, оказались из Мали, а не из Южной Кореи, как в Кёльне⁷⁹.

Но имелось одно принципиальное отличие: иностранные рабочие в ГДР были полностью привязаны к государственным контрактам. Рабочий из Ханоя или Мапуту не имел права уволиться или сменить работу. Протесты, невыполнение норм труда, длительная болезнь и, как ни печально, беременность заканчивались мгновенным увольнением и смещением. Люди приезжали в ГДР работать, а не рожать детей и начинать новую жизнь – в этом вопросе правительства соответствующих стран были согласны; только польские женщины имели право остаться в случае беременности. Воссоединение семей не предусматривалось, а браки с местными жителями категорически не поощрялись.

Угроза отстранения представляла собой мощный дисциплинарный кнут, пряником же был “бонус за отделение”, который давал иностранцам по завершении контрактного пребывания несколько дополнительных марок за каждый день выполнения ими своей квоты. Но это не останавливало ропот и сопротивление. В 1975 году несколько тысяч мозамбикцев объявили забастовку из-за условий труда. В следующем году шестьсот алжирцев сложили свои инструменты в знак протеста против того, что их использовали в качестве дешевой неквалифицированной рабочей силы вместо обещанной подготовки. В Циттау, на границе с Польшей и Чехословакией, вьетнамские ученики взбунтовались против еды в столовой их завода грузовиков и объявили голодовку; они хотели риса. Дюжину из них посадили в самолет, летевший в Ханой. В 1987 году тридцать девять кубинцев объявили забастовку в Лейпциге, когда они открыли свой первый пакет заработной платы и обнаружили, что из нее вычли четверть – по соглашению, заключенному в 1975 году, она должна была быть выплачена им в песо по возвращении. Их фирма, производившая изоляцию для атомных электростанций, не смогла разрешить ситуацию и установила за рабочими наблюдение в общежитии. Двое “нарушителей спокойствия” были немедленно отправлены домой, остальным грозили дисциплинарные взыскания и лишение выходного пособия. Годом ранее власти Восточной Германии выслали обратно тысячу кубинцев после серии жестоких столкновений с местными жителями. В 1988 году Фидель Кастро соглашение расторг⁸⁰.

Годы после воссоединения были омрачены жестокими нападениями на иностранцев. Это придает особую важность вопросу о том, как обращались с иностранцами раньше, в старой ГДР. В 1993 году Вольфганг Тирзе, социал-демократ и будущий президент Федерального парламента, выросший в Тюрингии, заявил, что настоящий социализм в его бывшей стране создал “свой собственный тип апартеида”⁸¹. Права контрактных рабочих были ограничены, их размещали в отдельных общежитиях, как и иностранных студентов. Использование бараков было исключено, поскольку они напоминали о принудительном труде при нацистах. Посещения разрешались до 22:00, но только в специальной комнате для свиданий и после предварительного уведомления и одобрения вахтера. Но в реальности резкий рост численности контрактных рабочих в последние годы режима сделал невозможным строгий контроль над переполненными общежитиями. Игнорируя официальные правила, некоторые мозамбикцы завязали отношения с местными женщинами, а вьетнамцы превратили свои комнаты в мастерские по пошиву джинсов и курток.

За пределами общежитий существовало два радикально разных мира. У большинства восточных немцев вообще не было контактов с иностранцами. Те же, кто работал в фирмах, зависевших от наемных рабочих, напротив, постоянно с ними взаимодействовали, поскольку “бригады” были смешанными. Две трети иностранцев описывали свои отношения на работе как “довольно-таки товарищеские”, согласно официальному опросу, проведенному в декабре 1990 года, сразу после воссоединения. Только 15 % считали, что отношения были “скорее негативными”. Две трети также “часто” общались с немецкими коллегами после работы. Четверть даже проводила свой досуг “в основном” с ними. Это не означало, что отношения были действительно взаимными. Франкфурт-на-Одере, например, полагался на контингент польских рабочих, которые добирались до работы через близлежащую границу. Режим спонсировал спортивные и культурные мероприятия, чтобы укрепить социалистическую дружбу. Результат был довольно неравномерным. В то время как почти половина поляков контактировала со своими коллегами, подавляющее большинство немцев с ними никак не общались. Они не выучили ни одного слова по-польски, за исключением отдельных ругательств⁸².

Иностранным рабочим было предложено работать в дополнительные смены, что не нравилось местным жителям, которые предпочитали более медленный темп. Официальный профсоюз (FDGB) в 1981 году отмечал, что за весь год ни один из шестидесяти двух вьетнамских рабочих стекольного завода не пропустил ни одной смены. Проблема, по его словам, заключалась не в том, что иностранные рабочие не были прилежными. Скорее со временем они “подпадали под влияние частично негативного уровня дисциплины восточногерманских рабочих”⁸³.

Официально расизма не существовало. Поэтому контрактных работников, которые жаловались на дискриминацию, отправляли домой. Мозамбикцев часто критиковали за лень или пьянство, хотя у самих восточных немцев были серьезные проблемы с алкоголем. Если мозамбикскому рабочему отрывало станком палец, это объясняли собственной неосторожностью человека, а не неисправностью станка. Внутренние отчеты свидетельствуют о том, что в цехах часто наблюдались проявления расизма. Говорят, что в 1984 году на автомобильном заводе в Зуле “нередко” можно было услышать: “Вы, черные, пришли сюда только работать. Если вы этого не делаете, возвращайтесь туда, откуда приехали”⁸⁴. Но именно так и поступали многие иностранные рабочие – в некоторые годы четверть контрактов была расторгнута досрочно либо потому, что рабочие находили труд тяжелым, а условия жизни и питание невыносимыми, либо из-за болезни, несчастных случаев и дисциплинарных проблем.

Были некоторые признаки солидарности, но до определенного момента. В Ростоке немецкие рабочие вышли на работу в дополнительные смены, чтобы помочь вьетнамскому коллеге получить дополнительную зарплату. Однако условием такой симпатии, как правило, было то, что руководить будут местные жители. В тот момент, когда расовая иерархия оказывалась под угрозой, солидарность исчезала. Когда иностранец дослужился до мастера, местные рабочие в Ростоке отказались подчиняться его приказам: “Вьетнамец, Fidschi [чучмек]? И он будет мне приказывать? Что это такое? Я не согласен”⁸⁵.

ГДР была режимом дефицита – одна длинная очередь, и имело значение, какое место в ней занимали иностранцы. В частности, за встраиванием в очередь были замечены поляки. Когда в 1972 году открылась “граница дружбы” между двумя странами, 9 миллионов поляков отправились в ГДР и скупили женскую обувь, нижнее белье и жевательную резинку. Их появление в магазинах усилило существовавшие ранее ксенофобские стереотипы. “Поляки – это рой саранчи”, – говорили люди. В шахтерских районах местные жители жаловались, что польские контрактники получали новые квартиры и ездили на мопедах, а им приходилось ждать и того, и другого. В 1989 году петиции заимствовали антисемитские образы и призывали власти не допускать иностранцев: “Поляки – торгаши, они не могут устоять перед этим”⁸⁶.

В обществе, страдающем от дефицита текстиля и бытовой техники, неудивительно, что пакеты с вещами, которые увозили иностранные рабочие, вызывали зависть и сплетни. Соглашения включали специальные условия для покупок, позволяющие работникам отправлять шесть посылок в год плюс ящик объемом 2 кубических метра по возвращении без уплаты налогов. За пять лет вьетнамский рабочий мог перевезти до 2 мопедов, 5 велосипедов, 2 швейных машинки, 150 метров ткани, 50 рулонов пленки и 100 килограммов сахара. Ходили слухи, что иностранным рабочим платят в твердых западных марках и они могут поехать на Запад – на самом деле им приходилось сдавать паспорт, как только они сходили с самолета в аэропорту Берлин-Шёнефельд.

Но именно вьетнамцы предложили местным жителям способ выйти из очереди. Среди приезжих было много замужних женщин, которые отсылали свои дополнительные заработки домой – классическая стратегия для мигрантов. В своих общежитиях они производили модную одежду и переписывали кассеты с западной музыкой, которые было трудно достать на востоке. В небольшой городок Грёдиц съезжались со всей Саксонии за стильными вельветовыми брюками, которые вьетнамцы шили в свободное время, пока не работали на местном сталелитейном заводе. В Штази подсчитали, что каждый второй рабочий подрабатывал на стороне. Такие левые заработки терпели, пока люди выполняли свою повседневную работу⁸⁷.

Крупнейшей группой иностранцев были 300 тысяч советских солдат, дислоцированных в ГДР. Советско-германская дружба была центральным элементом официальной пропаганды, в диапазоне от детских рассказов до публичных парадов. В повседневной жизни этого почти не замечали. Для солдат, запертых в своих казармах, встречи с людьми были редкими. Когда режим организовывал “дружеские встречи” с советскими солдатами, большинство местных жителей предпочитали держаться от них в стороне. В 1969 году внутреннее исследование показало, что две трети молодых людей никогда не посещали эти собрания; 16 % были один раз, и только 19 % – несколько раз⁸⁸. Признание напряженности между советскими солдатами и местным населением было официальным табу,!••••••••••••••••!

Иностранных студентов было меньше – всего около 75 тысяч за сорок лет существования ГДР – преимущественно из Индии, Замбии, Чили и советского блока. В 1960-е годы, когда восточные немцы не могли поехать даже в Польшу или Венгрию, эти студенты привносили глоток свежего воздуха в застойную провинциальную атмосферу. Режим старался внимательно следить за ними и предотвращать любые нерегулируемые контакты с местными жителями. У ответственного за таких студентов Института Гердера был девиз: “Где нет нас, там враг”. А враг таился повсюду – в барах, ночных клубах и везде, где их иностранные подопечные могли попасть под влияние “людей с мелкобуржуазным мышлением”. Приезжих размещали в отдельных общежитиях в двух- и трехместных комнатах; только одна шестая часть жила вместе с немецкими студентами. Для властей дружба перерастала в патернализм. Когда в День иностранного студента некоторые пожаловались на однообразное питание, им посоветовали привыкнуть к немецкому рациону. Студентам-вегетарианцам из Индии приходилось есть немецкую свинину. В более общем смысле ГДР была обязана цивилизовать их и избавить от привычки “бездельничать, тянуть время и нездорово долго спать”, как это сформулировал директор Института Гердера. Идеал “рационального досуга” возник в XIX веке как буржуазная миссия по “цивилизации” рабочих. Теперь диктатура рабочего класса взяла на себя работу по реформированию “отсталых” иностранцев.

К сожалению, ГДР и сама страдала от нехватки организованного досуга. Это означало, что иностранные студенты в свободное время налаживали контакты с местными жителями. Индийский выпускник, который учился в Лейпциге и Дрездене, переехал в 1961 году в Западную Германию, где он осудил ГДР как нацистское государство. Тем не менее он вспоминал: “…каждый раз, когда нас видели на улице, в автобусах или в ресторанах, к нам сразу подходили [местные жители] и часто приглашали к себе домой. Прежде всего они хотели услышать от нас о жизни в наших странах и на западе”⁸⁹.

Государства могут запретить браки, но они не могут остановить секс и деторождение. У мозамбикских отцов родилась тысяча детей – только в трех случаях режим разрешил заключить брак. Несколько детей из смешанных семей были отправлены в специальные детские дома. Вьетнамско-немецкие пары оказались более успешными: они заключили триста двадцать три брака, хотя власти противодействовали им изо всех сил. “Пять с половиной лет мы боролись, пока не получили разрешение на брак, – вспоминал вьетнамец, – мы постоянно жили… в состоянии неуверенности, беспокойства и страха”. Вьетнамских женщин заставляли делать аборт, если они не хотели, чтобы их отправили обратно. ГДР вела себя более благородно с венгерскими партнерами, но и соотечественники-европейцы не избежали дискриминации. Беременная женщина, вышедшая замуж за поляка, хотела покинуть страну, потому что с ней обращались “как с выродком”⁹⁰. В 1980 году иностранцы получили право на проживание при заключении брака с немцем, но на этом пути все еще оставалось множество других препятствий. Студентам и учащимся профтехучилищ, например, приходилось выплачивать 27 тысяч или 12 тысяч марок, если они не возвращались на родину, – даже неквалифицированному рабочему, не получавшему выгоды от многолетнего обучения, выставлялся счет в 8 тысяч марок.

Социализм, расизм

Амина Селемане была родом из Мозамбика, она пережила последние годы ГДР и работала техником-электронщиком. За все это время “я не сталкивалась с расизмом”, сказала она позже восточногерманским исследователям, пытающимся защитить ГДР от всестороннего негативного изображения. После работы “я могла без проблем свободно перемещаться по барам и дискотекам”. Ночью она ездила в поездах и на частных такси – “и я никогда не боялась”, добавляла она. По ее мнению, проблемы начались после 1989 года⁹¹.

Не всем так повезло. В 1964 году двух сирийских студентов избили восточные немцы, еще одного из Малави – трое студентов, а марокканец чуть не погиб от ножевых ранений, нанесенных местным жителем. Год закончился новогодней вечеринкой в баре, где восточногерманских подруг южноафриканских студентов начали оскорблять, называя их “негритянскими шлюхами”: “При Гитлере мы бы обрили их налысо”⁹².

Если расизм и не был повсеместным, то он оставался широко распространенным явлением повседневной жизни. Приглашенный профессор из Колумбии отметил, что всякий раз, когда он заходил в ресторан, чтобы сесть, граждане ГДР, как правило, вставали из-за стола и уходили. В Лейпциге такси отказывались везти африканцев в сопровождении немок. Местные хотели знать, являются ли африканцы на родине каннибалами и “живут ли еще на деревьях”. На Синоде в 1978 году пастор признался, что им нужно взглянуть в лицо тому факту, что расизм – это не просто что-то к западу от Эльбы. Его список проблем варьировался от дискриминации в отношении Polacks до разговоров об алжирцах как о “погонщиках верблюдов” и о евреях как о “мошенниках”⁹³. В следующем году двое кубинцев были убиты, когда они пытались бежать от нападавших после драки в Мерзебурге.

Ситуация ухудшилась в 1987 году, когда на иностранцев начали нападать открыто. В октябре того же года была арестована группа скинхедов, терроризировавших иностранцев в течение месяца. В следующем году власти регистрировали пятьсот нападений ежемесячно. У молодежных клубов происходили столкновения, когда восточные немцы пытались не дать иностранцам войти. В апреле пятеро молодых немцев были осуждены за избиение жителя Мозамбика. В Берлине группа из Йемена подверглась нападению в общественном парке, поляки – в палаточном лагере, а мозамбикцы средь бела дня – на центральной Александерплац⁹⁴. Но худшее было еще впереди.

В конце 1980-х годов Штази насчитывала в ГДР 6 тысяч неонацистов. Западная Германия, как мы видели, не была так свободна от насилия со стороны правых сил, как ей хотелось верить. Тем не менее с учетом численности населения не исключено, что в восточной части страны неонацистов было в шестнадцать раз больше; однако прямые сравнения затруднительны, поскольку Штази, возможно, была более дотошной, чем ее западногерманские коллеги. Проблема правого экстремизма в ГДР была во многом внутренней (до 1990 года западные неонацисты имели мало влияния) и стала результатом трех взаимоусиливающих факторов: антифашистского кредо режима, отчуждения восточногерманской молодежи от социалистического проекта и отсутствия гражданского общества.

Антифашизм был легитимирующей основой социалистической диктатуры. Это сделало невозможным признание доморощенного насилия со стороны правых и противодействие ему. Для режима это означало бы пилить сук, на котором он сидит. В 1988 году Штази запустила проект по расследованию деятельности правых сил. Когда стало ясно, что те, кто приветствовал Гитлера, были не “хулиганами”, которыми манипулировали западные агенты, а прилежными учениками и хорошими рабочими, часто выходцами из партийных семей, проект был немедленно свернут.

В том же году Лейпцигский институт молодежи обнаружил, что 2 % молодых восточных немцев открыто идентифицируют себя как скинхеды; еще 12 % считали, что у фашизма были хорошие стороны, – и это были только те, чьи ответы для официального исследования не подверглись самоцензуре. Для этого поколения социалистическая утопия потеряла свое волшебное очарование. Они были дезориентированы и разочарованы и выбрали своим девизом “No future” (“Будущего нет”). Фашистские лозунги стали привлекательным способом бросить вызов правителям. Кризис легитимности должен был увидеть и услышать каждый. На финале футбольного кубка в 1988 году Эриха Мильке, главу Штази, встретили старыми нацистскими маршевыми песнями. Несколько неонацистов были брошены в тюрьму, но это принесло только большую популярность коричневым сетям. Фашистские идеи распространялись также в армии и в полиции⁹⁵. В стране, где исключение “асоциалов” и сект было нормой, нападки (и нападения) на иностранцев мало что значили.

Контрмеры, поощрявшие инклюзивность и многообразие, были немногочисленными и редкими. Отсутствие гражданского общества означало, что у иностранцев в ГДР не было поддержки со стороны благотворительных организаций и ассоциаций, которые на западе отстаивали их право отличаться от других. Несколько церквей проводили двуязычные молебны. Когда в 1982 году пастор пригласил мозамбикцев в свой дом в Зуле, местные жители, ошеломленные тем, что он позволил гостям вытереть руки полотенцами, обозвали его жену “шлюхой”. Протестантская миссия начала проводить в Лейпциге в 1986 году ежемесячные встречи с иностранцами, однако они сопровождались жестким противодействием со стороны церкви и государства. Лишь в предпоследний год существования ГДР общественный центр (Cabana, “маленькая хижина”) открыл свои двери в Восточном Берлине, чтобы показать, что солидарность нужна не только тем, кто живет за границей⁹⁶.

Негостеприимное убежище

Хотя право на убежище гарантировано международным правом, оно по своей сути является политическим. Беженцу необходимо доказать, что он подвергался преследованию или находится под угрозой преследования. Однако вопрос о том, что считать преследованием и кто имеет право на защиту от него, остается спорным. Что для одного убежище, для другого – дом. Людей, ищущих убежища, необходимо разместить и накормить – особенно если им не разрешают работать, – и среди них есть “фиктивные” просители, надеющиеся на лучшую жизнь, а также “настоящие” беженцы. Таким образом, то, как с ними обращаются и кто считается заслуживающим убежища, является лакмусовой бумажкой для определения масштаба и глубины сострадания в обществе. Это говорит нам, как страна рассматривает свои обязанности перед уязвимыми другими на фоне собственных граждан. Общества по всей Европе боролись с этими проблемами, и Германия – больше остальных. Накануне падения Берлинской стены ни один вопрос не разделял немцев сильнее, чем вопрос о предоставлении убежища.

Режим беженцев, возникший после 1945 года, стал прямой реакцией на миллионы людей, бежавших от тоталитарного правления и теперь оказавшихся неприкаянными повсюду в Европе. Беженцем, согласно Конвенции ООН 1951 года, считался тот, кто не мог или не желал вернуться в свою страну “в силу вполне обоснованных опасений стать жертвой преследований по признаку расы, вероисповедания, гражданства, принадлежности к определенной социальной группе или политических убеждений”⁹⁷. Такое лицо “никоим образом” не должно быть возвращено в страну, где оно сталкивается с угрозой его жизни или свободе, – принцип “невыдворения”. Они также могут рассчитывать на ряд социальных и экономических прав, в то время как принимающее их государство обязано способствовать их “ассимиляции” и натурализации. Первоначальное беспокойство вызывала исключительно послевоенная Европа: преследования должны были быть результатом событий, произошедших до 1 января 1951 года.

Западная Германия была среди многих стран, подписавших конвенцию. Но ни одна другая страна не закрепила принцип убежища в своей конституции: “Лица, преследуемые по политическим мотивам, получают право убежища” (статья 16, параграф 2 в редакции 1949 года; сейчас – статья 16а, параграф 1). ГДР не подписала конвенцию и ограничила право запросить убежище коммунистическими борцами за свободу: иностранцев нельзя было высылать или депортировать, “если они подвергались судебному преследованию за рубежом за борьбу за принципы, заложенные в этой конституции” (статья 10, параграф 2).

Что означали эти принципы на практике, было гораздо менее ясно. В Западной Германии дебаты, предшествовавшие принятию Конституции, уже сигнализировали о столкновении мнений. Некоторые политики сами пережили изгнание. С их точки зрения, трагическая судьба евреев, которым отказали в праве получить убежище в их попытках спастись от Гитлера, а также их собственный опыт диктовали новой стране обязательство быть защитой всем беженцам. Другие хотели, чтобы это право ограничивалось только соотечественниками; существовали опасения, что в случае восстания на востоке западные союзники могут депортировать вовлеченных немцев обратно в оккупированную Советским Союзом зону – вопрос стал спорным, когда Конституция распространила гражданство на всех немцев⁹⁸. На практике конституционное право было изначально неактуальным и почти забытым, поскольку действующий указ о предоставлении убежища (Asylverordnung) основывался только на Женевской конвенции 1951 года; ссылка на Конституцию была добавлена лишь в 1965 году. Позднее судья-либерал раскритиковал это упущение как фундаментальную ошибку, которая “блокировала интерпретацию закона о предоставлении убежища в соответствии с Конституцией”⁹⁹.

На практике о просителях убежища судили в соответствии с политикой холодной войны, а не универсальными принципами. Типичным беженцем в 1950-х и 1960-х годах был человек из коммунистической Венгрии, Чехословакии или Югославии – было также некоторое количество нацистских коллаборационистов и солдат СС из Франции и Нидерландов¹⁰⁰. Общее количество было небольшим – от 2 тысяч до 3 тысяч в год, а получивших убежище еще меньше – около 25 %. Однако существовало молчаливое понимание того, что к тем беженцам из коммунистического блока, которым было отказано, будут “относиться терпимо” и их не будут депортировать, – гражданам отколовшейся Югославии Тито повезло меньше.

Напротив, когда дело дошло до жертв западных союзников Федеративной Республики, она закрыла дверь. Несколько тысяч алжирцев бежали через Рейн в конце 1950-х – начале 1960-х годов во время Алжирской войны за независимость (1954–1962). В 1959 году некоторые из них стали жертвами организованных французским государством нападений и покушений на немецкой земле. Немецкие власти свободно делились подробностями об алжирских просителях убежища со своими французскими коллегами, подозревая, что все они должны быть арабскими “террористами” – явное нарушение Женевской конвенции, которая исключает людей только в том случае, если есть веские основания полагать, что они совершили преступления против человечности или другие тяжкие преступления. После палестинских террористических атак на Олимпийских играх в Мюнхене в 1972 году просители убежища, а также арабские и североафриканские студенты были взяты под наблюдение, или у них отобрали вид на жительство¹⁰¹. В 1980-х годах власти Западной Германии обменивались информацией о курдских просителях убежища с Турцией, их союзником по НАТО. Интересы государства взяли верх над жизнями беженцев.

В 1956 году теплый прием был оказан 15 тысячам венгров, а в 1968 году – 5 тысячам чехов после восстаний в их странах. Это показало, что как население Германии, так и власти были способны открыть свои сердца (и кошельки) беженцам, когда условия были подходящими. Важно, что те бежали от коммунистического врага. В 1956 году в их поддержку прошли массовые демонстрации, и Аденауэр гарантировал им возможность въезда в обход обычных процедур; чтобы выполнить требования Женевской конвенции 1951 года, их бегство рассматривалось как долгосрочный эффект смены режима в 1948–1949 годах.

Однако такое сострадание было исключительным. В целом немецкие власти действовали исходя из того, что их страна не может принять больше беженцев, о чем они неоднократно заявляли Управлению Верховного комиссара ООН по делам беженцев (УВКБ ООН). Даже когда их численность была маленькой, следовали отказы; место было зарезервировано для миллионов послевоенных немецких беженцев и тех, кто бежал из ГДР.

В ГДР защита также была подчинена интересам холодной войны. Едва родившись, новое государство приняло более тысячи детей греческих коммунистов, погибших во время гражданской войны в Греции. В специальном детском доме в Радебойле на окраине Дрездена их обучали греческому и немецкому языкам, чтобы подготовить к окончательному возвращению. Большинство из них прошли обучение на квалифицированных рабочих, некоторые поступили в университет. Проблемы начались, когда они стали общаться со своими немецкими сверстниками. Ведь они приехали в ГДР, чтобы готовиться к предстоящей антифашистской борьбе, а не чтобы заниматься любовью с местными подростками. Немного самбы и рок-н-ролла привели к тому, что дюжина греческих беженцев оказалась на скамье подсудимых после новогодней вечеринки в 1957 году. Восемь из них лишились статуса признанных жертв фашизма и дополнительных льгот, связанных с этим. Пятерых выслали в Грецию.

ГДР также предоставляла убежище ветеранам гражданской войны в Испании. В конце 1950-х к ним присоединились несколько сотен алжирцев и марокканцев. Для чиновников их дела и образ жизни представляли особую опасность для нравственности и чистоты немецкой женщины – признак того, что старые предрассудки не останавливались на границе. Были ли они вообще “настоящими” коммунистами, задавались вопросом чиновники. Солидарность не означала, что ГДР должна была поддерживать их “авантюризм или любовь к путешествиям”¹⁰². На одной фабрике вспыхнула драка, когда алжирцы отказались занять “свои” места в столовой. Беженцы, в свою очередь, протестовали против слишком большого количества свинины в рационе и недостаточного обучения. Некоторые угрожали вернуться на запад: в конце концов, что такое Цвиккау (Саксония) по сравнению с Парижем?

Военный переворот в Чили, совершенный в 1973 году генералом Пиночетом, привел к изгнанию 200 тысяч чилийцев. 2 тысячи выбрали своим вторым домом ГДР, особенно представители интеллигенции – такие как ведущий функционер Карлос Альтамирано и поэт Гонсало Рохас. Рохасу повезло: он получил должность преподавателя в Университете Ростока. Большинство его соотечественников, напротив, были направлены на работу на автомобильные заводы и заселены в новые многоквартирные дома в Цвиккау. Это облегчало слежку за ними, но неизбежно приводило к напряженности. Бывшие студенты хотели сидеть в лекционных аудиториях, а не лежать под шасси автомобиля “трабант”. Когда некоторые объявили забастовку, Штази пригрозила лишить их статуса “гостя”. Чтобы помочь чилийцам обосноваться, им выдали наличные и беспроцентный кредит, а также современные квартиры. Что раздражало восточных немцев больше, чем деньги, так это свобода беженцев в их путешествиях на запад, чтобы встретиться с соотечественниками в изгнании¹⁰³.

Приливы и отливы сочувствия

К середине 1960-х годов европейский послевоенный кризис странствующих беженцев закончился. Большинство “перемещенных лиц” были репатриированы или эмигрировали в Израиль и Соединенные Штаты. В Германии все еще оставалось несколько вынужденных переселенцев, в том числе 35 тысяч русских и украинцев, но лагеря для них прекращали работать. Бавария закрыла свой последний “лагерь для иностранцев” в 1964 году. За пределами Европы, напротив, деколонизация, голод и гражданские войны принесли новые кризисы с беженцами. В 1967 году новый протокол к Конвенции о статусе беженцев отменил ее географические и временные ограничения. Беженцы теперь имели права независимо от того, где и когда в мире они подвергались преследованиям. Когда Западная Германия подписывала протокол 1967 года, ее система убежища была рассчитана на несколько тысяч беженцев в год из коммунистической Восточной Европы. В 1970 году наибольшее количество просителей убежища составляли 5272 чеха, за ними следовали 2 тысячи человек из Венгрии, Югославии, Польши и Румынии. Однако в период с 1976 по 1979 год в страну прибыло около 40 тысяч беженцев, в том числе из Пакистана, Индии, Ливана, Ганы, Бангладеш и других стран. Военный переворот в Турции в 1980 году добавил еще 58 тысяч человек. В том же году число просителей убежища впервые превысило 100 тысяч (107 818)¹⁰⁴.

Реакцией Западной Германии стало усиление крайностей с нарастающей волной гуманизма, с одной стороны, и более высокими стенами, отгораживающими просителей убежища, – с другой. Важно отметить, что разделение по этим крайностям прошло через общество и государство, а также между ними. Муниципалитеты и регионы, которые несли ответственность за просителей убежища, действовали в направлении, противоположном курсу федерального правительства. В 1975 году, например, через два года после “остановки” найма иностранных рабочих, просителям убежища было предоставлено право на работу – разумный шаг для них и местных властей, принесший экономию на льготах, но одновременно бросивший вызов федеральной политике сохранения работы для немцев.

Колебания между гостеприимством и сдерживанием достигли апогея в 1979–1980 годах, когда операция по спасению вьетнамских “людей в лодках” совпала с новым режимом защитных мер против просителей убежища. В ноябре 1978 года мир наблюдал, как поврежденному грузовому судну, на борту которого находились 2 тысячи отчаявшихся вьетнамцев, включая множество детей, было отказано в разрешении на высадку в Малайзии после двух недель пребывания в море; страна не подписала Конвенцию ООН о статусе беженцев. Они были частью 800 тысяч так называемых “людей в лодках”, бежавших от гнета коммунистического режима Вьетнама; особенно пострадали этнические китайцы. Канада тут же предложила принять несколько десятков тысяч человек. Соединенные Штаты – более 400 тысяч. Великобритания увеличила свою квоту до 10 тысяч. Первоначально Западная Германия пыталась ограничить число беженцев, которых она готова принять, 1300 человек и заплатить за свой выход из-под международной ответственности, предлагая деньги организациям по оказанию помощи.

Губернатор Нижней Саксонии Эрнст Альбрехт сумел, тем не менее, переиграть Бонн. Амбициозный христианский демократ пообещал переправить тысячу беженцев из Малайзии в свою землю. Эта инициатива положила начало беспрецедентной акции гуманитарной помощи. Города начали конкурировать за свою долю вьетнамских беженцев, газеты стали проводить собственные кампании пожертвований, а клубы Бундеслиги продавали с аукциона футбольные мячи с автографами своих звезд. Вскоре федеральное правительство подтвердило свое обещание принять 30 тысяч “людей в лодках”. Самым драматичным образом граждане стали играть активную роль в спасательной операции. Телеведущий Руперт Нойдек и его жена Кристель зафрахтовали грузовое судно “Cap Anamur”. С помощью команды врачей и медсестер за следующие три года они оказали медицинскую помощь 35 тысячам человек и спасли еще 10 тысяч; сама идея была позаимствована из аналогичного французского проекта. За несколько месяцев пожертвования на их судно превысили 6 миллионов немецких марок¹⁰⁵.

Бедствие вьетнамцев затронуло особые струны в сердцах немцев. Тот факт, что в Южно-Китайском море были обстреляны беззащитные люди на хлипких лодках, напомнил многим о судьбе их немецких братьев, пытавшихся преодолеть Берлинскую стену. И те, и другие были жертвами коммунизма. Коллективная память сделала помощь еще одним способом искупить преступления нацистов. Мы уже видели, как движение за мир обращалось к прошлому, чтобы пробудить моральную ответственность в настоящем: те, кто ничего не делал, становились соучастниками, как при нацистах. Публичное признание как жертв, так и преступников достигло новых высот с показом американского телесериала “Холокост” в январе 1979 года. По словам историка Франка Бёша, поддержка “людей в лодках” “сработала почти как компенсация за массовое убийство евреев”¹⁰⁶.

Это было также важным актом для немецких изгнанников. Сам Нойдек был ребенком-беженцем из Данцига (Гданьск) и бежал за несколько дней до потопления советскими торпедами лайнера “Wilhelm Gustloff” в январе 1945 года. Графиню Марион Дёнхофф, журналистку, которая руководила сбором пожертвований еженедельника Die Zeit, выгнали из семейного замка под Кёнигсбергом (Калининград) на берегу Балтики. В парламенте и мэриях изгнанники напоминали общественности о своем трагическом бегстве. Не все изгнанные проявляли сострадание к другим беженцам. Но культура памяти давала конкурентное преимущество. Поскольку больше внимания наконец стало уделяться жертвам холокоста, немецкие изгнанники хотели убедиться, что они не потеряют свое место в коллективной памяти. “Люди в лодках” повысили их значимость в прошлом и настоящем страны: они прошли через это испытание и теперь могут выступать в роли послов сочувствия. Именно в этот момент появилась серия детских книг, написанных авторами, которые помнили собственное изгнание из Судетской области и Восточной Пруссии¹⁰⁷.

Прием вьетнамцев основывался на частной этике гражданского действия, культивировавшейся в движениях за мир и поддержку “третьего мира” гражданами, которые чувствовали личную ответственность и потребность сделать что-то, чтобы минимизировать насилие, страдания и голод в мире. Неудивительно, что “Cap Anamur” получил горячую поддержку от Генриха Бёлля, Франца Альта, Клауса фон Бисмарка и многих других. Основное отличие заключалось в том, что предыдущие кампании требовали лишь ограниченной, в основном косвенной поддержки чужаков. Пожертвования отправлялись в Биафру, а помощь в целях развития – в Латинскую Америку. Теперь же люди, терпящие бедствие, приехали в Германию, и немцы вытащили беженцев из открытого моря. “Cap Anamur” подняло планку прямой гуманитарной деятельности.

Оказавшись в Германии, вьетнамские “люди в лодках” были ошеломлены общественным сочувствием и поддержкой. Между государством и гражданским обществом наблюдалась замечательная координация без участия бюрократии. Например, двести пятьдесят беженцев, прибывших во Франкфурт в январе 1979 года, встретил в аэропорту немецкий Красный Крест, который поддерживал связь с местными больницами. Город позаботился о юридических вопросах и организовал размещение в туристическом лагере. Благотворительные организации и город объединили усилия в сборе пожертвований. Фирмы предлагали прибывшим работу, арендодатели – свободные квартиры, а Общество по правам человека – заботу и поддержку¹⁰⁸. Немцев, желавших стать “крестными отцами” (Pate) или наставниками, оказалось больше, чем беженцев. Они предлагали учить их немецкому, помогать в общении с властями и ходить с ними за покупками. Вожатый одной группы беженцев жаловался: “…наших вьетнамских детей постоянно приглашают в боулинг-клубы, Stammtischen, хоры и спортивные клубы. Даже епископ их пригласил! Однажды я сказал: достаточно”. Наставник, когда его спросили, что его больше всего впечатлило в беженцах, сказал о “терпении и спокойствии, с которым они переносят накатывающую на них волну немецкой помощи”¹⁰⁹.

Не все были рады такой помощи. Прямой гуманизм вторгался в государственные дела в международных отношениях. Он также наступал на пятки классическим агентствам по оказанию помощи. Генеральный секретарь немецкого Красного Креста обвинил “Cap Anamur” в том, что оно предоставило “фиктивным” просителям убежища бесплатную поездку в Германию. Некоторые левые, поддерживавшие Хо Ши Мина, высмеивали беженцев из среднего класса, называя их спекулянтами и пособниками Америки. Поскольку большинство вьетнамцев бежали от экспроприации и экономического коллапса и не соответствовали жестким конституционным критериям “политических беженцев”, их приняли как “беженцев по квоте”, и только 4 тысячи из них подали прошение о предоставлении убежища в Германии.

Общественное настроение также было нестабильным. За волной сочувствия скрывались предрассудки и корысть. Земля Рейнланд-Пфальц изначально старалась выбирать молодых, здоровых и обученных ремесленников. Члены организации “Немецкая молодежь Европы” (ранее организация беженцев “Молодые немцы Востока”) провели серию интервью на торговой улице в Падерборне через год после прибытия первых “людей в лодках”. “Я ничего против них не имею, – сказал им один человек, – но не стоит переусердствовать”. Другой пожелал, чтобы “они вернулись туда, откуда прибыли, и как можно быстрее”. “Мне очень жаль вьетнамцев, – сказал еще один опрошенный, – но это не наша проблема… Я видел некоторых в универмаге – в шубах. До последнего времени моя жена не могла позволить себе такую. Именно те, у кого были деньги, и поднялись первыми на борт «Cap Anamur»”. Среди всех опрошенных только один пожилой мужчина был “доброжелательным и позитивным без оговорок”¹¹⁰.

Гражданам, добровольно вызвавшимся принять несовершеннолетних без сопровождения, в большинстве случаев было за сорок, и у них самих был по крайней мере один ребенок. Для большинства приемный член семьи стал новым этапом жизни; только у 20 % из них ранее был такой опыт. Это были благополучные семьи среднего класса. Однако не все они были членами космополитического мультикультурного племени. В Бадене две трети помогавших проживали в деревнях и небольших городках. Еда и одежда были основными источниками напряженности: некоторые дети выпрашивали у своих приемных матерей дорогую обувь и широкие джинсы; социальные работники полагали, что, получая вначале многочисленные подарки, дети портились. Однако в целом большинство семей подчеркнули положительные аспекты, особенно школьное обучение, а также доверие и гармонию, возникшие у них дома. И сказали, что они сделают это снова. Один родитель выразил мнение многих: “У меня было чувство, что я нужен”¹¹¹.

Интеграция старших поколений оказалась более сложной. Вспоминая 1982 год, сотрудница Caritas сказала, что она была ошеломлена тем, что люди представляли интеграцию “почти детской игрой”. Небюрократический прием привел к появлению различных условий. Одни беженцы жили в централизованных общежитиях, другие – в децентрализованных или в семьях. Для сотрудницы организации ключом к успеху было “уважение к их [беженцев] различиям, религиозным ценностям и независимости”. Чрезмерной заботы нужно было избегать любой ценой¹¹².

“Люди в лодках” оказались в иной психологической, а также юридической ситуации, чем политические беженцы, такие как чилийцы; отойдя от своей прежней антикоммунистической предвзятости, Западная Германия также предоставила убежище спасавшимся после 1973 года от военной диктатуры генерала Пиночета. Чилийцы, как обнаружили социальные работники, адаптировались легче, потому что у них была сильная групповая солидарность и общая надежда на возвращение. Вьетнамцы, напротив, представляли собой разнородную группу с разными мотивами и малой перспективой возвращения. Когда социальные работники опросили группу людей во временном приюте в 1979 году, только 7 % упомянули о “политическом преследовании”. Многие мечтали о “золотом Западе”. Через два года после прибытия треть оставалась без работы, а еще треть перебивалась случайными заработками. Большие семьи иногда оставляли детей. Были широко распространены депрессия и суицидальные мысли¹¹³.

Волна сочувствия угасла так же быстро, как и возникла. В начале 1981 года несколько земель Германии отказались принимать новых “людей в лодках”. Рецессия начала 1980-х годов, когда безработица выросла вдвое, достигнув 8 % в 1983 году, создала менее гостеприимную атмосферу. Однако винить во всем экономику было бы слишком просто. Страх по поводу рабочих мест и льгот усилил существующую ксенофобию, а не вызвал ее. Уже 30 июля 1980 года в федеральном лагере для беженцев в Цирндорфе близ Нюрнберга взорвались самодельные бомбы. Две недели спустя еще один комплект попал в дом эфиопских беженцев в Лёррахе в Баден-Вюртемберге. Под Штутгартом был совершен поджог гостиницы, в которой проживали просители убежища. Вскоре после полуночи 22 августа 1980 года три “коктейля Молотова” были брошены в еще один центр временного размещения в Гамбурге. Погибли двое беженцев. На стене появилось граффити “Иностранцы, убирайтесь вон!”. За терактом стояла группа неонацистов: водопроводчик, врач и адвокат, лишенный звания. В следующем году произошли нападения на турок и распространялись листовки с угрозами “Турецких свиней – в концлагерь!”. В 1982 году на дискотеке в Нюрнберге были застрелены двое чернокожих американцев и египтянин¹¹⁴.

Лодка полна

Беженцы стали козлами отпущения, на которых выместили всю накопившуюся антипатию к гастарбайтерам. Западная Германия подписала Конвенцию о статусе беженцев, но это не означало, что люди и политики имели ясное представление о беженцах и их правах. Упомянутые ранее интервью на торговой улице выявили то, что общественность не делала различий между просителями убежища и гастарбайтерами: “иностранец равен иностранцу”, как выразился один гражданин¹¹⁵.

К 1982 году никто больше не вспоминал об изгнанных из Германии после 1945 года, заметил представитель Caritas, не говоря уже о 50 миллионах беженцев по всему миру. Показатели изменились. Теперь несколько тысяч беженцев вызвали тревогу Überfremdung, или наводнения иностранцами, хотя немцы составляли 93 % населения страны. В Федеративной Республике проживало 62 миллиона жителей, и после войны она приняла 12 миллионов изгнанных, как отметила организация “Немецкая молодежь Европы”: как может лодка теперь быть чересчур полной для того, чтобы принять 30 тысяч вьетнамцев? Сочувствия к беженцам было так мало, что эти молодые немцы разработали настольную игру “Бегство и изгнание по всему миру”, чтобы научить ему. Игрок, попадавший на поле B9, оказывался в лагере беженцев в Гессене, где он заболевал из-за “незнакомой еды, невозможности работать, отсутствия контактов с внешним миром и беспокойства о семье, оставшейся дома”. Приходилось пропустить один ход. “Прежде чем возобновить игру, вы должны представить, как вы бы себя чувствовали в такой ситуации”¹¹⁶.

Несколькими годами ранее эта настольная игра не имела бы смысла. Воображаемая сцена была частью нового режима сдерживания и наблюдения, который был введен в действие в 1980 году. Шаг за шагом у просителей убежища отбирались небольшая поддержка и свободы, в то время как подача заявлений и апелляций занимала годы. Беженцы теряли право на труд, и им приходилось ждать два года после регистрации (с 1986 года срок был увеличен до пяти лет). Беженцы из Восточной Европы первоначально были освобождены от этого. Вместо этого искателям убежища могли приказать выполнять общественные работы за 1 марку в час – десятую часть того, что зарабатывал немецкий рабочий в то время. Языковые курсы были отменены. Родители лишились пособий на детей, а другие пособия были заменены услугами в натуральной форме. Беженцам было запрещено готовить себе еду, и они должны были есть то, что было в меню в определенные часы в столовой, независимо от того, была ли это свинина и был ли Рамадан. Чтобы ускорить принятие решений, коллегию трибунала заменил один судья, а количество апелляций было сокращено. Юридическая помощь практически отсутствовала, а адвокатам, которые пытались давать бесплатные консультации, коллегия адвокатов угрожала штрафами. И, наконец, всего через пятнадцать лет после гордого закрытия лагерей иностранцев министры с такой же гордостью открыли новые региональные лагеря.

Теперь все просители убежища были собраны в лагерях, включая тех, кто до этого успешно нашел частное жилье. Даже люди, которым спустя годы был предоставлен статус беженца, должны были вернуться в эти лагеря, если хотели находиться вместе с женами и детьми, несмотря на то, что те приехали присоединиться к беженцу, а не просить убежища. Прибывшим из Афганистана, Шри-Ланки и других неевропейских стран теперь требовалась предварительная виза, и авиакомпании наказывались за перевозку кого-либо без нее (даже если путешественнику позже предоставлялось убежище) – это стало широко распространенной европейской практикой. В течение нескольких лет Восточный Берлин служил запасным ходом. ГДР организовала прибыльное предприятие по предоставлению убежища в разделенном городе, позволяя африканцам и азиатам приземляться в аэропорту Шёнефельд, а затем переходить в западный сектор, где они просили убежища. Угроза экономических санкций закрыла в 1986 году и эту лазейку¹¹⁷.

Политика предоставления убежища превратилась в оружие против экономических мигрантов. Поскольку запрет на найм гастарбайтеров провалился, теперь министры хотели, по крайней мере, остановить приток искателей убежища. С моральной точки зрения это был скользкий путь, поскольку в глазах политиков и средств массовой информации почти каждый беженец оказывался коварным мигрантом, приехавшим в Германию, чтобы получить часть ее богатства и благосостояния. Министры откровенно рассказали о своих мотивах. В июле 1980 года губернатор Баден-Вюртемберга Лотар Шпет – тот самый христианский демократ, который проводил кампанию за солидарность со странами “третьего мира” и принимал “людей в лодках”, – доложил Федеральному совету министров (Bundesrat), какой результат принесла его стратегия: отказ от разрешения на работу снизил количество просивших убежища в его земле с 5 тысяч до 1400. Размещение их в лагере еще больше облегчит ситуацию. “Причина проста, – объяснил он. – Турки больше не едут в Баден-Вюртемберг, потому что больше не получают разрешения на работу и не могут приезжать к своим знакомым, а вместо этого должны отправиться в сборный лагерь для беженцев [Sammellager]”¹¹⁸.

Конечно, не все лица, ищущие убежища, признавались беженцами. Большинству всегда отказывали – таких была 47 тысяча в период с 1976 по 1980 год. Почти половина из них выехала добровольно; 2 тысячи были депортированы. Большое количество ушло в подполье – 44 % в Баварии в 1989 году. Проблема заключалась в том, что, сдерживая “фиктивных” беженцев, новый режим терпел неудачу и с “настоящими”. Жертва преследований вряд ли придет в посольство Германии просить визу на глазах своих мучителей. А те, кто добирался до Германии, страдали от бесчеловечных условий в центрах сильнее, чем экономические мигранты. Вторые могли вернуться домой, первые – нет.

В 1983 году глава европейского отдела УВКБ ООН посетила несколько центров для беженцев. Она получила отчеты из их офиса в Бонне, но “трудно было представить, насколько плохи условия на самом деле… не видя их своими глазами”. Центр в Хирземюле располагался в симпатичном здании старой школы в Гессене, но во всех остальных отношениях был типичным примером: он находился “в нескольких километрах от ближайшей деревни… полностью изолированный, без местного транспорта… с поломанной мебелью”. Преставителя УВКБ ООН поразило “состояние полного уныния” афганцев и эритрейцев, которых она там встретила. За все время пребывания там их лишь однажды посетил священник. Другой связи с внешним миром у них не было. Она выслушивала рассказы об “их страданиях и панике по поводу своего будущего” и беспокоилась об “опасности для их психического здоровья и снижения способности интегрироваться в общество, которого они научились бояться и которому научились не доверять, поскольку оно отвергло их и уничтожило их человеческое достоинство, но в котором они должны оставаться, поскольку им больше некуда идти”. Как она отмечала, ограничения на их свободу передвижения, наряду с обязательными общественными работами, вероятно, являются нарушением как Всеобщей декларации, так и Европейской конвенции о правах человека. Представитель УВКБ ООН отметила, что во Франции и Швейцарии доля иностранцев выше, а число просящих убежища сопоставимо или больше, но там, тем не менее, предлагают языковые курсы и позволяют просителям убежища работать¹¹⁹. Это был резкий отчет. Министр внутренних дел оперативно отреагировал, отменив запланированную встречу с Верховным комиссаром. Последующая проверка УВКБ ООН центров, организованных немецкими властями, была столь же разоблачительной.

Сдерживание оказалось недальновидной политикой как для беженцев, так и для местных жителей. Будучи изолированными и страдая от безделья, беженцы впадали в депрессию или набрасывались друг на друга. Местное население, в свою очередь, было напугано и становилось более враждебным, чем когда-либо, и убежденным в том, что просители убежища ленивы, живут за их счет и представляют опасность для безопасности их женщин. Для интеграции тех, кто после многих лет ожидания наконец получил признание в качестве беженцев, а также для многих, кто получил отказ, но кого “терпели” и не выселяли, это была заранее запрограммированная катастрофа.

Сдерживание сопровождалось основанным на еще больших ограничениях подходом судов. Что считать “политическим” и что называть “преследованием”? В то самое время, когда беженцы со всего мира бежали из мест, где государство прекратило свое существование, Федеральный административный суд ужесточил определение “преследования” как политически мотивированного со стороны организованного государства¹²⁰. Тамилам, спасавшимся от насилия в Шри-Ланке, было отказано в убежище на том основании, что “условия гражданской войны” не являются “политическим преследованием”. Мусульманам-ахмади, пострадавшим от погрома в Пакистане в 1974 году и опасавшимся репрессий как религиозное меньшинство в случае их возвращения, также было отказано – в данном случае потому, что они предположительно столкнулись только с юридической и экономической дискриминацией. По мнению конституционного эксперта, критерии становились настолько ограничивающими, что “вероятно… даже у евреев, участвовавших в восстании в Варшавском гетто, не было бы шанса получить у нас убежище”¹²¹. Потребовалось указание Конституционного суда о том, что религиозная дискриминация может считаться политическим преследованием¹²².

С 1986 года немецкие суды также игнорировали основания, возникавшие после первоначального бегства, за исключением случаев, когда это являлось продолжением прежней оппозиционной деятельности. Это, опять же, противоречило Женевской конвенции, защищавшей людей, которые могли выехать в качестве экономических мигрантов, но в итоге оказывались в положении беженцев в принимающей стране (“sur place”), например, из-за последующей смены режима на родине. Иногда лица, ищущие убежища, становились политически активными после своего бегства, чтобы предоставить ценные доказательства, которые принимающая страна требовала от беженцев; другие делали это, чтобы создать риск преследования там, где его не было. Какими бы ни были их мотивы, с точки зрения международного права важнейшим критерием было наличие у них “обоснованных опасений преследования” по возвращении. Вместо этого немецкие суды сделали процедуру проверкой на благонадежность.

Курдам и другим лицам, подвергшимся пыткам со стороны турецкого военного режима, было отказано, поскольку пытки были “нормальным” явлением в Турции и следы истязаний не обязательно были связаны с политическими мотивами. Жертвам коммунистических государств такие доказательства не требовались. В вопросах информации о ситуации в стране суды, как правило, полагались на министерство иностранных дел, которое, в свою очередь, принимало за чистую монету то, что его союзник по НАТО говорил о своем уважении к закону и порядку. Вместо того чтобы исходить из интересов отдельного беженца (как требовали и Конституция Германии, и Женевская конвенция), суды рассматривали убежище с точки зрения государства – с трагическими последствиями. В 1983 году, столкнувшись с угрозой депортации, Джемаль Кемаль Алтун, критик турецкого режима, выбросился с шестого этажа Федерального суда в Берлине и разбился насмерть.

В тот год число просивших убежища упало ниже 20 тысяч. Вопрос о том, насколько велика в этом заслуга концентрационных центров, остается спорным; в конце концов, в начале 1980-х годов число беженцев сократилось вдвое во всей Европе. Однако политика предоставления убежища осталась навсегда. Фотографии людей, спасающихся от глобального кризиса, в новостях имели обоюдоострый характер. Они вызывали сочувствие, но также разжигали опасения, что Западная Германия будет “наводнена” иностранцами. Каждая европейская страна убеждала себя, что ее система социального обеспечения сделала ее избранной для угнетенных людей со всего мира. На самом деле большинство беженцев оказались перемещенными лицами в соседних странах Африки и Азии. Однако в руках сенсационных СМИ и политиков-популистов Германия была на грани превращения в современный Ноев ковчег для остального мира.

На карту был поставлен уже не “фиктивный” искатель убежища, а само право на убежище. Когда число беженцев снова начало расти (74 тысячи в 1985 году), лидеры христианских демократов Баварии, Берлина и Баден-Вюртемберга стали рисовать апокалиптические сценарии: страну “наводнят” миллионы людей, если правила предоставления права на убежище не будут изменены. Бывший председатель Конституционного суда предупредил, что необходимо будет принять “миллиард китайцев”, если принудительная политика одного ребенка на семью будет квалифицирована как преследование¹²³. В 1985 году три федеральных земли перешли в наступление: они предложили давать временное убежище (с двумя проверками через два года – каждая для подтверждения того, чтобы необходимые требования все еще выполняются) и распространить определение “явно необоснованных” заявлений на случаи, когда люди бежали от военных конфликтов или общих кризисов. Либералы в коалиции Коля поначалу сопротивлялись, но, когда федеральные выборы 1987 года были уже не за горами, в итоге отказались от своих возражений. Никакого “временного убежища” (Asyl auf Zeit) не будет, но другие положения нашли отражение в новом законе. Растущие антимигрантские настроения затрагивали партийную политику. Министр внутренних дел Гессена от социал-демократов отверг любые изменения в конституционном праве на убежище как “бесчеловечные” и “слепые к истории”. Это не помешало ему и его коллегам в Гамбурге и Северном Рейне-Вестфалии договориться с министрами CDU о том, что поляков, которым было отказано в убежище или которые не подали заявку на него, следует высылать обратно: если высылают обратно турок, то чем лучше они?¹²⁴ Обе больших партии лихорадило от принципов послевоенного режима предоставления убежища, который гарантировал эмигрантам из коммунистических стран терпимость к их пребыванию. Только “Зеленые” хотели предоставить убежище беженцам, спасающимся от гуманитарного кризиса.

Распад советского блока вызвал две новые волны мигрантов в Западную Германию. В первой были поляки и югославы – в 1988–1989 годах они составили около 100 тысяч просителей убежища, вдвое больше, чем выходцы из Турции, Ирана и Шри-Ланки. Вторая группа включала людей с немецкими корнями из Советского Союза, Румынии и Польши. В 1988 году 200 тысяч так называемых Aussiedler прибыли в Западную Германию. Два года спустя их число достигнет пика в 400 тысяч человек.

Как этнические немцы они были гражданами и имели автоматическое право остаться. Тем не менее они тоже не смогли избежать ксенофобской реакции, поскольку каждая сторона натравливала своих “хороших” мигрантов на “плохих” мигрантов других. Христианские демократы защищали привилегированный статус Aussiedler, “Зеленые” и SPD оспаривали его. Оскар Лафонтен (SPD), красный “Наполеон Саарский”, который проиграет Колю на выборах 1990 года, осмелился спросить, не должна ли “экзистенциальная потребность чужака” иметь приоритет над тем фактом, что у кого-то “был немецкоязычный предок сколько-то поколений назад”¹²⁵. Даже среди старых изгнанников сострадание имело пределы. “А зачем вообще нам нужно принимать так много людей?” – спросила шестидесятидвухлетняя женщина, которая сама была изгнана из Силезии в конце Второй мировой войны. По ее мнению, то, что у кого-то был дедушка-немец, не делало их “настоящими” немцами. Сначала они плохо обошлись с немцами, потом забрали их имущество, а теперь приехали в Германию за новой добычей? “Честно говоря, у меня нет какой бы то ни было симпатии к этим людям, и нет вообще никакой, если они настоящие поляки”¹²⁶. В сознании людей беженец, мигрант и этнический немец слились с “иностранцами”, независимо от юридических и социальных различий¹²⁷.

Линия разлома, проходящая по всему обществу, становилась все глубже. Примут беженцев или нет, больше не было вопросом жизни и смерти только для них самих и переросло в экзистенциальный кризис для их хозяев, немецкой нации. Для некоторых абсолютное право на убежище оставалось отличительной чертой новой Германии после Гитлера: без него Федеративная Республика теряла моральное право на существование. Для других оно означало национальное самоубийство: государство должно было в первую очередь служить интересам своего народа, а затем уже давать убежище чужакам.

Консервативный мэр идиллического городка Фильсхофен-на-Дунае высказался от имени многих разгневанных местных политиков. Он хотел, чтобы беженцев разделяли по этническому признаку и помещали в лагеря сразу после того, как они пересекли близлежащую границу с Австрией и Чехословакией. Все остальное было “преувеличенным гуманизмом” и ущемляло “интересы немецкого Volk”: “Сегодня мы отдаем просителям убежища велосипеды, а завтра – некоторых из наших дочерей”¹²⁸. Города запустили новые автобусные маршруты, чтобы немецким детям больше не приходилось ходить мимо центра для беженцев. В деревне Нойройт на окраине Баварского леса жители не позволили просителям убежища добраться до пустой гостиницы, которая должна была стать их временным приютом.

В 200 километрах к западу, в старом баварском городе Аугсбурге, картина была совершенно иной. В октябре 1989 года лютеранская церковь Святого Иоанна собралась предоставить “церковное убежище” семи молодым людям, бежавшим от военного режима в Бангладеш. Их ходатайства о предоставлении убежища были отклонены судами как “явно необоснованные”, и теперь им грозила депортация; министерство иностранных дел сочло ситуацию спокойной, хотя посольство в Дакке сообщало о сотнях смертей в результате ожесточенных столкновений и предостерегало немецких студентов от поездок. Молодых людей связали с церковью через группу партнерства с “третьим миром”. Некоторые члены общины активно участвовали в группах поддержки просителей убежища еще со студенческих времен в конце 1970-х годов, когда организовывали христианско-исламско-индуистские молитвы и протестовали против политики концентрации; в 1986 году была основана национальная головная организация (Pro Asyl).

Это дело получило поддержку всего сообщества. Добровольцы обучали беженцев немецкому языку, а те взамен готовили для них. Четырнадцатилетний школьник почти каждый день проводил в церкви и болтал с членами общины или играл в футбол. Для домохозяйки средних лет и ее мужа, государственного служащего, этот случай изменил их жизнь: “…когда-то мы были аполитичными прихожанами, а теперь превратились в критически мыслящих граждан”. Женщина-плотник вспоминала, как она изо всех сил старалась не смотреть на “темных мужчин” на площади, потому что не знала, как контактировать с чужаками, – знакомство с этими беженцами научило ее видеть отдельного человека в массе. Пенсионеру вспомнились солдатская молодость и плен, а также собственное бессилие тогда. Для него идея о том, что люди бежали в Германию, чтобы забрать ее богатства, была полной чепухой. Изобилие сделало его сограждан слишком материалистичными. Налоговый консультант и его жена считали, что они стали бы “соучастниками”, если бы проигнорировали тяжелое положение семерых из Бангладеш. Страховой агент сказала, что она не могла не принять участие в судьбе этих людей, потому что “их проблемы голода и социальной несправедливости, в конце концов, вызваны нами и несправедливым распределением благ на нашей планете”. “Не только мы нужны чужим, – подчеркнула она, – нам тоже нужны чужие”. Когда они стали друзьями, она научилась быть более терпимой.

Однако 8 тысяч подписей, поддержки епископа и дебатов в баварском собрании оказалось недостаточно, чтобы заставить власти передумать. Поскольку депортация была неизбежна, в августе 1990 года семерка бежала на север, в Нижнюю Саксонию, в церковь в Хильдесхайме; местный пастор прежде жил в Южной Африке и своими глазами наблюдал апартеид. Еще девять месяцев убежища дали им и их сторонникам время, необходимое для признания все-таки их беженцами в Германии, где они продолжают жить¹²⁹.

Оба немецких общества боролись против того, чтобы жить с “чужими”. Ни одна из стран не считала себя плавильным котлом. Мигранты и беженцы страдали от нападений и проявлений расизма как на западе, так и на востоке. Однако имелись и глубокие различия. Миллионы мигрантов действительно сделали Западную Германию своим домом – в либеральном обществе прекращение найма иностранцев не могло помешать семьям присоединиться к иностранным рабочим, уже находившимся в стране. Дискриминация была широко распространена, но приезжие жили среди местных и преобразовывали районы. Они могли переезжать и менять работу. Мантра о том, что Германия “не является страной иммиграции”, стала подвергаться сомнению теми, кто поддерживает мультикультурализм и ассимиляцию.

В Восточной Германии, напротив, миграция была незначительной, а прибывшие контрактные рабочие и студенты были изолированы, насколько возможно, от местного населения и не могли обосноваться или привезти свои семьи. Встречи с иностранцами были редкими, или их вообще не было, а степень предубеждений и ксенофобии была высокой.

То, насколько по-разному каждая из двух Германий уживалась с чужими среди своих, также увеличивало их отчуждение друг от друга. Когда стена рухнула, восточные немцы начали скандировать: “Мы – один народ”. Но кто будет включен в эту категорию, было еще не известно.

26. “Никогда больше! Поэтому: откажись от военной службы!!” – брошюра с советами для растущего количества отказников по убеждениям, 1970-е гг. В 1982 г. в Западной Германии был зарегистрирован 500-тысячный отказник.

27. Марш протеста людей с инвалидностью и их сторонников во Франкфурте-на-Майне в 1980 г. Активист за права инвалидов Густи Штайнер (в центре) прикрепил к одежде желтую звезду, напоминающую о звезде, которую евреи были вынуждены носить в нацистской Германии.

28. “Живи по-другому, чтобы могли жить другие” – девиз молодых католиков, выступавших за глобальную солидарность и развитие в 1977 г. Западное благополучие представлено здесь в качестве причины бедности в “третьем мире”.

29. Уют, цвет и достаток: домашний интерьер семьи в Западной Германии, 1960-е гг.

30. Социалистическая современность: модели на Лейпцигской ярмарке в Восточной Германии, 1972 г.

31. Добродетель сбережений, как ее представила четырнадцатилетняя участница конкурса ко Дню сбережений в 1956 г. Сбережения восхвалялись как способ помочь индустриальной реконструкции и как средство воспитания дисциплины, жертвенности и бережливости. Для девочки-подростка, однако, это означало возможность накопить на шубу.

32. Миллионный гастарбайтер Арманду Родригеш де Са из Португалии получает в подарок мопед по прибытии в Кёльн в 1964 г. Несколько миллионов мигрантов из Южной Европы и Турции приехали в ФРГ на работу, но принимающая сторона настаивала на том, что “не является страной иммиграции”.

33. Женщины-мигрантки требуют равной оплаты труда в ходе одной из многочисленных стихийных забастовок 1973 г. Их протесты ясно дали понять, что они намерены остаться в Германии. Автозавод Pierburg в Нойсе, Северный Рейн-Вестфалия.